Текст книги "На большой реке"

Автор книги: Алексей Югов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 38 страниц)

35

Девушки котлована, обе смены – уходящая и заступающая, – пестрым, ярким цветником рассыпались на утреннем пригреве, у дощатой будки прорабской.

Среди них одна, на вид лет шестнадцати, резко выделялась своей одеждой: все были в коротких цветастых платьях, она же в синих шароварах и в голубой тенниске.

Орлову почудилось в ней что-то знакомое. Несколько раз он высовывался из окна кабинки и всматривался, но издали признать не мог.

Но вот началась пересменка, он остановил экскаватор, выпрыгнул на песок и быстрыми большими шагами взбежал к прорабке.

И вовремя.

Возле новенькой девушки уже «давал круги» прораб Паскевич.

Это был рыжий, стриженный под машинку, с мослатой головой и веснушчатым лицом рослый детина. Придирчивый и злой в работе, бесстыдный сквернослов – особым наслаждением его было сквернословить при женщинах, – Паскевич изводил девушек котлована. Он считал себя начальством, да к тому же и мужчиной неотразимым, а потому полагал, что может осчастливить каждую.

Вот этот самый Паскевич и кружил сейчас возле новенькой, засматривая на нее то с одного, то с другого бока.

Девушка в лыжных шароварах уже несколько раз, нахмурясь, отворачивалась от него. Но он вновь и вновь попадался ей на глаза и заговаривал.

Наконец, неслышно подойдя к ней сзади, он громко, с подмигиванием проговорил:

– Эх, взял бы да и понес такую корзиночку одной рукой, как с цветами!..

И, сказав это, он поддел пальцами ее связанные кончиками косы. Она отпрянула и гневно оттолкнула его руку.

– Смотрите!.. Я вас!.. – И сжала кулак.

Тут он обошел ее близко сбоку и вдруг внезапно обнял ее и со страшной силой притянул к себе.

– А я ведь думал, что ты...

Но что он думал, досказать ему не пришлось. Его сильно тряхнуло. Он почувствовал, что подошвы его не достают земли. Так было с ним однажды, когда он, сорвавшись, повис на стреле подъемного крана, зацепившись спецовкой.

Теперь он повис не на стреле, а на руке Орлова.

Девушка отбежала. Это была Светлана Бороздина.

Орлов поставил Паскевича наземь.

– Вот что! – внушительно проговорил он. – Я давно до тебя добираюсь. И чтобы в последний раз. А если ты ее хоть глазами тронешь, то... Да ты меня знаешь!

Он отпустил Паскевича.

Паскевич примирительно, но с обидой в голосе бормотал шепелявя:

– Ну, чего ты накинулся? Кто она тебе: дочь, сестра?

– Сестра! – вырвалось у Орлова. И тотчас же он понял, что это хорошо, если Светлану прораб будет считать его родственницей.

Паскевич недоверчиво мотнул головой.

– Дурак ты! – сказал с добродушным презрением Василий. – Если материной сестры дочь, так кто она мне? Понял?

– Двою-рро-одная... – туго ворочая языком, проговорил Паскевич.

– Ну вот, понял-таки! – с угрюмой насмешкой молвил Орлов. – Да, двоюродная. А спрошу как за родную!

С этой встречи все на котловане стали считать Светлану двоюродной сестрой Орлова.

36

По отлогой дороге в котлован съезжались «МАЗы» утренней смены.

– А вот и «мазаи» начинают собираться, – сказала, улыбнувшись, суровая видом и как будто постарше остальных девчат Любовь Кирюшина.

У Дементия Зверева, пожалуй, нет особой деловой надобности стоять сейчас возле этой девушки. Он понимает это, он смущен. Смущена и она. Всегда находчивый, он сейчас ничего не может спросить.

Она прикусывает зубами губу строгого рта, слегка шершавую от ветра и зноя, и молчит. «Ушел бы уж поскорее, а то девчата будут смеяться!» – думает она.

Зверев набирается смелости и на низких, басовых нотках, чтобы похоже было на дружескую шутку, говорит:

– Да нет, Люба, сегодня вы явно чем-то недовольны.

– А почему? – возражает она. – Нет, я всем довольная.

– А отчего у вас эта морщинка меж бровей? – Зверев ногтем мизинца касается своего межбровья.

Она рассмеялась прикрыла губы уголочком повязанного на шее платка.

