Текст книги "Шведская сказка"

Автор книги: Алексей Шкваров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 37 страниц)

– Да, наш принц влюблен безнадежно, – понуро думал Курт, выслушивая признания Густава, – а Аделаида Гюс, конечно, полюбит эту голову, напоминающую своей формой редьку, этот скошенный лоб, длинный нос и мясистый подбородок. И будет влюблено смотреть в ваши выпуклые бараньи глаза, ваше высочество. Ах, мой наивный кронпринц, она будет называть вас красавцем, и при этом крутить, как угодно ей. Только где вы возьмете денег, ваше высочество, чтобы подогревать страсть актрисы? У сената, который с трудом выделил средства «на продолжение обучения кронпринца Густава за границей»? Вряд ли сенат одобрит поведение кронпринца. А мадемуазель Аделаида Гюс покинет вас тут же, как закончатся деньги. Кронпринц, вам надо взрослеть и видеть в Париже не его соблазны, требующие огромных трат, а наоборот, возможность получить деньги, чтоб усилить королевскую власть в нашей Швеции.

Но вслух сказал:

– Кто сможет устоять перед обаянием вашего высочества!

– Спасибо, мой друг, что вы меня понимаете! – Густав обнял барона. – Я так счастлив, так счастлив, – восклицал он.

– Вы были бы еще более счастливы, если б знали, к кому кроме вас, еще благосклонна наша Гюс. – усмехнулся про себя Стединк. Пока барону приходилось рассчитывать лишь на себя и собственные связи. Густав ничем помочь ему не мог. Но Стединк верил, он чувствовал великое будущее за кронпринцем. И его, и свое.

– Ничего, придет время, и я проявлю себя, а вы, ваше высочество, вспомните и позовете! – думал барон, наблюдая за любовным томлением принца. – Просто, вы первый раз попали в Париж.

Аделаида и правда очаровала Густава. Это была миловидная блондинка в полном расцвете своей красоты. Особенно хороши были ее вьющиеся золотистые волосы. Она всегда говорила мало, но очень взвешенно выстраивала свои фразы. Они были точны и безукоризненны, порой остры и ядовиты, зато движения ее были плавными и грациозными, как у кошки. Ее осанка и манеры ничем не отличали ее от дам большого света. Никто не слышал ее смеха. Она лишь улыбалась и прищуривала загадочные зеленые (кошачьи) глаза. И в пухлости ее ротика чувствовалась та же звериная безжалостность.

Сегодня вечером, 1 марта 1771 года, принц Густав должен был упасть к ее ногам.

– Глуповат, наивен, доверчив, некрасив, робок, но дичь эта, весьма жирная. – Рассуждала Адель, разглядывая себя в зеркало и расчесывая шикарные волосы. – Сегодня он будет моим. А что некрасив… как там мать говорит, у русских научилась: «С лица ж воду не пить». Это точно.

«Французская комедия» давала в этот вечер представление господина Мольера «Жорж Данден». Наследному шведскому принцу уступила свою ложу графиня Д’Эгмонт. И вот они наедине. Близко-близко друг к другу. По обыкновению она молчала и терпеливо ждала. Густав робел, иногда она чувствовала, как дрожь сотрясала его тело, но принц упрямо не отрывал глаз от сцены. Его не интересовало содержание пьесы, его обуревала одна мысль: согласиться ли Аделаида ответить на его страсть. И вот, набравшись смелости, кронпринц было открыл рот:

– Дорогая…

– Наконец-то. – Раздраженно подумала Адель.

Но в дверь ложи нетерпеливо постучались. Не дожидаясь позволения Густава вошел Шеффер. Принц раздраженно повернулся и начал было, что-то говорить советнику, но тот его не слушал:

– Принц, ваш отец, Адольф Фредерик, скоропостижно скончался. Сенат избрал вас королем Швеции. Отныне вы – король Густав III. Поздравляю ваше величество, и примите мои самые искренние соболезнования по случаю смерти вашего отца. – Шеффер склонился в поклоне.

