Текст книги "На большой реке"
Автор книги: Алексей Югов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 35 (всего у книги 38 страниц)
60
Уже отчаявшись когда-либо встретить Игоря, Клава Хабарова увидела его совсем неожиданно: он выходил из аптеки.
Она шла ему навстречу – не мог он, никак не мог не заметить или сделать вид, что не узнает ее: ведь это же всегда чувствуешь!
Нет, он просто был как впросонках – так показалось ей, – и, должно быть, глаза его видели, а разум, сознание ничего не воспринимали.
Вслед ему, когда он, глядя перед собою недвижным, отсутствующим взором, спускался по ступенькам каменного крылечка, выглянула из аптеки женщина в белом халате и покачала головой.
А он шел и шел – мертвенным, ровным шагом, никому не уступая дороги, в каких-то видениях наяву.
Задетые им встречные сперва оборачивались сердито, но, взглянув на него, тоже, как та женщина в белом халате, хмурились и качали головой.
По-видимому, его принимали за пьяного.
Но Клава, она-то видела, знала, что он болен. Некоторое время она шла за ним по пятам: она боялась, как бы кто не обидел его такого.
«Неужели он гибнет? – в скорбном отчаянии думала она. – Не переживу я этого, нет!.. Что же мне сделать, чтобы спасти его? Неужели мать, такая образованная, так любит сына – и не замечает, что ее сын душевно болен?»
И Клава приняла решение: «Пойду к ней, пусть всмотрится в него. Еще можно спасти его: это с ним так недавно. Какие-то приятели приучили его, должно быть, к дурману, и это отразилось на его рассудке. Поклянусь ей, что уеду отсюда навсегда, пусть ее мальчик меня забудет, только бы не помешался он, только бы стал как прежний Игорь. Боже, как я люблю его!»
Взойдя на крылечко, нерешительно позвонила. Ей открыла домашняя работница Андриевских; осмотрев, спросив, кто она такая, сказала, что сейчас узнает, «дома она или нет».
«Дома, конечно! – подумала, дожидаясь, Клава. – И зачем только они так врут?»
Августа Петровна пришла в ярость: «И здесь она меня преследует, эта хамка!.. Скажите, Марфуша, что для нее меня никогда нет дома!»
Такой ответ и услыхала Клава через цепочку.
Через час Клава была у Бороздина. Она выплакалась дорогой и теперь могла хоть немного говорить спокойнее.
– Максим Петрович, вы когда-то просили меня быть с вами, как с родным отцом. Я пришла, как дочь... несчастная. Горе большое у меня: Игорь заболел. Понимаете, он такой стал, как вот люди с ума сходят. Я видела таких в психиатрической колонии. А я ничего, ничего не могу сделать. Какая я несчастная!
– Успокойся, успокойся, Клава, я тебе помогу. Но как же все-таки так получилось. А родители что смотрят?
– Я думаю, когда он делается такой, то он уходит из дому, скрывается у кого-нибудь... Родители! Отец вечно на работе. Только тем и живет. А мать... Она только об одном беспокоится, одного только боится, как бы Игорь не женился на мне. Я ходила к ним, но она дальше порога и не пустила меня. А я сама не хочу этого «замуж». Только бы спасти его... Помогите мне!
Клава заплакала навзрыд.
– Да, дело трудное, но, может, тебе кажется только, что он болен? Ты же не врач!
– Да разве нужно быть врачом, чтобы заметить, когда любимый человек болен? И самое страшное, что он болен душевно. Он так изменился.
– Ну что ж, Клава, я тебе дам отпуск. Распоряжусь, чтобы тебе дали машину. Съезди в Средневолжск: там есть хороший врач-психиатр. Я ему предварительно позвоню, а может быть, он сюда приедет. Но вот как быть с Игорем? Захочет ли он поехать к врачу?
– Я его буду умолять. Бывают еще минуты, когда он ко мне относится по-прежнему.
С этого дня Клава стала искать встречи с Игорем. Но дни проходили, а его все не было. Однажды, подстерегая его, она сильно перемерзла и шла домой, не видя белого света.
Стала открывать дверь, но она оказалась открытой. Клава вздрогнула, вошла в комнату и увидела Игоря. У него был свой ключ от ее комнаты. Уже самый приход к ней показывал, что он был в состоянии просветления. Он говорил, что стосковался по ней, что любит ее и только ее одну.