– А она у меня извеку. Мама – и то иной раз на эту морщинку рассердится, когда я брови сдвину. Ну, говорит, опять собрала всех своих сродников!..

И опять оба смолкли.

«А есть в ней что-то кержацкое», – подумалось Звереву. Он и не знал, насколько близок к истине: Любовь Кирюшина была из старинной старообрядческой семьи.

Ее окликнула Таня Кондрашина, сменный прораб новой смены, и девушка убежала.

Чуть позднее, обходя экскаватор вместе с парторгом котлована, Дементий Зверев сказал:

– Редакция просит у меня очерки-портреты лучших девушек котлована. Я дам сменного прораба Таню Кондрашину.

– Правильно. Девушка замечательная!..

– Затем техника-десятника Лору Кныш...

– Тоже правильно: хорош десятник, да и дивчина неплоха.

– И, наконец, простую учетчицу. Думаю, вот эту самую Любовь Кирюшину... Но ее как-то меньше знаю. Не ошибусь?

И собкор с плохо скрытой тревогой глянул на парторга.

Высоцкий неожиданно загорелся.

– Да вы что? – сказал он и остановился. – Да если бы я поэт был, я бы о такой девушке поэму написал! Ходят, ходят эти чертовы писатели, ищут, ищут образ советской девушки, глядишь, укажут им: вот, дескать, у нас замечательная крановщица Маша Петрова. Ну и пошло! И в «Комсомольской правде» крановщица Маша, и в «Известиях», и в «Огоньке», и в «Советской женщине» – всё крановщица Маша! Черт возьми, да неужели у нас только крановщица Маша одна и работает на стройке! А мимо таких вот Любовей проходят равнодушно: помилуйте, чего ж тут интересного? Обыкновенная учетчица котлована: ставит палочки в блокноте – сколько машин с грунтом ушло... Подумаешь, трудовой подвиг! А между тем... Да нет, я уверен, – перебил сам себя Высоцкий, – что будет она инженером. Будет, вот увидите!.. С таким-то характером!

И вот что узнал о ней Зверев.

Любе Кирюшиной уже двадцать шесть лет. Не замужем. Держит себя строго. Замуж и не собирается.

С парторгом котлована у нее, такой замкнутой и неподатливой на сдружение, возникла благодаря его чуткости и заботе дружба, похожая на ту, что бывает между суровой, домовитой дочерью и заботливым, требовательным отцом.

Узнав, что ее мечта – поступить в вечерний техникум при строительстве, Высоцкий предложил ей свою помощь в алгебре и в геометрии.

Любовь Кирюшина окончила семилетку. Но с тех пор уже многое перезабылось. А жизнь у этой девушки была не из легких.

Однажды Елена Борисовна Высоцкая, жена парторга, спросила у нее, отчего она до сих пор не вышла замуж – такая красивая, здоровая, работящая.

– Ну уж и красивая! – с сердитым смущением ответила она. А помолчав, добавила: – Кто меня возьмет с такой оравой?

– Как! – воскликнула в изумлении жена парторга. – Ведь ты же не была замужем?

Девушка усмехнулась:

– Вот и замужем не была, а ребятишек полон дом привела.

Тут все разъяснилось. Семья Кирюшиных рано лишилась отца. Любе было всего пятнадцать лет. А за нею шли еще двое: брат и сестренка. Мать постоянно хворала. А тут мужа убили на войне у старшей сестры Матрены, и осталась она с двумя ребятишками, совсем маленькими.

– Ну, и куда их? – рассказывала девушка. – Я самая здоровая на работу. Всех в одну избу и собрала, к себе. Так-то легче их подымать, гуртом... Тут не до замужества. Не до женихов. Сватались, конечно... Да зачем же я такую ораву чужому человеку на шею повешу? Хотя бы и приглянулся который...

Елена Борисовна сказала ей на это, что ребятишки хорошему человеку не помеха, если полюбит. Примеров сколько угодно.

Люба ничего не возразила. А, помолчав и «сведя всех сродников», отвечала гордо и холодно:

– Ну, значит, не нашла человека!..

37

В дни бурного перехода на комплексные бригады в большом котловане оставались в нем ночевать и парторг, и главный инженер, и Ваня Упоров.

Не уезжали на ночь и Орлов, и Титов, и Доценко. Да и многие водители самосвалов заночевывали в своих кабинках.

