Текст книги "На большой реке"

Автор книги: Алексей Югов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 38 страниц)

62

«Черта с два, – подумал Сатановский. – Донесет, сукин сын, если уж не донес. Хотя, пожалуй, и побоится!»

Неожиданная неудача с устройством своего человека сторожем на электростанции, несмотря на участие «самой» Андриевской, проволочка с Петром Доценко – все это встревожило матерого шпиона и диверсанта. Дело в том, что «хозяин» шифрованной радиограммой предписывал ему как можно скорее оставить берега Волги. Этому Сатановский был страшно рад. В последнее время состоянием своей нервной системы он был недоволен: стал мнителен. Временами ему казалось, что за ним следят. Он ругал себя, старался успокоить, рассеять свои страхи: «Черт знает что! Психом становлюсь! Того и гляди, засыплюсь на какой-нибудь чепуховине!..» Но тут же другой, остерегающий голос начинал шептать в нем: «Позволь, но ты же ясно слышал, как тогда, ночью, в Средневолжске эти двое, что шли за тобой, перемолвились между собой о твоей персоне: «Для ареста – рано!» И тотчас же опровергал свои страхи: «Ну, а разве не могло это – «для ареста – рано» – относиться не к тебе, а к другому?..»

Несмотря на всю свою опытность и еще гестаповскую вышколку, старый диверсант и не догадывался, что он стал жертвой простой ослышки: действительно, за ним шли тогда двое, по-видимому навеселе, но только фраза, испугавшая его, была: «Для ресторана». Только и всего. И не было у них ни малейшего подозрения о том, кто шествует неторопливо в двух шагах перед ними.

Как бы там ни было, Сатановский принял решение убить Доценко: «Надо ликвидировать этого хохла, – может быть, и на самом деле колеблется, еще не донес, – рассуждал он. – Убрать – и пора исчезнуть!»

Конечно, не своими руками намерен был Сатановский умертвить экскаваторщика. Тут опытный диверсант не искал «оригинальных решений»: симбиоз шпиона с уголовниками вполне его устраивал, тем более что Яшка Носач был предан ему и пока жил на свободе.

– Слушай, Яков Данилыч, – сказал он ему, – ты, когда опускал мое письмо в почтовый дверной ящик, не полюбопытствовал, случайно, кому это письмо?

– А зачем мне? Мне дорого то: Ананий Савелыч велел, и все! Я для вас... готов...

– Спасибо, – перебил его Сатановский. – Верю... Ты Орлова, экскаваторщика, помнишь? Ну, того самого, который красную юшку тебе из носу пустил?

Носач угрожающе выругался. Они были одни в домике Сатановского.

– Ой, Ананий Савелыч! – сказал он. – Перестаньте вспоминать об этом – кровь закипает!

– Ну ладно, не буду! – сказал Сатановский. – Я не дразнить тебя, а кстати пришлось. Тот, кому ты письмо опускал, он задушевный друг-приятель этого самого Васьки Орлова. Тоже экскаваторщик. И тоже в знатных ходит. Вот ему было то письмо.

– Жалко, что не знал! – отозвался Яшка. – Васькиному приятелю письма не понес бы, хотя и люблю я вас, Ананий Савелыч.

– Дурак! – возразил, рассмеявшись, Сатановский. – Еще и как понес бы, если бы знал, что я ему там написал!.. От тебя у меня нет секретов! С деньгами стало туговато, Яша, перебой. А этот хлюст, даром что простой экскаваторщик, они с Васькой Орловым по пяти тысяч каждый месяц отламывают!.. Доценко его фамилия.

– Я слыхал про их заработки! – сглотнув слюнки, вставил Носач. – Значит, взаймы попросили? Или должок?..

– Ну, зачем взаймы? А должок... – Тут Сатановский рассмеялся. – Должок за ним один есть! Такой должок, что не расплатиться ему со мной. У меня документики есть про его батьку. Там все его давние художества описаны. Вот я и пишу: поделись, мол, со мною малость деньжатами – ты богатый. А я тебе тот документик отдам.

– Закон! – одобрил Носач. Он жадно слушал Сатановского.