Густав был в шоке. Он вскочил и в недоумении от свалившегося переводил взгляд с Шеффера на Аделаиду. Куртизанка нахмурилась и принялась обмахиваться веером:

– Черт, – промелькнула мысль, – как не вовремя!

– Дорогая, – наконец, решился Густав и повернулся к ней, но Шеффер опять перебил короля:

– Ваше величество! – Его голос тверд, – нам надлежит немедленно отправиться в Версаль. Я уже договорился, его величество Людовик XV нас ожидает.

– Но, Шеффер, – молодой король нерешительно попытался возразить. Ему очень не хотелось расставаться сейчас с Аделаидой. Смерть отца, конечно, потрясла его, но все это было так далеко от него, а она, она была рядом. Желанная и доступная. Он продолжил, с трудом подбирая оправдание, – уже очень поздно (было около десяти часов вечера), нельзя тревожить короля Людовика. Мне кажется, торопливость не уместна.

– Не уместна? – Шеффер даже вспылил. Он все видел и понимал, что молодого короля сейчас более интересует эта французская шлюха, а не нужды родины. Его речь была безжалостной и полной упреков:

– Ваше величество, меня поражает ваша неосведомленность, ваше не знание того, что известно всему свету. Вот, – он протянул молодому королю бумаги, – взгляните, что прислал своему новому монарху его сенат.

– Что это? – ошеломленно протянул Густав, принимая их.

– Это условия, которые вы должны подписать. Это условия, сводящие на нет всю полноту вашей власти. Это то, с чем вам и вашим друзьям, прежде всего в моем лице предстоит серьезная борьба. И вам сейчас же надо подписать. В противном случае, сенат оставляет за собой право не признавать вас королем. Вот поэтому, вы. Ваше величество подпишите бумаги, и мы немедленно отправимся с вами к Людовику. За поддержкой, за субсидиями, которые нам так будут необходимы в нашей борьбе. – Шеффер проговорил это все на одном дыхании и замолк с трудом переводя дух.

Адель сперва была раздражена, но затем встревожилась:

– Как, Густав еще может и не стать королем? – мелькнула мысль. Она быстро приподнялась со стула и присела в глубоком реверансе:

– Ваше величество, – обратилась она почтительно, – примите мои искренние соболезнования постигшей вас тяжкой утрате. Но умер король, и да здравствует король. Потому примите сердечные поздравления со вступлением на престол. Право, вам надо ехать, ваше величество.

Шеффер подумал про себя:

– Слава Создателю, хоть эта не мешает! – но он ошибался, у Аделаиды были свои мысли на этот счет.

– Дорогая моя, – король склонился и стал осыпать поцелуями ее руки, – я не успел сказать вам все, что у меня в душе, вы идеал для меня женской красоты, чистоты и прелести. Когда я восстановлю в Швеции все свои права, как единовластного монарха, я снова упаду к вашим ногам с просьбой приехать ко мне. И буду молить Бога, чтобы ответ ваш был благоприятным. А сейчас, простите мне действительно надо вас покинуть и немедленно возвращаться в Швецию.

– Что он тянет! – морщился Шеффер, наблюдая за этой сценой. – Нашел перед кем ломать комедию. А Гюс думала о другом:

– Ну вот и заторопился сразу. Совершать революцию поедет. Конечно, сделаешь ты что-то толковое… как же! Долго же ждать мне придется. Как же мне не повезло. Ах, ты черт возьми! – но вслух произнесла голосом полным желчи:

– Для чего вы так безжалостны сейчас ко мне ваше величество?

– Почему? – изумился Густав. Шеффер нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

– Потому что, я глубоко уверена, что если и принц Готский имел некий интерес к одной актрисе, то королю Густаву Третьему она будет совершенно безразлична!