И Клаве удалось уговорить Игоря поехать с ней в Средневолжск к врачу. За рулем сидела она. Врач-психиатр – какой-то особой душевной мягкости и проникновенности высокий худощавый старик – сказал Клаве, что у Игоря хроническое отравление кокаином. Положение, однако, не запущенное, и можно обойтись без помещения в больницу. «У больного, – сказал он, – к счастью, очень сильное желание избавиться от своей пагубной привычки, и это я считаю первым залогом успеха. Но это еще не все. Обязательно нужно дать его мозгу постоянную «загрузку» увлекательной для него работой. А затем необходимо, чтобы возле него постоянно находился человек, который бы всей душой был ему предан».
– Я думаю, что такой человек у него есть, – сказала Клава. И психиатр даже не подумал, что она говорит о себе.
Первое, что сделал Игорь, вернувшись в Лощиногорск, – это было письмо матери и отцу, где он решительно заявил, что намерен поступить на работу, жить самостоятельно и остаться с Клавой. «Мама! – писал он. – Я знаю, что причинил тебе горе. Но иначе я не могу. Не надо нам некоторое время встречаться. Это будет травмой для обоих. Я поправляюсь после нервного расстройства. И мне будет тяжело сейчас встретиться и объясниться с тобой. Прости, мама!»
Игоря взяли на бетоновозную эстакаду диспетчером. И эта работа, мудреная, требующая знаний, сообразительности, работа, которая подчас не оставляет времени и для перекура, по-настоящему захватила его.
Он стал заметно здороветь.
Выполняя предписания психиатра, Клава Хабарова взяла отпуск вне обычного времени – лишь бы всю себя посвятить уходу и надзору за Игорем.
Уже который раз он звал Клаву регистрироваться – она отказывалась:
– Я не хочу, чтобы твои родители думали обо мне плохо. И не хочу я ничем тебя связывать. Разлюбишь – уходи! А я тебя люблю и так.
Однажды мелькнул перед ним Сатановский и уж расставил было издали свои объятия, но Игорь нахмурился и перешел на другую сторону эстакады.
Как-то встретил сына на стройке Николай Карлович и даже не сразу узнал его. Игорь окреп, возмужал и как будто стал выше ростом.
Они радушно поздоровались.
– Игорь, что же ты нас совсем оставил? Мама болеет. Ты бы ее навестил.
– Хорошо, я приду, но только с Клавой.
Андриевский рассказал Августе Петровне о встрече с Игорем.
– Ты знаешь, я его никогда не видал таким радостным. Он обещал быть у нас.
– Один?
Андриевский смутился. Но, не желая огорчать больную, уклонился от прямого ответа:
– Я этого вопроса не уточнял.
Августа Петровна мучилась. Не могла она простить Клаве, что «хамка» оказалась сильнее ее.
– Эта девчонка ухватилась за него. Какую карьеру она мечтает сделать!.. Я не хочу об этом и думать.
Игорь рассказал Клаве о встрече с отцом и что он, Игорь, обещал приехать с нею.
– Нет, я не поеду. Пусть твоя мамаша, если прошло с ней, сама к нам приедет. А нет – так нет! – Клава помнила, ох, как помнила памятный тот прием!
Она уговорила Игоря навестить больную мать одному.
– Только прошу тебя, Игорь, не груби матери. Она меня не любит, я это знаю и не сержусь. Я ее понимаю, ты у нее один сын, она тебя любит и не хочет делить тебя ни с кем. Я не хочу омрачать наше счастье ссорой с твоей матерью.
– Ты один приехал? – этим вопросом встретила его Августа Петровна.
– Один, Клава меня уговорила, чтобы я ехал один. Мама, если бы знала ты, какая она хорошая и как я с нею счастлив!
– Она – Андриевская?
– Нет, она отказалась. Я ее не смог уговорить.
– Да? Странная девушка... Другая бы на ее месте... Ну, а когда мы будем уезжать отсюда... Надеюсь, она тебя отпустит?
– Мама, неужели ты не можешь понять, что меня никто не держит? Я ее люблю и никуда без нее не уеду, пойми, я сам ее люблю.
– Ну, а как ты дальше думаешь жить?