– Ну и вот представь себе, Яша, – продолжал он печально и хмуро, – эта скотина уперлась. Не хочет нам денег давать. Я не тем расстроен, что этот хам денег давать не хочет, Яша. Проживем и без его карбованцев! Тут похуже: раз этот дружок Орлова сразу слабинки не дал, значит пойдет да и «стукнет». Пожалуй, и привлечь к суду нас могут: за вымогательство, дескать.

Этот язык был понятен обоим: «стукнуть» означало донести.

– Не дрефьте, Ананий Савелыч! Только моргните. Я для вас что хотите сделаю. Потому вы есть человек! Могу умереть за вас... А насчет этого... – тут он пояснил жестом, – так мне ведь не впервой. Перо завсегда при мне.

С этими словами он показал финский нож.

Сатановский промолчал.

– Конечно, краше бы «самому Ваське Орлову!.. – добавил Носач с сожалением. – Ну, да ничего... Я не забывчивый!..

На этой именно злобе к Орлову Сатановский зацепил Носача, как щуку на жерлицу, еще в самый первый день их знакомства. Тогда же возникло у Носача какое-то почти нежное чувство к Сатановскому, сопряженное с суеверным почитанием и преданностью. Он в отношении к Сатановскому был в подлинном смысле слова «свой в доску», то есть, человеческим языком говоря, предан до гробовой доски.

Знакомство их состоялось так.

Однажды осенью Ананий Савелович ехал на своем «Москвиче» по горному шоссе правого берега. Дорога там петляет по верху косматых сопок, как где-нибудь в Крыму. На иных поворотах вершины высокого и частого леса, стоящего рядом с дорогою в темных и сырых падях, того и гляди, кажется, коснутся снизу колес. Машина катится как бы по верхушкам деревьев.

На таком извороте перед «Москвичом» Сатановского вдруг вырос человек недоброго вида. Он «проголосовал». Сатановский спокойно остановил машину.

– Подбросить, что ли, куда-нибудь? – спросил он приветливо и отпахнул дверцу. – Никак Гаврюша Носач?

– Угадали. Только Яшкой меня звать, – сумрачно-глумливо отвечал тот.

– А Гаврюша мне больше нравится.

– Чудак вы, видать! Да и вы, видать, бесстрашный, – произнес Носач, усаживаясь на заднем сиденье.

Машина рванулась.

– Почему ж это я бесстрашный? – смеясь, спросил Сатановский.

– Будто не понимаете?

– Дай-ка мне твою руку. Не бойся, не бойся!

Носач положил руку за спинку сиденья Сатановского. Тот, не оборачиваясь, держа левую руку на руле, правой стиснул руку бандита. Носач заорал и привстал.

– Ой-ой! – бормотал Яшка. – Чуть кровь из-под ногтей не брызнула. Силен! Ну, а все-таки от перышка это тебе не защита: я сзади тебя сижу. Ткнул – и готово.

– А зачем тебе меня убивать, когда я друг тебе? Да ведь ты только пугаешь, а сам добряк! Уж если ты того человека не ткнул, который тебе в автобусе...

Яшка хрипло взвыл:

– Ну?! Полегче, как бы худого не было! – Затем, снижая голос, успокоясь, добавил: – Значит, вот где вы меня зазнали!.. Нерадостно. Ну, а с тем парнем мы еще схлестнемся! Только жаль, не узнал я его фамилие. А так не попадался он мне.

– Ты на каком берегу обитаешь?

– Я на левом. В поселке. В Нахаловке. У одной вдовы.

– Вот что! Значит, мы соседи! Ну, тогда понятно, что его не встречал. Он редко на левом берегу бывает. А узнать его фамилию проще простого: Орлов Василий Ефремович, машинист экскаватора номер три.

– Так, так... Ну, спасибо! Попомню.

С этой встречи они задружили. Конечно, это были отношения неравных. Сатановский запросто помогал Носачу деньгами. При этом он ставил ему одно только условие: не совершать ограблений и вообще никакой уголовщины. Не закрывал своих дверей перед ним, хотя опять-таки ставил условие: приходить, лишь когда стемнеет. На деньги своего покровителя Носач приоделся, принял более пристойный вид.