– Как вы жестоки и ко мне и к себе! – король готов был разрыдаться. Но его вдруг что-то, как пронзило. Он отошел в сторону и прошептал:

– Господи, там, в Стокгольме… а я… Простите, – кинул он на ходу и вышел стремглав из ложи. Шеффер бросил многозначительный взгляд на Аделаиду, хмыкнул удовлетворенно и последовал за ним. Актриса в изнеможении опустилась в кресло. Адель была взбешена, она сильно стиснула руки, что они неприятно резко хрустнули:

– Проклятье! – Она привыкла повелевать мужчинами, но заполучить такого и надолго, было ее мечтой. Или, по-крайней мере, получить от него столько, сколько хватило бы до конца жизни. Нет, у нее не было недостатка в возлюбленных, и деньги текли к ней рекой, но все это было мимолетными увлечениями. Мужчины приходили и уходили из ее жизни, рассчитываясь довольно щедро за те ласки, что она дарила им. Среди них встречались и принцы, и князья, и герцоги, но они исчезали насытившись. А деньги имели обыкновение заканчиваться. Ведь Аделаида жила на широкую ногу. Одни туалеты и приемы, что она устраивала, стоили целые состояния. А сейчас промелькнул шанс стать второй Помпадур или Дю Барри. Пусть не в Париже, а в Швеции! И он ускользнул. Это было ее поражение, а к этому она не привыкла. – Ну что ж, милый Густав, мы посмотрим, что еще ждет нас впереди. Мы еще встретимся. Посмотрим, как ты держишь свое королевское слово, а я-то тебе напомню об этом.

В карете Густав совсем обессилел. Лежал, откинувшись на подушки и закрыв лицо руками. Поглядывая на него, Шеффер решил отправиться к Людовику сам.

– Ну его! – думал раздраженно советник. – Толку не будет.

Оставив молодого короля в доме у Кройтца на рю де Гранель, Шеффер поехал к Версаль в одиночестве.

– А где же мой бедный Густав, дорогой граф? – Людовик выглядел взволнованно.

– Он так убит известием о кончине отца, что силы совсем его оставили, ваше величество! – в почтительном поклоне отвечал Шеффер.

– Полноте вам граф, – остановил его король, – оставьте церемонии, прошу садиться, – Людовик сам уселся в кресло и пригласил последовать его примеру. – Я сам чертовски расстроен… Но! Я думаю, что настал именно тот момент, которым грех было не воспользоваться и восстановить все попранное вашим парламентом самодержавие. Я верю в Густава! – король произнес это напыщенно и высокомерно выпятил мощную челюсть вперед. – И… – добавил Людовик, покосившись на приоткрытую в спальню дверь, – он просто очаровал своей обходительностью мою несравненную Мари-Жанну.

– Мы верим тоже, ваше величества, но, – вкрадчиво и осторожно начал Шеффер, – молодому королю нужна помощь. – Советник Густава перешел на шепот, оглянувшись на чуть приоткрытую дверь королевской спальни, – Герцог Эгильон не будет столь расположен помочь ему, как вы, ваше величество.

Людовик посмотрел тоже на дверь ведущую в спальню, кивнул и последовал примеру Шеффера – заговорил чуть слышно, даже вперед поддался к собеседнику. Пришлось и Шефферу сместиться на самый краешек кресла, чтоб быть поближе к королю:

– Я тоже не очень доволен Эгильоном. Шуазель был намного проницательнее и не щепетилен в мелочах. Но… – скривился король, – порой обстоятельства властны и над королями. Ладно, забудем, любезный граф об этом. Вы можете передать юному королю Густаву от меня, что Франция немедленно выделит все запрашиваемые вами субсидии. Завтра же вы получите необходимые бумаги. А Эгильону знать об этом и не следует – Людовик откинулся на спинку, – и передайте, передайте, моему бедному Густаву, самые искренние, самые сердечные соболезнования по его утрате. Король Франции скорбит вместе с ним! – Заключительные фразы Людовик произнес уже вслух и громко.

– Обязательно, ваше величество! – Шеффер уже в низком поклоне прощался с королем. Дело было сделано!

Глава 15. Быть королем, не значит быть Цезарем.

Нет дела, коего устройство было бы труднее, ведение опаснее,

а успех сомнительнее, нежели замена старых порядков новыми.