– Что значит «дальше»? Мы живем хорошо, мы счастливы, работаем. Клава начала учиться. Она очень способна к языкам, но английский ей не нравится.
– Боже, какой ты еще ребенок, ну, а если у нее родится кто-нибудь, он чей будет?
– Я тебя не понимаю, мама?
– Она заставит тебя платить ей всю жизнь.
Этого Игорь вынести не мог, он вскочил, хотел бежать, но вспомнил слова. Клавы и бессильно опустился на стул.
Он первый раз в жизни задумался: что же это за человек, его мать? Но откуда ему было знать это!
Андриевская с юных лет никогда не испытывала нужды. Богатые родители, затем – муж. В доме полная чаша. Будучи избалованной и властно-эгоистичной, она и в доме мужа подчинила все своему «кодексу». Если кто смел ей перечить, тот изгонялся из дому: это относилось к работающим у них. Если же ей перечил муж, то начинались такие мигрени, что в доме все замирало: закрывались шторами окна, говорили шепотом, и боже сохрани, упадет что-нибудь внезапно – истерика длилась часами.
Августа Петровна отвоевала в доме полную власть. Не желая вызывать взрывы истерик, Андриевский ни во что старался не вмешиваться. Естественно, что дом свой Николай Карлович очень скоро невзлюбил. Но человек он был строгий и нравственный, и его забвением и убежищем стали работа, творчество, мысль. Приходил он домой поздно вечером, а уходил, когда жена еще спала. К тому же он часто пребывал в длительных командировках, а последние годы жил один на строительстве гидростанции и проводил с семьей только отпуск.
Андриевская из Ленинграда никуда не хотела уезжать. Она любила свой город. Здесь она родилась. Здесь она училась. Иногда она любила уходить на прогулку к Смольному. Игорь гулял под ее наблюдением, а она мечтала о прошлом. «Да, это был мой родной институт, а теперь в это здание я даже войти не могу: «Предъявите пропуск!»
Подруг у нее не было – были приятельницы-партнерши, с которыми она играла в покер. Покер она любила до самозабвения. Ей казалось, что она этим как бы стоит выше обычных смертных.
К покеру готовились, как к торжеству. Это был почти ежевечерний ритуал. После покера устраивался ужин.
Утром после своего кофе «мадам» уезжала либо к портнихе, либо в косметический кабинет, или же в комиссионный. Парикмахер и маникюрша приезжали на дом.
У Игоря была кормилица, ставшая потом его неизменной няней, вплоть до семи лет. Она была человеком преданным и душевно тонким. Она любила Игоря, и ребенок привязался к ней всем сердцем.
Но когда до «мадам» дошло, что ребенок любит эту «плебейку», она уволила ее без сожаления.
В школу Игорь пошел сразу в пятый класс. Его готовили дома, под наблюдением матери. У Игоря не было товарищей – все они были, по мнению матери, недостойны его. Товарищи заменялись книгами и учебой. Учился он всегда отлично.
Андриевская гордилась успехами сына. При каждом удобном случае она «выставляла» его всем, кто к ним приходил. Игорь становился честолюбив и не терпел соперников.
Когда он был на последнем курсе института, по настоянию матери отец отдал в личное распоряжение Игоря «мерседес».
Как-то Игорь уговорил студентов своей группы заехать к ним после экзамена. Андриевская встретила их надменно-холодно. И когда они ушли, она сказала Игорю: «Ты думаешь, что нужен им ты? Им нужен твой «мерседес» и твой роскошный ужин. Их стесняло только мое присутствие, а то бы на столе не осталось ничего! Я знаю этих невоспитанных дикарей!»
Больше Игорь никогда не решался приглашать их к себе, да и уверен был, что они не поехали бы к нему.
Во всем она видела расчет, а что есть любовь в жизни – этому она не верила. И вот теперь эта простая девушка – шофер самосвала – отказывается быть Андриевской. Это ее ошеломило.
Когда Игорь окончил институт, она решила его никуда не отпускать, а поехать с ним к отцу «в провинцию». И здесь она устроила все так, как ей казалось правильным. У нее были здесь и коттедж, и сад-оранжерея, и хрусталь, и фарфор, привезенные сюда, дабы удивить всех, кто к ним был допущен. Сатановский, Купчиков, Неелов – эти были допущены. «Это люди общества!» – с удивительным апломбом заявляла она.