С Носачом Сатановский обращался властно и в то же время попросту. Не проявлял никакой к нему брезгливости. Однако строго-настрого запретил говорить об их отношениях.

63

На обратном пути с ночной смены в мутно-снежной мгле раннего утра на Петра Доценко, едва только он поравнялся с застрявшим на перегоне экскаватором, кинулся с ножом человек.

Петр не растерялся.

По размаху правой руки нападавшего он сразу сообразил, что грозит удар ножа снизу в живот.

Стремительно – ребром левой ладони – он с силой рубанул по руке, державшей нож. Затем, – быть может, в десятую долю секунды, заученно, не размышляя, – он двумя руками до вскрика выкрутил кисть противника. Тот выронил нож.

Тут Доценко с яростной бранью сам ринулся на него. Носач отскочил. Петр был одет громоздко, по-зимнему. На нем были просторные сапоги с войлочным подкладом. Бандит успел отбежать к лесочку шагах в десяти выше тропинки. Там он остановился.

– Слушай, ты! – хрипло заорал он оттуда. – Иди проваливай, куда шел! Я обознался. Не тебя мне надо. А полезешь за мной – уложу.

Петр понял, что ему не догнать бандита. Он быстро повернул обратно под гору, в городок ИТР. Следователь госбезопасности немедленно принял его.

И в ту же самую ночь к Максиму Петровичу Бороздину явился с левого берега инвалид Степа со своей тревогой и опасениями.

– А! – обрадовался старому приятелю Бороздин. – Товарищ Мухин! Проходи, проходи, Степан Гаврилович, раздевайся, сейчас яишенку сготовим... Ну, и того – с морозцу! Только уж сами будем управляться: хозяйка у меня в роддоме... Да, вот какие дела, брат!

– Ну, дай бог вам наследника доброго заиметь! Дочь у вас есть...

Бороздин рассмеялся:

– Да не то есть, не то нету.

– Как так?

– Да уж не Бороздина она. Орлова! Замуж вышла этой осенью.

– Это Светланочка-то? Ой как время-то летит! Давно ли, кажется, девчушкой-попрыгушкой была? Помните, вас на рыбалки все возил по воскресеньям с товарищем Рощиным?

– Ну как же! – И Бороздин вздохнул. – Много с тех пор воды утекло. Теперь уж инженером стала.

Степа приблизился к нему и заговорил вполушепот, таинственно:

– Одни вы дома или нет, Максим Петрович?

– Один как перст! И дочка на котловане и зять на котловане. А что у тебя за секреты? О чем пошептаться хочешь?

Он говорил еще шутливо, но уж сердце у него сжалось: он знал, что такой человек, как старик Степан, не побеспокоил бы его ночью зря, да еще и в стужу, в пургу, с того берега.

Бороздин поднялся и проверил, заперта ли дверь.

– Садись. Говори. Слушаю.

И Степан поведал ему все то, что произошло с ним часа два тому назад в левобережном поселке, что звался Нахаловкой.

Как всегда, вышел он из автобуса на своей остановке и неторопливо поковылял по вытоптанной в сугробах тропинке к своей хате. Было темно. Задувал северяк.

И Степе стало даже приятно, что в этой глуши впереди него – шагах, поди, в двадцати – идет не спеша рослый, плечистый мужчина в шапке с ушами и в меховой куртке. «За таким надежно!» – подумал он и старался не очень отстать от него.

Подходили уже к переулку. На углу забелелся домик с палисадником.

И вдруг Степану послышалось впереди легонькое насвистывание той самой бесшабашно-тоскливой песенки, которую в дни белогвардейского мятежа и Самарской учредилки не только слухом, а и всем истоптанным в контрразведке телом своим запомнил навеки старый волгарь.

– И понимаете, Максим Петрович, – шептал Степан, – вторично ведь услыхал я здесь этот «Шарабан» проклятый. И тоже вот так же, не голосом, а свистом свистел человек. Это когда еще в первое лето здешнее дежурил я со своей моторкой на острове... Ну, тогда я не разглядел этого человека – уплыл он. А сегодня разглядел. И знаю я его: Сатановский, инженер...