Никколо Макиавелли.

Одно дело мечтать стать Цезарем, другое – быть им! Подняться на вершину власти и… ощущать полное бессилие. Конституция 1729 года – вот что ограничивало королевскую власть в Швеции. И не важно, что ее автор, увенчанный медалью «за верность и любовь к родине всеобщего признания достоин», обезглавлен был за неудачную войну с русскими . И не важно, что бездетного короля Фредерика , сменил на престоле ставленник России – Адольф Фредерик, дядя нынешней русской императрицы. Он мог царствовать, но не править. Ни-ни. Правящая роль оставалась за сеймами, а в промежуток между ними за сенатом. Король имел право возводить в титул, жаловать дворянство, назначать на чиновничьи вакансии, но… лишь по согласованию с сенатом. Но сенат был не обязан считаться с мнением своего государя. Страну раздирали распри, искусно поддерживаемые русским и французским золотом. Даже те, кто выступал за укрепление самодержавной власти монарха, в действительности думали о своих позициях. Россия подтвердила Абосским миром 1743 года нерушимость образа правления в Швеции, но Франция, но герцог Шуазель, ненавидевший Россию, были против. С одной стороны Россия, с ней вечная союзница Дания, ненавидевшая шведов. Датчанам пообещали Голштинию, как только наследник русского престола Павел Петрович достигнет совершеннолетия:

– Пусть посидят на привязи! – рассудила Екатерина.

На стороне России была и Англия. Торговые интересы туманного Альбиона диктовали необходимость постоянного присутствия на Балтике, и здесь им сильно мешали шведские купцы. А потом, почему бы не насолить французам в отместку за их пакости в Северной Америке.

Ну и как же без Пруссии? Старый хитрый Фриц внимательно наблюдал за всем происходящим на континенте и за его пределами, наигрывая любимые мелодии на своей флейте, сплетавшиеся в его голове в сложнейшие узелки европейской политики, где обязательно присутствовала выгода для него. Даже когда у короля выпали от старости зубы и инструмент пришлось бережно спрятать в бархатный футляр, Фридрих просто уселся в кресле, и подпирая рукой отваливавшуюся нижнюю челюсть, предавался все тем же хитросплетениям.

– А что из этого получиться для моей Пруссии? Неплохо было бы подумать о Померании, что не удалось отбить у шведов в Семилетнюю войну. А пока… пока мы подтвердим России, что выступим поручителями спокойствия в Швеции. Сейчас две сильнейшие державы на континенте – Россия и моя Пруссия. И наш союз – гарант мира во всей Европе. Мы неплохо разыграли польскую карту, вовремя припугнув метавшуюся Австрию войной .

Австрийцы и правда метались, как крысы по всем закоулкам континента, стараясь выгадать что-то и для себя. Постаревшая мегера Мария-Терезия, уступила престол сыну Иосифу, и благочестиво изливала фонтаны крокодиловых слез, оплакивая те потоки крови, что пролились по ее вине. Всю жизнь она ненавидела всех – Пруссию с ее проклятым Фридрихом, так беззастенчиво отобравшим жемчужину Австрии – польскую Силезию, Россию с ее так некстати умершей Елизаветой и оставившей бедную австрийскую империю один на один с кровожадным прусским королем. Ох, эта непонятная варварская страна, вместо того, чтобы быть раздавленной ненасытными полчищами османов, грозящая выбить их даже с берегов Босфора. Но даже ни это бесило дряхлую императрицу, а то, что во главе России, стояла, как и она – женщина! И Марии-Терезии было не выносимо, что нашлась другая, которая превзошла ее саму. Австрии не было дела до северной Швеции – слишком далеко, но нужно урвать хоть что-то из всех интриг – хоть кусок ослабленной Польши, хоть Валахию с Молдавией у Турции.

– Ах, как много пролилось крови! – вздыхала старуха, – но можно пролить еще одну маленькую капельку, лишь бы насолить всем.