«Не хочет она понять, что есть люди чистые, светлые и любящие», – думал Игорь. Он подумал о Клаве, о своем таком неожиданном счастье, и ему бесконечно стало жаль мать. У нее не было, по-видимому, настоящей любви даже к нему, к своему сыну. Были «долг», приличия, «достоинство» в ее понимании: «Привыкай держать себя с достоинством». Разве может она понять их любовь?
«Да, Клава поняла своим любящим сердцем, что мне грозит гибель, и спасла меня. Наша любовь должна спасти маму. Я должен ей простить. Разве она виновата, что не умеет любить и не знает этого чувства?»
От этих мыслей он успокоился. Подошел к матери, обнял ее и поцеловал.
Андриевская ждала бури и негодования, и вдруг...
– Мальчик, дорогой мой, так ты остаешься дома?
– Нет, мама, дом мой теперь на правом берегу, а если ты на меня не будешь сердиться, то я буду приезжать к вам часто. Я тебя очень люблю и хочу, чтобы ты скорее поправилась. Я думаю, что у тебя это скоро пройдет. Ты еще такая молодая, тебе никто не дает твоих лет. Папа кажется против тебя гораздо старше.
– Да, он старше меня на целых двенадцать лет.
– Ну, вот видишь, ты всегда должна оставаться молодой. Ты и старость несовместимы.
Августа Петровна оживилась, повеселела от этих слов Игоря. И они стали тихо и мирно беседовать впервые в жизни. Она только теперь поняла, что Игорь уже взрослый, что он мужчина. Она так привыкла считать его ребенком, беспомощным, всегда нуждающимся, как ей казалось, в ее опоре и опеке. Она собиралась опекать его всю жизнь. Она думала, что он не проживет без этой опеки и часу, а он не только не умер, а... утешает ее!
– Мама, я приду завтра, а сейчас я должен быть дома. Скоро придет Клава домой, мы обедаем вместе.
Августа Петровна нахмурилась, но она не посмела огорчить Игоря. Первый раз в жизни она решила уступить ему. Ей было с ним сейчас так хорошо, и она боялась его обидеть.
Она отпустила Игоря.
С этого времени он часто стал бывать у них. Клава это поощряла и напоминала ему, что пора идти к родителям. Делала она это не потому, что питала какие-либо нежные чувства к матери мужа, а единственно потому, что психиатр, лечивший Игоря, сказал ей, что ему опасны всякого рода душевные потрясения и коллизии.
Мало-помалу Августа Петровна привыкла, что у нее есть невестка, хотя и не узаконенная. Однажды она спросила, почему Клава к ним никогда не приходит.
Игорь ответил откровенно.
– Ну, а если я приеду к вам? – спросила Августа Петровна. – Я не натолкнусь на закрытую дверь?
– Ну что ты! Ради бога, мы так будем счастливы!
Но Андриевская так и не собралась к ним – вплоть до отъезда Игоря с Клавой на Ангару. Лишь тогда она поехала с ними в Средневолжск, на вокзал – проводить их – и даже всплакнула, не забывая, впрочем, тотчас же осушить слезы комком носового платочка.
61
Не успело сердце Галины Ивановны Доценко отойти от той боли и ужаса, которые пришлось пережить ей от безрассудного поступка Асхата, как черное крыло неожиданной беды опахнуло жизнь ее собственной семьи, столь ясную, простую, исполненную мужественного счастья, взаимного доверия и любви.
В одно злополучное декабрьское утро Галина взяла из дверного почтового ящика обыкновенный конверт из оберточной грубой бумаги с надписью «Доценко», раскрыла и стала читать. Тотчас же ей стало ясно, что это письмо Петру, а не ей.
«Друг! – стояло в письме. – Батька твой кланяется тебе. Если не хочешь быть с ним – можешь откупиться, и задешево. Денег не потребуем. Отработаешь!
Ждать некогда. Когда согласен, сделай так. Как пойдешь завтра на ночную смену в каменный карьер, по той тропке, по которой завсегда ходишь, то чуть повыше тропинки, на горе, стоит экскаватор, который перегоняли, да он не дошел. Положь свой ответ под правую гусеницу. И уходи – не оглядывайся. А то раскаешься. Если стукнешь – пеняй на себя, живым тебе не быть!»