Это имя заставило насторожиться Бороздина.

А Степа закончил так:

– Конечно, я понимаю: никому невозбранно. Запрету нет. Свисти что хочешь. Но вот ежели я, к примеру, начну «Боже царя» насвистывать... Что-то это будет значить? С чего это я, советский человек... Ну?! Так же и здесь рассудить: ведь столько лет с того времени прошло! И что-то не слыхал я на этих бережках... Уж памятная мне эта песенка, ребрам моим! Но это еще не все! – продолжал он. – Ковыляю за ним – не упустить бы. Перестал он ее насвистывать вмиг, спохватился, что ли? Открывает калитку дворика своего, входит. А тут же, с другой стороны, мне навстречу другой человек шибко-шибко идет, чуть не бегом! И туда же, в калитку! Носача знаете?

– Знаю, – отвечал Бороздин.

– Он!..

Призадумался и Бороздин.

– Да... да... да... – трижды повторил Максим Петрович. – Это что-то неладно. Какие у него дела могут быть с этим бандитом? Постой! – решительно произнес он. – Сейчас я звякну одному человеку. А ты не уходи. Может быть, вызовет.

И Бороздин позвонил оперативному работнику госбезопасности левого берега...

В эту же ночь в прилегающем к домику Сатановского дровянике была устроена засада, ибо хозяина уже не оказалось дома и на двери висел замок.

Но и утром никто в этот домик не возвратился.

В эти самые часы «Москвич» Сатановского изо всех сил несся по нагорному, пустынному, заметенному снегом шоссе.

Носач и «сторож» были тоже в машине.

Сатановский мчался на аэродром. Оттуда он рассчитывал в тот же день улететь в Батуми.

«Вот только эту мразь приходится волочить с собой! Ну, да недолго: до того лишь поворота!..»

Озябший и измотанный событиями этой ночи, Носач с жадностью хлебнул коньяку из горлышка фляжки, сунутой ему в пути Сатановским.

Это был последний глоток в его жизни...

В Средневолжске Сатановский на одной из площадей пересел в такси и уехал на аэродром. Его спутник проследовал дальше в «Москвиче» Сатановского.

64

«Сторож» был схвачен. Он вел себя с наглостью обреченного. Сам сбросил ортопедический ботинок, придававший его ноге уродливое очертание и заставлявший его хромать. Попросил дать ему «нормальные сапоги», хотя тут же цинично добавил, что ему, дескать, вряд ли удастся износить их.

Матерого диверсанта, «бывалого пиротехника», как называл он себя, крайне удивило то, что до него добрались.

– Ко мне следу не было, – сказал он. – А тот теперь уж наверняка за кордоном. Не поймаете! Я в нем уверен!

Следователь госбезопасности промолчал.

– Да, если бы даже он и был пойман, то не из таких этот человек, чтобы «расколоться», выдать своего напарника, – добавил диверсант.

– А вот скоро, на очной с ним вашей ставке, мы это увидим! – отвечал следователь.

Подобно своему «напарнику» – цинически, дурашливо, с некоторой бравадой – вел себя во время следствия и тот, кого знали на гидроузле под фамилией Сатановского.

На гидроузле кое-кто из строителей хорошо знает обстоятельства этого дела. Само собой понятно, что пока еще не все может стать предметом рассказа.

Вот несколько данных, извлеченных из следствия.

Именовавший себя Сатановским родился в Самаре. Отец его был каппелевским офицером. После гибели отца мать вскоре вышла замуж и переменила фамилию.

Далее судьба этого выродка сложилась так. Окончил институт. Работал инженером в Донбассе. Парень сочился плохо скрываемыми антисоветскими настроениями. Во время оккупации Донбасса остался там и был завербован гестапо. Бежал с гитлеровцами. Однако все было подстроено так, будто его увозят арестованным. Во Львове он был посажен в лагерь смертников. Будучи там, он якобы вел среди заключенных подпольную работу и даже организовал побеги. Ему нарочно дали возможность устроить удачный побег двоим коммунистам-партизанам. И когда Львов был освобожден нашими войсками, эти двое поручились за Сатановского.