Вот в какой внутренней и внешней обстановке вступил на престол Густав III. Ему хотелось быть Цезарем, полководцем и покровителем искусств. Конечно, театра, в первую очередь. Ему хотелось пригласить в Стокгольм великих зодчих и художников, драматургов и философов, композиторов и… актрис. Как хотелось молодому королю превратить свою столицу, нет, не превратить, а сделать ну чуть-чуть похожей на Париж. Но кроме унижения своей королевской власти Густава ничего более не ждало в родной стране. Но он был очень упрям, вот это-то упрямство и дало ему возможность кое-чего добиться! Нужно было начинать ломать все.

Он выступил сам перед сеймом, чем уже нарушил традицию, обычно королевскую речь зачитывал государственный советник.

– Я призываю все сословия прекратить вражду и проникнуться одной лишь мыслью – нуждами нашей страны! Преодоление раздоров возможно лишь единением нации и ее короля!

Это сильно озадачило Россию. Екатерина распорядилась:

– Дать еще денег! Не жалеть, дабы не лицезреть потом в Швеции самодержавие и получить войну с ней посредством французских денег и интриг. Пусть сейм подтвердит удержание в целости шведской фундаментальной формы правления, а во-вторых, отвратит короля и всю шведскую нацию от предприятия и учинения нам диверсии в продолжение войны нашей с Оттоманской Портой.

Густав изливался в искренности своих братских чувств к императрице и клялся в вечной дружбе и любви к русской нации. Одновременно в секретном королевском послании шведским государственным чинам Россия была представлена им, как держава пребывающая в крайнем изнеможении, а потому абсолютно неопасная Швеции, а при том, особое внимание уделялось огромным субсидиям Франции, приписанным пребыванию в Париже самого Густава.

– Пора подумать о престиже Швеции! Россия ослаблена, но она коварна. Теперь у нас есть деньги, займемся флотом и крепостями.

Сделано было главное – в умах поселилось сомнение, а нужно ли существующее умаление королевской власти, если сам король говорит правильные вещи о единстве нации, и так печется о престиже Швеции?

Густав разъезжал по стране, стремясь привлечь симпатии простых шведов. Он запросил сенат о разрешении вместе с посещением Финляндии навестить и свою сестру – императрицу России.

– Шеффер, – обратился он к советнику, – пусть прусский посол Денгоф съездит к послу России Остерману с просьбой употребить все его влияние на наших государственных чинов дать позволение мне посетить Петербург.

– Почему Денгоф? – удивился советник.

– Мы успокоим оба двора. И в Петербурге и в Потсдаме относительно нашего миролюбия. Надо быть хитрыми, мой дорогой Шеффер!

Екатерина хмыкнула:

– Пусть передадут королю, что его приезд мне не противен будет. Токмо сообщит пусть в каком году и в каком месяце быть думает, дабы по крайней мере не двойные нам издержки были, ибо летние приготовления к тому приезду весьма различны от зимних. – Поморщилась, – Однако, на мой взгляд ветрено, имея серьезные хлопоты и голод дома, государю рыскать по чужим краям!

Король зажил в полном согласии с сенатом, но исподволь готовился к перевороту. Нужны были верные и преданные люди. Они нашлись! Выбор короля пал на братьев Спренгпортенов – старшего Якова и младшего Георга. Выступления должны были начаться одновременно на юге, в Скании, и на востоке, в Финляндии. Активность заговорщиков вызвала опасение сената и братьев Спренгпортенов удалили в Финляндию, что как нельзя лучше отвечало их планам. С верными драгунами братья подобрались на шлюпках к стенам Свеаборга, ворвались в крепость, арестовали коменданта и привели гарнизон к присяге на верность одному королю.

– Теперь очередь за Стокгольмом! – воскликнул Яков.

Но, как назло, задул противный ветер и все попытки выйти в море провалились!