Ночи стояли теплые. Заря сходилась с зарею. А уезжать в городок – это добрых пять километров.

– И никакого тебе жекео, никаких ордеров! – шутили водители. – А квадратных метров – бери сколько хочешь!

– Кубических, кубических надо побольше, а не квадратных! – откликался шуткой на шутку парторг.

Утренняя пересменка на котловане длится час.

Обычно за это время машинисты новой смены, каждый с помощником, бегло осматривают узлы, агрегаты и механизмы своего экскаватора.

Уходящая смена им помогает.

Если все в порядке, то сплошь и рядом на этих пересменках в забое, у экскаваторов и самосвалов, развертывается как бы летучее производственное совещание.

Тут в лицо говорят начальству горчайшие истины. Тут иной раз водители самосвалов и экскаваторщики берут, что называется, друг друга за грудки.

Это котлованное вече.

Но их-то больше всего и любит парторг Высоцкий. Многому он учился здесь.

Одно дело, когда экскаваторщик, бульдозерист, шофер выступает с трибуны, крепко схватясь за ее края, словно за штурвал, а другое дело, когда этот же самый человек выскочит на песок котлована из своей машины с каким-нибудь там колпачковым или торцовым ключом в руке. Яростно им потрясая, выпрыгнет прямо в круг товарищей и кинет им, разгоряченный, «реплику с места».

Тут и о жилье накричатся, и о заработке, и о премиальных, и о барственно-охамевшем каком-либо начальнике, и о лодырях, и о тех, кто «работает налево», и о «туфте» или «намазке», то есть о приписке недобросовестным прорабом кому-либо из водителей лишнего, невыполненного объема работы.

Вот оратор схватывает возражателя своего за рукав спецовки и тянет его за собой в рубку управления. Вот зачем-то оба лезут под экскаватор, ложатся там на спину, и оттуда гулко и глухо, как из погреба, доносятся их спорящие голоса.

Высоцкий и Черняев на пересменке обходят весь котлован, все забои.

– Тише!.. – произнес парторг.

Все останавливаются.

На песчаном откосе, уже ярко освещенном солнцем, в уютной, как печурка, выемке пригрелась и спит Лора Кныш – десятник-техник, работавшая в ночной смене.

Ночью эта девушка не задремлет ни на миг, а вот теперь, на пересменке, когда затих грохот и лязг экскаваторов и самосвалов, она присела отдохнуть, и ее сморило.

– Товарищ Кныш! – окликает ее сменный прораб, инженер Таня Кондрашина, худенькая, с тонким лицом.

Подруга девушкам, ей подчиненным, дома, в общежитии, она строга на работе и всегда называет их по фамилиям с добавлением слова «товарищ».

Сегодня смена выдалась на редкость плохая. И Таня не в духе. Выдача грунта ничтожная: залипание ковша; неполадки с подачей самосвалов; два часа простояли экскаваторы из-за отсутствия электроэнергии, а в довершение всех несчастий усунулся, поломав бревенчатый щит, экскаватор Лоскутова.

Лора Кныш вскочила. Вид у нее был пристыженный, даже испуганный.

– Та сморило!.. – сказала она, зардевшись и закрываясь локтем.

– Да ну, ничего! – сказал Высоцкий. – Смена ж кончилась. Сморит кого хочешь!..

Чтобы не смущать ее, он первым тронулся дальше. Все последовали за ним.

Лора быстро вынула из кармана зеркальце и оправила волосы и тюрбан. Ей горше всего, что заснувшую и заспанную ее видел Орлов. Как и большинство девчат котлована, она была тайно влюблена в него. Таня, дожидавшаяся ее, говорит тоном старшей сестры:

– Ничего. Сегодня дома досыта выспишься.

– Та ни! Уже не высплюсь.

– Что так?

– Та агитатором же меня выбрали! К избирателям надо идти, – сказала Лора.

Девушки догнали обход. И как раз вовремя: главный инженер участка уже вовсю пушил старшего прораба Коржа за утопленный экскаватор. Корж, крепкий, подсадистый, скуластый и рыжеватый мужчина средних лет, в защитном и в брезентовых сапогах, напрасно пытался вставить слово.

Высоцкий не вмешивался. А Черняев желчно кипел.

– Стыдитесь! – кричал он. – Дать утонуть «четверке» чуть не под самой вашей прорабкой!

– Что же я сделаю?