В итоге этот предатель очутился на строительстве гидроузла.

– Скажите, – спросил его следователь, – чем объяснить выбор вами именно этого объекта?

Ответ последовал в форме нагловатого полувопроса:

– Неужели только вы одни понимаете, что́ значит десять миллиардов киловатт-часов ежегодно?!

Помолчав, матерый диверсант добавил:

– А главное – престиж!

Следователь сначала не понял его:

– Не понимаю, о каком престиже вы говорите.

– Что ж тут не понимать! – ответил Сатановский, скосив глаза в угол и перекошенным, искаженным ртом выпуская дымок. – Москва на весь мир объявила, да и неоднократно, что этой зимой ГЭС дает первый ток... Ну, если бы... вы понимаете... то пришлось бы чуточку отодвинуть это событие... лет этак на пяток...

Отвечая на вопрос о своих жертвах, о завербованных им и, наконец, о том, чем он руководствовался, заводя подчас назойливо те или иные знакомства, он сказал между прочим:

– А насчет знакомства – что ж тут неясного? Обычное в нашей работе... – Подумав, он усмехнулся и прибегнул для объяснения к одному специальному термину из области георазведки: – От каждого я пытаюсь взять керн!

Керном называется тот маленький столбик исследуемой породы, та проба, которая выбуривается и захватывается пустотелой коронкой бура, извлекаемого затем на поверхность земли.

– Бросьте! – брезгливо остановил его следователь. – Это сравнение к вам не подходит. Не оскверняйте чужую профессию. Стрептококком, заразой льнули вы к каждому, ища слабых, податливых, восприимчивых к заразе!

Сатановский отвернулся и молча пожал плечами. Его увели.

Второго допроса не было. Очная ставка не состоялась: в ту же ночь Сатановский был найден мертвым в своей камере. Под коронкой одного из задних зубов у него спрятан был микроскопический стеклянный шарик с мгновенно умершвляющим ядом.

65

Леночка Шагина пришла, как договорились, на консультацию к Синицыну по «предварительно напряженному бетону».

Завтра ей надлежало сдавать «сопротивление материалов» – один из запущенных ею предметов из-за увлечения танцевальным кружком.

У Аркадия была теперь отдельная квартира.

Его еще не было, но Леночка давно уже привыкла открывать дверь в этих случаях сама, входить и дожидаться хозяина, зачитываясь книгами из его богатой библиотеки.

Аркадий был уже давно не тот, каким знала она его в первые годы по приезде на эти тогда еще пустынные берега. Сошла с него пена энциклопедичности и та кичливость разнообразнейшими познаниями, которая так раздражала в нем и девчат и ребят и за которую его прозвали тогда Брокгауз-Ефрон.

Теперь уже не тем он гордился, что из него всегда можно было вынуть справку и о том, когда погибла Помпея, и скольких лет скончался Тициан, и что сказал Остроградский о неэвклидовой геометрии Лобачевского, а тем, что Лощиногорский дворец культуры был возведен под его руководством и что он, Аркадий Синицын, строил лощиногорскую замечательную баню.

Леночка любила вспоминать, как, заспорив о каких-нибудь именах и датах, далеких от гидростроения, ребята решали: позвонить на первый стройучасток – «Аркашке», и справка, данная им по телефону, считалась решающей.

Теперь подобных справок он уже давать не любил, но зато старые практики-прорабы нередко искали разрешения своих сомнений и споров у «Аркадия Павловича».

Что же касается теоретических его познаний в предметах индустриального института, то редкий из гэсовских «вечерников» не пользовался консультацией инженера Синицына. На это полезное дело его привлек и поставил в порядке комсомольского поручения еще три года тому назад Иван Иванович Упоров.

– Наш профессор! – с чувством и гордости за старшего товарища и признательности к нему говорили о Синицыне «вечерники».

Убедил он и Леночку Шагину усиленно взяться за «обрубание хвостов». Она вначале уныло сопротивлялась этому.

– Ничего не выйдет, Аркаша! Уж очень я запустила – выгонят меня.