Между тем, выступления на юге тоже окончились неудачей. Положение было критическим… И Густав рискнул! С горстью преданных ему людей он захватил арсенал, привлек на свою сторону два пехотных полка. Сенат в отчаяние вызвал в столицу Упландский полк, но король бросился навстречу и пламенной речью обратил солдат и офицеров на свою сторону:

– Шведы! Нам угрожает та же участь, что и Польше! Отчего ее несчастия? От нетвердости законов, от постоянного унижения королевской власти, и отсюда неизбежное вмешательство соседних держав. Нам угрожает Россия, нам угрожает Дания! Я, ваш король, готов умереть для спасения отечества, но не принять недостойного ига в пустой надежде сохранить тень могущества, которую заставит исчезнуть указ из Москвы! Я ваш новый Густав-Адольф! Идите за мной, храбрые шведы!

– Гип-гип, ура! Ура! – проорали в ответ сотни луженых солдатских глоток, в небо взлетели шапки и блеснули на солнце штыки.

– Вот они, мои легионы! – Густав восторженно смотрел на беснующуюся вооруженную массу людей.

***

– Нет, ну что вы скажете! – воскликнула Екатерина, получив известия из Стокгольма, – В четверть часа или еще менее народ лишился и своей конституции и своей свободы.

– Майор Кузьмин, комендант Нейшлота, через Выборгского коменданта доносит, что к присяге приводят лишь к королю, а не сенату и парламенту. – Подсказал Панин.

– Что еще сказывает Кузьмин?

– На шведской стороне, говорит, многие недовольны. Особливо среди офицерства.

– Ежели кто изъявит просьбу к нам переходить – дозволять! Так мой полоумный брат, – усмехнулась, – и вовсе армии лишиться.

***

Двери сената были взяты под стражу, все видные члены противной королю партии арестованы. Стокгольм находился в полной власти короля.

На второй день все принесли присягу королю. На третий день, 21 августа 1772 года, все сословия сейма, окруженные войсками, за двадцать минут выслушали все 57 пунктов новой конституции. Обсудили их и… приняли!

Король имел право созывать и распускать сейм, единолично назначал всех гражданских и военных чинов, свободно распоряжался армией, флотом и финансами, подписывать международные трактаты. Наступательную войну он имел право объявлять лишь с согласия сената, а вот оборонительную – самостоятельно.

Европа затаила дыхание… Что теперь-то будет?

***

Шеффер поспешил к русскому посланнику:

– Мой дорогой граф, – советник взял Остермана аккуратненько под локоток, – король приказал уверить вас, что приобретенная ныне им власть вместо умаления согласия между Россией и Швецией будет служить к его утверждению. И хотя его государство стало теперь намного сильнее, король отнюдь не намерен прямо или косвенно препятствовать всем предприятиям и завоеваниям императрицы Екатерины. – Намек на Турцию.

– Я не премину сообщить об этом в Петербург – усмехнулся Остерман, – однако, – добавил, – есть и другие державы, которые не будут равнодушно взирать на тесную связь Швеции и России. – Намек на Францию. И, – продолжил, – что ж касается завоеваний, то общеизвестна обширность России, не требующая дальнейшего распространения.

– Мой дорогой друг, – Шеффер расплылся в улыбке, – Правда, что наш король находиться в дружбе с французским двором, но в угоду ему он ничего не предпримет противного русскому двору. Да и нынешний министр Эгильон переменил прежнюю политику герцога Шуазеля и так же настроен миролюбиво.

– Жаль, что Эгильон не вступил ранее в министерство, – рассмеялся Остерман, – тогда б и войны с турками не было.

– Вы правы, ваше сиятельство, – согласился Шеффер.

***

– Вот что, господа совет! – объявила Екатерина Панину и Чернышеву за волосочесанием, – никаких деклараций против шведских событий выдавать не будем. Пододвинуть лучше войска к границе, вооружить несколько кораблей и галер.

– Маловато у нас там войск матушка, – заметил Панин.

– А ты прикажи, пускай из Польши несколько полков вызовут в Финляндию. А тебе, граф Захар – Чернышеву, – отправляться с генералом Апраксиным на границу. Самолично все осмотреть. После расскажешь.