– Что? А щиты, щиты надо было подвезти с вечера, вот что!

У Коржа отлегло от сердца.

– Так, Андрей Александрович, – сказал он, усмехаясь, – ведь он же, собака, под собой переломал весь щит, прямо-таки в щепы измял! Щиты у меня всегда наготове. Как же? Вот сейчас увидите!..

И в это время раздался насмешливо-певучий голос украинки Кныш:

– Та щиты эти! Стильки з их корысти, як з черта смальцю!

Черняев оторопело на нее посмотрел. Рассмеялся, все еще полусердито, и затем пошутил:

– А! Обычная история: виноватых никогда не доищешься. Корж за Кныша, а Кныш за Коржа!..

38

К парторгу и Черняеву в это время просунулся напористый Доценко.

– Ведь вот, товарищ Высоцкий, глядите же, сколько не добираем!..

– Да, вижу, – хмуро и как-то неопределенно ответил парторг. Ему еще не понятно было, с чем пришел Доценко.

К парню он давно уже приглядывался и считал, что у него крепкая хватка, упорство истого украинца и незаурядная смекалка.

Лишь не нравилось ему в этом человеке временами сильно ощутимое стремление выдвинуться. «Ну ничего. У молодых это бывает! В конце концов рвется он вперед самыми прямыми, честными трудовыми путями. А растет парень: только окончил курсы экскаваторщиков, и вот уже помощник машиниста у Титова, скоро сам сядет за рычаги...»

Дементий Зверев тем временем уже вступил в беседу с Доценко и что-то записывал в книжечку.

Доценко усилил голос, чтобы его слышали все:

– Я вот что говорю. Смотрите, как у нас теряется полезная емкость ковша. От пятнадцати до двадцати процентов мертвого груза, бесполезного, катаем туда и обратно каждый цикл! Что из того, что товарищ Орлов, товарищ Елец да и Титов тоже до двадцати четырех секунд цикл сократили, когда...

Тут Черняев перебил его недовольно:

– То есть как это что?!. Вместо сорока пяти – двадцать четыре секунды. Это дело великое! Не понимаю, чего ты хочешь.

– Да я не отрицаю... – замялся Доценко и, чувствуя, что сам себе напортил этим выпадом некстати, замолк.

Высоцкий негромко сказал Черняеву:

– Погоди, Андрей Александрович, не сбивай парня. Ну, ну, продолжай, Петр!

– Так вот я и говорю, что мы триста кубов за одну смену только теряем из-за этого налипания, – с каким-то сумрачным видом продолжал Доценко и несколько раз посмотрел на экскаваторщиков и водителей, ища у них поддержки.

Орлов, скрестя на груди руки, улыбался и слушал спокойно.

Зато злился и фыркал Титов.

– Черные глины! – угрюмо прогудел парторг.

– Пускай! – горячо возразил Доценко. – А мы изменим положение ковша. Стенку поставим вертикальнее. Это раз. Затем: тоньше ее надо сделать. Зачем нам здесь, на мягких грунтах, такую мощность стенки? Ну, зачем? Не скальные ведь грунта!..

– Правильно, – сказал Высоцкий. Он все пристальнее всматривался в комсомольца.

Экскаваторщики и водители сдвинулись теснее и тоже внимательно слушали. А Доценко продолжал, подойдя к ковшу и обводя его рукою:

– Зубья надо укоротить. Примерно вот так... Налипание от этого уменьшится. А емкость ковша увеличить. Я подсчитывал: сделать надо новый ковш не на три, а на четыре и три десятых кубометра. И всех «Уральцев» срочно переоборудовать на такие ковши.

Он смахнул ладонью крупный пот, выступивший на лбу.

Высоцкий благожелательно щурился на него.

– Ого, какой ты! – сказал он. – Уж он и ковш сменить хочет! А что на это наш «Уралец» скажет?– он кивнул на экскаватор.

– Не осердится, – поняв шутку, отвечал Доценко. – Наш «Уралец» трехкубовому ковшу на верность не присягал.

– И это правильно, – согласился парторг.

– А еще, – продолжал увереннее и веселее Доценко, – не только отвеснее сделать стенку ковша, не только тоньше, а еще и хорошенько отшлифовать. Значит, устранив налипание, мы уже выиграем триста-четыреста ‚кубов за смену, а увеличив емкость, еще тысячу триста – тысячу четыреста кубов. И это только на один экскаватор!..

