Текст книги "Шведская сказка"

Автор книги: Алексей Шкваров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 37 страниц)

– Господин капитан!

– Да! – Капитан уже одел перевязь шпаги и уверенно положил руку на ее рукоять.

– Вас ожидают там, – он показал куда-то за спину, – тот молодой фенрик и солдат, что приходили и раньше.

– Хорошо! – кивнул головой Гусман, – скажи – я иду.

Он выбил из интендантства все положенные им деньги, рассчитался с хозяином кабака, выдал причитавшееся своим спутникам, и, поднявшись в седло, коротко бросил Левингу и Хадсону:

– В Ловизу. В ставку. – Фенрик с солдатом безропотно последовали за Гусманом.

Генерал-лейтенант Мейерфельдт только что получил от короля пакет, вскрыв который обнаружил указ о немедленном аресте всех аньяльских конфедератов. Генерал поморщился. Нет, он ни в коем случае, не сочувствовал им, кара была заслуженной, но выполнять полицейские функции… фи!

Капитан Гусман подвернулся вовремя. Внимательно рассмотрев его, генерал удовлетворенно хмыкнул. Уж он-то был наслышан о «подвигах» капитана на русской стороне.

– Этот, как раз подойдет! – решил Мейерфельдт и вслух приказал. – Вам, капитан, как лицу, облеченному особым доверием его королевского величества, я имею ввиду то поручение короля, что было на вас возложено, ныне поручается произвести аресты изменников-конфедератов. Вот список имен. – генерал протянул бумагу. – Здесь около ста человек. Все они особо опасные государственные преступники, с которыми надлежит обращаться по всей строгости законом нашего королевства, арестовать и под усиленными караулами препроводить сперва в Свеаборгскую или Тавастсгусскую крепости, а после, вероятно, туда, куда будет определено свыше. На основании королевского указа вы получите особые документы, подтверждающие ваши неограниченные полномочия.

Генерал поднялся из-за стола и принялся расхаживать по комнате, продолжая речь:

– Я понимаю, что этот приказ не из приятных, и возможно, даже весьма опасен, ибо все те, кто находятся в этом списке, штаб-офицеры, обер-офицеры и даже генералы. Но вы, капитан, – Мейерфельдт остановился перед Гусманом и посмотрел в сурово напряженное лицо капитана, – привыкли встречаться с опасностями и умеете им противостоять.

Гусман молча кивнул.

– Кроме того, вы возьмете себе столько солдат, сколько посчитаете нужным. Дело государственной важности и представляет из себя прямую угрозу нашему королевству и не только ему, но и самой персоне нашего монарха. Некоторые из заговорщиков – генерал продолжил движение по комнате, – призывали открыто к убийству нашего Густава III. Прежде всего, полковник Хестеску и капитан фон Вальк.

Гусман весь напрягся, услышав знакомую фамилию.

– Вот это удача! – мелькнула мысль. – Вальк сам идет ко мне в руки, и расскажет мне все, что я захочу.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство! – капитан склонил почтительно голову. – Я все понял и готов приступить немедленно к исполнению королевского и вашего приказа.

– Похвально, капитан! – Мейерфельдт был несказанно рад, избавившись от неприятного поручения. – Тогда получайте бумаги, и за дело.

Они вели себя по-разному при аресте.

Престарелый генерал Армфельд по-стариковски заплакал, причитая и шамкая беззубым ртом:

– Сколько лет, сколько лет безупречной и верной службы шведской короне! И чем все закончилось? Ведь я говорил им, – пытался он что-то объяснить Гусману, – господа, мы не имеем права так поступать. Ведь…

Но капитан сурово оборвал старика:

– Прошу следовать за мной! И позвольте вашу шпагу!

Армфельд, и так-то сгорбленный возрастом и подагрой, весь как-то сжался совсем в комочек, поник, трясущимися руками отстегнул оружие и протянул его Гусману.

– Следуйте за мной! – Мелькнула широкая спина капитана и два рослых гвардейца слегка подтолкнули вперед опального генерала.

Другие усмехались, передавая Гусману свое оружие, и выходили на улицу с гордо вскинутой головой. Кто-то из них восклицал:

– Да здравствует риксдаг и старая добрая Швеция!

Третьи же выглядели совсем растерянными и подавленными, шептали что-то о пощаде и королевской милости побелевшими губами. Но ни один не выказал ни малейшего сопротивления. Даже полковник Хестеску, самый ярый ненавистник Густава.

Когда капитан явился его арестовывать, он блеснул глазами, также, как и все протянул свою шпагу, и молча вышел из палатки. Лишь на улице, посмотрев на растерянные лица других арестованных офицеров его полка, он, слегка обернувшись к Гусману, сказал негромко, но так чтоб его слышали все:

– Даже если нас всех приговорят к смерти, мы умрем за свободу своего Отечества, а тиран, поверьте, долго не протянет. Не я, так кто-нибудь другой прикончит его!