– Тебе, князь Никита, – Панину, – объявить всем министрам иностранным, необходимость приготовлений наших вызвана тем, что переворот в Швеции произведен не одним королем, но с помощью враждебной к нам державы – Франции.

– И еще, отпишите-ка в Выборг, и в Нейшлот, тамошним комендантам, пущай усилят поиски на той стороне. Токмо осторожно, не дразнить шведа. Времени прошло достаточно опосля революций шведских, настроение знать надобно. Как оно там у них? Свыклись? Аль нет?

***

– Допрыгался, племянничек! – старый Фридрих был категоричнее всех, – и что мне прикажете теперь делать? Он, что забыл, что Россия, Дания и я сам были порукой сохранения уничтоженной ныне формы правления? Однако, событие уже свершилось, затруднение теперь лишь в том, как отыскать средство, как помочь этому злу. Что он там еще пишет, Генрих? – кивнул король своему брату.

– Он полагает надежду на правоту своего дела, на любовь народа и хочет следовать примеру своего дяди. «Надеюсь, что вы признаете свою кровь?» – вот его слова.

– Молодость… – прошамкал беззубым ртом Фридрих, – я б никому не пожелал оказаться в том положения, в коем Пруссия находилась в Семилетнюю войну.

– Что будем отвечать, ваше величество? Что предпримем? – принц Генрих испытывал гораздо больше симпатий к племяннику, нежели его царственный брат.

– Я не вижу другого средства спасти Швецию, как затеять переговоры. Вот если б Густав отдал мне Померанию, – (не удержался Фридрих), – без которой в Европе и не знали бы о существовании его Швеции, я бы сделал все, чтобы буря утихла. А пока отпишем в Петербург, что если б Густав не свершил переворот, то был бы немедленно убит или заключен под стражу.

***

Но Екатерину не проведешь:

– В таком случае это было бы фамильным делом. Мы бы погоревали и успокоились. Но к несчастию шведская революция имеет другие причины. – Заявила императрица. Однако, более шведских дел ее занимали турецкие. Фокшанский конгресс был сорван интригами Австрии.

– Вот ненасытные! – обозлилась императрица, – дали ж им кусок Польши, так обманули, ироды! Нет, более ничью помощь брать не будем. Вызывайте-ка Суворова из Польши.

***

Узнав о срыве Фокшанского конгресса с турками, прусский король захлопал в ладоши:

– Вот что отвлечет внимание России от Швеции! – а известия из Петербурга, что Екатерина приняла решение оставаться только в оборонительном положении относительно северного соседа, пришел в полный восторг:

– Ах, Генрих, кажется мы избежали вовлечения в войну с племянником.

***

Но и Густав не обольщался на счет своего дяди:

– Он постоянно составляет прожекты о расширении пределов своего государства. Он содержит в мирное время войско более многочисленное, чем то, которое содержал Людовик XIV во время войны. Его взор прикован к Мекленбургу, Шведской Померании, Данцигу, Курляндии и Баварии. – Выговаривал он Шефферу.

Дядя, в свою очередь, не только наставлял племянника, но ставил сразу на место – не зарывайся:

– Пользуйтесь вашим успехом, заботьтесь о восстановлении мира и порядка в вашем отечестве. Но не забывайте, что существует три-четыре державы, которые могут выставить триста или четыреста человек войска. При таких обстоятельствах король Швеции не может иметь притязаний на славу побед и завоеваний.

***

Братья Спренгпортены так и не смогли вырваться из Свеаборга на помощь Густаву – мешал противный ветер. Но, уже после победы короля, явились в Стокгольм победителями и были осыпаны королевскими милостями. Старший, Яков, остался при дворе, а младший, Георг, тридцатилетний молодой человек, получил в командование Саволакскую бригаду. Одаренный, дельный, но болтливый, обладавший непомерными амбициями, Георг Магнус Спренгпортен яро принялся за дело. В самые короткие сроки он создал из финской поселенных полков нечто вроде своей гвардии. Помимо боевой выучки войск, Георг открыл в Саволаксе кадетскую школу, где изучали теологию, историю, географию, иностранные языки – прежде всего финский, а также французский, немецкий и русский, не забывая само собой о военных дисциплинах.