И наконец-то вмешался Орлов, ревниво и недоброжелательно:

– Ну, знаешь ли, Доценко, пока ты там собираешься над моим «Уральцем» эти самые шутки вытворять, мы с ним и безо всякой смены ковша до двух с половиной тысяч нагоним. Я и моя бригада!– сказал он и отвернулся.

Его тотчас же поддержал Титов:

– Да разве только одно залипание ковша губит нас? Что там говорить!..

Вмешался парторг:

– Правильно. Дело не только в этом. Уж если на то пошло, то мы, руководство участка, прежде всего повинны в том, что у нас скверная организация работ. Это главное. Но об этом партбюро уже основательно подумало: весь котлован переходит на комплексные бригады. Однако, товарищ Титов, залипание, запрессовка ковша сырыми грунтами – это далеко не частность. Надо уметь предвидеть. Мы с вами работаем на тяжелых, глинистых почвах. Уже после первого яруса, примерно на глубине пяти-шести метров, видите, что получается! А когда мы опустимся на нижние отметки? Считаю, что Доценко полностью прав. Мы его поддержим!..

Орлова это взбесило. Сдерживаясь при Высоцком и Черняеве, он, однако, презрительно сощурился на Доценко и, покачивая головой, сказал так:

– Знаем, что ты умен, Петр. Я тебя хаять не хочу. Я сам тебя обучал. Ну, так вот что, умная голова, глянь-ка ты сюда!

С этими словами Орлов взял Доценко за рукав и повернул так, чтобы тому виден был угрузший в мокрой, вязкой глине экскаватор Лоскутова.

И все невольно повернулись в ту сторону.

Могучий стальной экскаватор теперь стоял накренясь, словно припав на перешибленную лапу.

Бревенчатый щит, брошенный в грязь под его гусеницы, казался отсюда настилом из спичек, изломанных, торчащих грязными концами куда попало, вдавленных в землю.

– Чуешь? – только и сказал Орлов, сурово взглянув на Доценко.

Тот промолчал.

– Чего молчишь? – промолвил Василий, усмехнувшись. – Теперь ты воочию видишь, в чем бедствие наше: экскаваторы тонут в этой чертовой глине. Учти: сто шестьдесят пять тонн – десять тысяч пудов! Так хотя бы и со всех экскаваторов старые ковши поснимали, а твой навесили, все равно же эти чудища, они тонуть будут. Видишь: их никакой шит не держит! Вот ты где бы, голова, покумекал, а то – сменить ковш!..

39

В большой комнате двухэтажного стандартного дома три кровати: Орлова, Титова и Старостина. Доценко с женой занимали комнатку поменьше.

Василий Орлов сейчас один в комнате. Он сидит за общим письменным столом, покрытым исчерченной чернилами газетой, и напряженно думает, бормочет вслух, вычисляет.

– Да-а!.. Чертовы эти щиты!.. – бормочет он. – Ну, ясно: дерево он крушит. Значит, железо, сталь. Так, так... Но стальные-то щиты – они и от своей собственной тяжести так угрузнут, что потом и не выдерешь их!

На полу, поодаль от стола, на громадном листе фанеры лежит большая груда глины из котлована. Чтобы эта глина не высыхала, Василий, окончив опыты с нею, прикрывает ее мокрыми тряпками: как в мастерской у скульптора.

На фанере и на письменном столе сверкают разной ширины стальные пластины и целый набор весовых гирь.

Откинувшись на стуле, Орлов думает. Вот если он увидит это в своем воображении, тогда все пойдет на лад. Но в том-то и дело, что не видится! Нет, должно быть, без этой проклятой высшей математики здесь не обойтись!.. Сколько же вычислений? Кулибин, говорят, без нее обходился. Да в том-то и дело, Вася, что ты не Кулибин... Итак, среднее удельное давление... Но вот ковш врезался в забой, забрал грунт... Ведь в этот момент давление-то гусениц на подошву забоя еще больше возрастет! А как это высчитать? Теперь: какой прочности, какой толщины делать эти стальные маты-щиты?.. Опять загвоздка!..

Из кухни сквозь стенку доносится мягкое бухание валяемого на столе теста. Это жена Доценко, недотрога Галя, воспитатель молодежного общежития, затеяла пироги или пельмени.