Прочла – подкосились ноги. Долго сидела в оцепенении. «Да что же это такое? То ли чья-то злостная, хулиганская шутка, то ли...» И вдруг внутренний голос сказал ей: «Нет! А это значит, что у него, твоего Петра, лежит на совести что-то темное, скрытое и скрываемое от всех и от тебя тоже... Вот что значат эти страшные, глумливые строки, начертанные как бы печатными буквами чьей-то безвестной подлой рукой!..»
Когда пришел Петр, она передала ему в конверте зловещее письмо, а сама так и впилась глазами в его лицо. Она видела, как побледнел он, читая. Ей показалось даже, что он пошатнулся.
И тогда Галина спросила у него, глядя в упор:
– Ну?.. Что это за письмо? Вижу, что неприятное.
Лицо его исказилось. Левая рука его невольным движением прижала борт тужурки, где лежало письмо, словно бы он боялся, что она отнимет его.
– Не надо, Галиночка, – произнес он голосом тоски и мольбы. – Не спрашивай сейчас ничего. После все расскажу...
– Как хочешь! – угрюмо и отчужденно ответила она. – Как хочешь!..
Посидев немного, он оделся в свою охотничью стеганку, взял двустволку и направился к двери. Ему явно ждалось, что Галина окликнет его и спросит, куда он пошел. Он приостановился. Нет! Она даже и головы не подняла от своих бумаг.
Тогда он сам ей сказал – угрюмо, не оборачиваясь:
– Поброжу по горам. Зайчишек попугаю. Устал. Скоро не жди.
И хлопнул дверью.
И тотчас же, едва затихли его шаги, оделась и вышла на улицу Галина. Она бежала к Ивану Упорову. Да! Сколько раз к ней, к Галине Доценко, шли за советом и помощью и девушки и ребята, доверяя тайное тайных, все свои сомнения и скорби, и она щедро, по-матерински делилась с ними тем особым разумом сердца, тем ясновидением участия, которые в глазах многих и многих выделяли ее. «А теперь вот сама не знаю, что мне делать, бегу к Ивану советоваться!»
Упоров призадумался крепко.
– Да-а! – промолвил он наконец. – Этакое письмецо неспроста: гнусный чей-то шантаж. Это несомненно. Но что может быть такого за Петром? Коммунист, на работе душу кладет. И один же из лучших наших вожаков соревнования! Зря, что ли, мы его в Золотую книгу вписали? И ведь я, а тем более ты, уж скоро пять лет, как знаем его... каждый шаг знаем, каждое слово...
И тебя он любит без памяти... Или, случалось, обманывал в чем-либо, скрывал что от тебя? Ну? Бывало так?..
Галина покачала головой:
– Нет, не помню. Не обманывал никогда. Ничего не таил...
– Да-а... Прямо-таки загадка какая-то! Но вот что я думаю, Галиночка, – посоветовал, наконец, Упоров. – Ты не жми на него. Нравственно не жми, понимаешь?.. Я верю в Петра. И ты верь... Пусть раскроется сам. А если нет, так разве он такой тебе и нам нужен? Пускай решает все сам!..
А в эту самую пору тот, о ком они говорили, Петр Доценко, решал. Решил. Никуда, конечно, ни за какими зайцами не пошел он. А прошел Лощиногорской лощиной в густой заснеженный ельник на склоне сопки, с которой виден был как на ладони весь городок, и, наломав лапника на подстилку, прилег, закурил и стал думать.
Страшными были эти думы. Не дай бог никому и никогда таких дум!
Его отец был повешен партизанами Киевщины как староста и агент гестапо. Это все Петр Доценко скрыл. Он скрыл это и при поступлении на работу и когда его принимали в партию. В анкетах писал просто, что отец и мать умерли и что ближайших родственников у него не осталось. Сам он в первый год войны был еще подростком, но остаться с родителями не захотел, а убежал из родного села и примкнул к потоку эвакуированных.
Учился он хорошо, кроме того, обладал большими способностями к освоению механизмов. Приехав на Волгу в тысяча девятьсот пятьдесят первом году, Петр Доценко удачно попал на выучку к Василию Орлову, и тот вырастил из него замечательного машиниста экскаватора.