Привыкшее к своеволию дворянство вскоре увидело, чего оно лишилось с переворотом 1772 года. Не далее, как через два года честолюбивый Яков Спренгпортен оставил службу при дворе и удалился в частную жизнь. При этом, поселившись неподалеку от Стокгольма, в течение двенадцати лет бомбардировал короля письмами, полными упреков и порицаний, пока, наконец, умственное расстройство не свело его в могилу.

Младший, Георг, также не особенно долго ладил с королем. Виной было ненасытное честолюбие молодого полковника. Король сколько мог, выделял ему персональные пособия, покрывал долги, но в конце концов терпение Густава лопнуло.

– Я что все свое царствование теперь должен выказывать благодарность тем, кто всего лишь выполнил свой долг? – раздраженно высказался он Шефферу. – Пора дать понять этому Спренгпортену, что милости королевские не безграничны.

Понять-то дали. Восемь лет спустя, король отдыхал на водах в Спа и довольно холодно встретил Спренгпортена, прибывшего туда же в надежде получить новую, более высокую должность, которую по собственному мнению он давно заслужил. Теперь в лице Георга король получил опасного и ожесточенного врага.

Но в целом царствование начиналось для Густава благоприятно. Его имя дало Швеции целую эпоху– блестящая пора в истории шведской культуры. Густавом III была основана знаменитая Шведская академия, та самая, которая в нашем столетии присуждает Нобелевские премии по литературе. Король покровительствовал писателям и поэтам, прежде всего приближенным ко двору драматургам Чельгрену и Леопольду, а также самобытному поэту и барду Карлу Микаэлю Белльману, чьи застольные песни и сегодня поет вся Швеция. С детских лет Густав III был театралом, играл в любительских представлениях при дворе, а впоследствии писал пьесы и либретто для опер, ставил спектакли, набрасывал эскизы декораций и костюмов. Созданный Густавом III в загородном дворце Дроттнингхолм летний театр действует и в наши дни, показывает пьесы XVIII века. В 1773 году в Стокгольме открылась Королевская опера, а в 1788-м – Королевский шведский драматический театр, где ставились, в частности, пьесы, сочиненные самим королем, например, на тему из российской истории – «Алексей Михайлович и Наталья Нарышкина, или Отвергнутая любовь». Интересное название. С большим смыслом. Ведь от этой любви родился Петр Великий! Один из ярких эпизодов эпистолярной дуэли, которую на протяжении всей жизни вел Густав со своей кузиной – Екатериной II.

Однако политический режим в Швеции стал довольно жестким. Необычные для Европы того времени широкие гражданские свободы, в том числе и свобода печати, существовавшие в Швеции в 1760-х годах, были после переворота урезаны. Густав III создал и тайную полицию.

На первых порах, в 1770-е годы, Густаву еще удавалось преодолевать серьезные экономические трудности страны. Во многом этому содействовало введение новой денежной системы, основанной на серебряном риксдалере. Однако в 1780-е годы, к концу которых король в значительной степени потерял доверие дворянства, временную поддержку оказывали лишь иностранные субсидии, главным образом французские. Король слабо разбирался в финансах, он умел лишь тратить деньги. А на вопросы своих советников:

– Что будем делать, ваше величество? Расходы давно превысили доходы по всем статьям нашего бюджета!

– Не знаю! – наивно разводил руками. – Ну, напечатайте еще денег!

А сам судорожно начинал искать выход во внешнеполитических интригах. Племянник Фридриха Великого и величайшего интригана всех времен и народов. Родная кровь, что ни говори! Не раз он подумывал отнять у соседней Дании принадлежавшую той Норвегию, не оставляли короля мысли и о России…

Глава 16. Последнее величество Франции.

Государь не волен выбирать себе народ, но волен выбирать знать,

ибо его право карать и миловать, приближать и подвергать опале.

Никколо Макиавелли.