Этот звук теста невольно уводит мысль Орлова к вязкости почвы, к цеплению ее частиц: «Любопытно, как скажется резкая разница в нем? Ведь и вязкость грунта у нас не одна и та же в разных частях котлована в разную погоду!»

Орлов отодвинул кресло. Подошел к зеркалу шкафа и тщательно осмотрел себя. Повязал галстук, заправил рубашку, подтянул ремешок.

Жена Доценко не только их троих, но и все вверенное ей молодежное мужское общежитие держала в струне. А надо прямо сказать, пареньки тут перебывали со всячинкой.

Она была сибирячка. В Омске окончила педтехникум.

Было в ней нечто от врожденного педагога. Двадцатилетние парни бросали недокуренную папиросу, как школьники, при одном только ее приближении. Любой из них со всех ног кидался выполнять ее поручения по общежитию.

Первое время, конечно, не обошлось без некоторых поползновений с их стороны.

Но она просто, без аффектаций и нажима, отвадила их.

Орлову она нравилась. Он чувствовал, что и он ей приятен. Но у них были ровные и дружеские отношения, не больше. Иной раз это удивляло самого Орлова. В шутку он прозвал ее Бугримовой.

– Бугримова и ее тигры! – сказал он, когда, возвращаясь из котлована, они увидели Галину возле общежития, окруженную парнями. Она говорила им что-то своим негромким, грудным голосом, а они, как мальчишки, готовые мчаться по поручениям учительницы, вытянули шеи и кивали головами.

В ее общежитии не смели «выражаться».

Захватив со стола гирьку и стальные пластины, Орлов у порога в кухню спросил, можно ли войти.

– Да что ты, Вася! Входи, конечно: ведь это ж общая кухня, – отвечала Галина Ивановна.

– Ну, как же! Ваша лаборатория.

Галина месила тесто, еще вязкое, подсыпа́ла в него муки. Полные руки ее были в тесте.

Среднего роста, крепкая, с чуточку монгольским разрезом глаз. И строга, строга, а брови выщипаны в тонкие дуги, а чулки с контурной пяткой, а платье, охваченное кокетливым маленьким передником, хотя и немножко старомодное, но изящное, с рядом маленьких блестящих шариков-пуговиц на груди и на подоле.

На затылке толстым жгутом закручены и гладко забраны кверху черные до лоска, как у кореянок, густые волосы.

Она стряхнула тесто с пальцев, забавно расставляя их, быстро обмыла руки в кастрюле, стоящей сбоку, тщательно вытерла и только потом подняла глаза на Орлова.

– Ну, чего тебе?

– Дайте мне чуточку поорудовать над вашим тестом, – сказал Орлов, кладя на стол свой груз.

Галина Ивановна удивилась, но сразу поняла, что это не шутка, что ему это нужно для какого-то дела.

– Ну, пожалуйста, – сказал она, отступая в сторону, – только давай сначала вымою твои гирьки.

Орлов засучил рукава. Подошел к тесту и первым делом бережно поставил на его расплывающийся купол гирьку. Она тотчас же угрузла. Тогда он положил на тесто стальную пластинку поменьше и снова – уже на нее – опустил гирьку. Угрузла...

Он положил самую большую и толстую пластинку. Она лишь слегка вдавила под собою упругую поверхность теста.

Присев на корточки, Орлов опускает на этот стальной поддон гирю. Пластинка еще чуть-чуть вдалась в тесто. И только! А ведь тяжесть двойная... Вот она что значит, площадь-то давления!..

Он ставит гирю то на самый край пластины, то на средину и внимательно смотрит.

– Ну, спасибо, Галя! – говорит он. – Прости, что помешал.

Она протянула руку:

– Дай вымою игрушки твои, а то костюм запачкаешь.

– Да ну, что ты!..

Но, однако, повинуется ей, как и вся молодежь в этом доме.

Вот он снова у себя за столом. Подперев голову, задумывается над листом, который вдоль и поперек покрыт цифрами и грубо начерченными набросками щита.

И снова удельный вес, давление, площадь опоры, вязкость, трение, коэффициенты... Запутался! «А, черт с ним. Вижу, но не могу!.. Вот оно что значит без инженерного-то образования. Нет, видно, не бывать «щитам Орлова»!»

Стук в дверь.

– Войдите.

Пригибаясь под притолокой, входит Высоцкий.

– Ну, вижу, – говорит он, – ты уж покумекал своей головой. Давай-ка в две головы помозгуем!