Теперь, когда он держал в своей руке страшное письмо, он был уже известный всему Советскому Союзу экскаваторщик великой стройки Петр Доценко, коммунист. О нем писали газеты. Его имя стояло в Золотой книге.
Много раз за все эти годы Петр Доценко нет-нет да и спрашивал себя: «А хорошо ли я это делаю, что продолжаю и продолжаю эту ложь? А что, если прийти в райком да так прямо и сказать: товарищи, я соврал, я обманул вас – отец у меня стал предателем, служил оккупантам, и за это его настиг правый и страшный суд народа. Вы знаете меня. Я последнюю каплю крови отдам за Родину и за родную мою партию, которая сделала меня человеком, взрастила меня. Верьте мне, я сам бы, окажись я тогда в этом отряде народных мстителей, своей рукой казнил бы предателя, опозорившего наше имя, нашу семью! Но поймите, с чего началась моя ложь. Я тогда был мальчишкой. Мне было страшно: если я скажу всю правду, то ведь тогда на мне, в глазах всех советских людей, будет кровавое клеймо: сын предателя! И я весь содрогалс, во мне кровь стыла от одной только мысли об этом... А я ведь ничего не хотел для себя, кроме права трудиться самоотверженно, не щадя себя!..
Мне даже думалось иной раз: пусть снова наступит час кровавых испытаний, и тогда я докажу своей смертью на рубеже Родины, что я весь, до последнего вздоха принадлежу народу моему и великой и родной Коммунистической партии. А пока разве не говорят мои трудовые дела, которые вы сами называете трудовыми подвигами, кто я и что я? Да и разве не было сказано, что дети не отвечают за грехи и за преступления отцов? Чем и кому я повредил, скрывая от всех позорную гибель моего отца?!»
Так вот, извилистыми и лукавыми в своем существе, но с внешней видимостью правды рассуждениями в тайниках своего сердца Петр Доценко успокоил свою совесть, уверил себя, что умолчание еще не ложь, и то, что случилось с его отцом, попросту не имеет к нему никакого отношения.
И мало-помалу он привык думать так. А потом и совсем перестал думать об этом. Это было похоже на то, как если бы незаживающую язву в глубинах своего сердца он прикрыл, залепил каким-нибудь пластырем, и она перестала ныть и тревожить его. И вот настал час – час расплаты. Чужая, гнусная, несомненно же вражеская рука сдирает этот пластырь с затаенной, неутихающей язвы в его сердце! «Так и надо тебе, так и надо тебе!» – со злобою на себя самого бормотал он сейчас, и стискивал зубы, и до боли в кулаке стучал по прикладу лежавшего перед нам ружья.
Картины предстоящего позора, одна другой больнее и нестерпимее, вставали перед ним... Вот вызывают на бюро, вот зачитывают его дело – сперва на закрытом партийном, а там и на общем рабочем собрании всего Лощиногорска. Исключение из партии за обман. Вот вымарывают его имя из Золотой книги великой стройки...
А Галиночка, его чистая, вот как первый выпавший снег, и строгая-то, и до муки любимая, – что она скажет со своей гордой, незапятнанной прямизной, Галина Ивановна Доценко, когда узнает, какой недостойный, малодушный человечишка, пошедший на обман партии, был ее мужем?..
«А, пускай!.. Заслужил – и приму весь позор. Но тем гадам, которые могли о нем подумать такое – «отработаешь», – нет, не радоваться им!»
Петр Доценко принял решение твердое и ясное. Ничем не спугнуть врагов. Значит, сегодня же, идя в ночную вахту (а уж время близилось), надо им, этим гадам, дать такой ответ, чтобы они подумали, что он запуган и готов на переговоры. Утром, не заходя домой, сразу же к оперативному уполномоченному: все ему рассказать. Галине пока ни слова.
Он одним могучим прыжком взметнулся со своего хвойного ложа на снегу. Схватил ружье. Оно было заряжено. И он из обоих стволов ринул огненный залп в черное, усеянное крупными звездами небо.
Этой же ночью он положил свой ответ под гусеницу экскаватора, который вследствие аварии уже несколько дней стоял на пути в каменный карьер, на склоне горы Богатыревой.
В записке своей (конечно, тоже без подписи) Доценко писал: «Дайте подумать. Отвечу в среду».