– Не выгонят. Мало для тебя общих консультаций – буду в индивидуальном порядке заниматься с тобой. Только захоти! Если решила, я могу переговорить с преподавателями об отсрочке. Они знают, что если я поручился за кого – закон!

И вот уже четвертый предмет из числа «заложенных» должна была завтра сдать Леночка.

Вошел Синицын. Лена сидела в задумчивости, уныло опустив голову.

– Вот те на! – сказал Аркадий. – Оказывается, и Елочка может стать плакучей ивой!

Былая склонность к остротам у него осталась.

На Лену эти его слова, сказанные просто и весело, произвели действие, которого он не ожидал.

– Не напоминай! – как-то страдальчески вырвалось у нее.

– Что не напоминай?

– Ах, ты не знаешь: эти самые слова, что я плакучая ива, она мне сказала.

– Кто она?

– Балерина.

– А-ах, вот как! Ты, значит, все еще не можешь забыть свои мечты о балете?

– Асхат счастливый! Вот исправит ему этот хирург ногу, и поступит он в балетное училище. А мне только и осталось смотреть «Лебединое озеро»...

Синицын особо остро почувствовал любовь к ней. Он давно любил Леночку, но как-то, в силу свойственной ему привычки, что ли, выражал свое чувство уж очень мудрено или шутливо.

Однажды, например, когда она упрекнула его, что из Сочи он ей не написал ни одного письма, а говорил, что дня без нее прожить не может, Аркадий смутился, а потом взял карандаш, черкнул формулу на листке блокнота и подал ей.

– Вот тебе объяснение.

Лена изумленно прочла вслух:

– Не понимаю, что это значит.

– Вспомни.

– Ага! Закон всемирного тяготения Ньютона, – припомнила она. – Ну и что же?

– Вот это и есть... – все более краснея, отвечал Аркадий. – Вспомни, как он звучит, этот закон!

И, видя, что Леночка усиливается вспомнить, он сам подсказал ей:

– Между всякими двумя материальными частицами, – прочел он полушутя-полусерьезно, – действует сила тяготения. Она прямо пропорциональна массам обеих частиц и обратно пропорциональна квадрату расстояния между этими частицами.

– Так! – поняла, наконец, и рассердилась Леночка. – Попросту: с глаз долой – из сердца вон! Чем дальше уехал, тем меньше писем буду писать? Я вот сейчас увеличу тебе квадрат расстояния: убирайся сейчас же и не смей больше подходить!

Он едва вымолил у нее прощение.

Сейчас, взяв Леночку за руку, Аркаша Синицын говорил, утешая ее:

– Леночка! Перестань ты грустить о том, что не могло сбыться! Подумаешь, только и свету в окошке, что балет! Я уверен, если бы ты попала в балетную школу с детства, то из тебя вышла бы прекрасная балерина. Ну, не суждено было стать балериной – будешь отличным гидростроителем. Я так буду стараться для тебя. Ты такая умница. Да мы живо догоним всех. Все хвосты пообрубаем.

– Не буду я гидростроителем.

– Ну, просто строителем. Вот как я, – и Аркаша принялся поэтически расписывать, какое это счастье – строить людям дома, школы, стадионы, детсады и магазины.

– Если бы ты знала, Леночка! Придешь на строительную площадку, когда еще только завозятся материалы, и видишь: груды камня, бревен, цемент, кирпич, какой-то просто хаос! Но вот проходит определенный срок, и уже перед тобой не груды стройматериалов, а стройное, красивое, удобное жилище для множества-множества людей! И все по твоему проекту, по твоим чертежам!

– Я понимаю, – произнесла в раздумье Леночка. – Это счастье! Я всегда любила смотреть, как семьи въезжают в новую, только что отстроенную квартиру. Сколько радости!

– Ну, вот видишь!

Он успокоил, он утешил ее. И до многого договорились они в этот вечер.

– Знаешь, Леночка, – сказал он ей на ухо, понижая голос до шепота, – а дочурку свою, когда она у нас будет, ты уж вовремя отдашь в балетную школу. А назовем мы ее тоже Леночкой. И станет она обязательно знаменитой балериной.