– Я надеюсь, господин полковник, что мне достаточно будет вашего слова офицера, что вы не попытаетесь сбежать из-под стражи? И мне не придется вас связывать? – Гусман сказал это специально, чтоб в последний момент еще более унизить одного из самых опасных заговорщиков.

– А вы знакомы с таким понятием, как честь, господин тюремщик? – холодно и презрительно парировал Хестеску, отведя взгляд в сторону и обращаясь сейчас в пустоту.

Гусман вспыхнул, и было схватился за рукоять шпаги. Полковник усмехнулся, краем глаза заметив его движение. Капитану ничего не оставалось, как взять себя в руки и умерить пыл.

– Ничего, посмотрим, как поведешь ты себя под топором, на плахе! – подумал злорадно, а вслух произнес, как можно спокойнее – Следуйте за мной.

Кроме старого Армфельда и Хестеску взяли: фон Оттера, Монтгомери, Лейонстеда, Энегиельма, Клингспора, Котена и еще десятки других офицеров. Кой-кому удалось бежать – сочинителю ноты Клику, зятю Спренгпортена – Глазеншерне, Эссену и Ладау.

Одним из последних Гусман арестовывал Валька. Он делал это обдуманно, оставляя себе время на размышления, каким образом получить от капитана нужные себе сведения. Войдя в палатку фон Валька, Гусман отвел глаза в сторону и, внешне оставаясь грубым солдафоном, тем не менее проникновенно, насколько это вязалось с его внешним видом, буркнул:

– Мне очень жаль, господин капитан, но я вынужден выполнить королевский приказ о вашем аресте, хотя, – он добавил, шумно выдохнув (и это было продумано), – мне, как солдату, это не добавляет чести!

– Позволю с вами согласиться. – спокойно ответил Вальк и сам протянул свою шпагу Гусману. – Куда прикажете проследовать?

– Чертова служба! – выругался Гусман и лишь махнул рукой – пойдем, мол.

Он молча уселся в повозку рядом с арестованным, толкнул в спину возницы. Тот стегнул лошадей, и два конных драгуна-гвардейца пристроились по бокам. Некоторое время ехали молча. Гусман вздыхал и досадливо качал головой. Наконец, он решился. Не глядя на фон Валька, негромко произнес:

– Что я могу сделать для вас, господин капитан?

Вальк пожал плечами и промолчал в ответ.

– Подумайте, пока у нас есть время в дороге. Может сообщить кому-то из родственников? Я не тюремщик, я солдат! Оттуда, из крепости, вам вряд ли удастся это сделать. – Гусман продолжал играть роль. Теперь следовало замолчать и дать арестованному время все обдумать. Он так и поступил.

Вальк пока не отвечал. Он изредка искоса посматривал на своего конвоира. Гусман сидел вполоборота, отвернувшись от арестованного, и сосредоточенно смотрел вбок и на дорогу. Он не хотел, чтобы его хищный профиль вызывал неприязнь. Главное, это внушить доверие. Вальк думал сейчас о Хельге. Его сердце сжималось от одной мысли, что теперь его дочь останется круглой сиротой. Нет, он не сомневался, что у своего деда она находится в безопасности и окружена заботой и любовью, но… сколько уже лет его тестю? И что ее ждет после смерти старика? Надо хоть попрощаться с ней. И он решился:

– Скажите, господин капитан, – тихо спросил Вальк, – а что сейчас с русскими? По-прежнему все тихо и ничего не ожидается в ближайшее время?

Гусман кивнул, не поворачиваясь, даже усмехнулся:

– Как будто и войны нет. Даже граница не закрыта.

– А вы… – Вальк замялся было, но пересилил внезапно вспыхнувшее недоверие, – вы не могли бы оказать мне любезность. Если, конечно, она не покажется вам чересчур превышающей ваши полномочия и вашу добрую волю.

– Валяйте! – махнул рукой Гусман, по-прежнему не глядя на Валька.

– Дело в том, что у меня есть единственная дочь, и я хотел бы написать и передать ей прощальное письмо. Моя жена, ее мать, трагически погибла, – Гусман покачал головой, – и теперь, девушка останется круглой сиротой.

– Можете рассчитывать на меня! – твердо сказал Гусман, рассматривая дорогу.

– Но есть одна сложность! – Вальк даже вспотел весь от волнения. Капитан пожал плечами:

– Какая?

– С передачей письма. Дочь сейчас находится у русских, в имении своего деда.

– По мне хоть в Америке! – произнес безразлично Гусман. – если есть точный адрес, отправлю.

– Я буду очень вам признателен! – Вальк весь светился от счастья.

– Не стоит! Я же сказал – я солдат, а не тюремщик! – опять же безразлично ответил Гусман, но внутри ликовал. – Эй, ты! – пихнул в спину возницу, тот повернулся – в ближайшей деревне остановишься у кабака. Хочу горло промочить!

Позднее, усевшись в стороне от Валька, – пускай пишет, не мешать же! – надвинул на лоб поглубже шляпу, чтоб не увидел арестант, как горят глаза его конвоира.

– Как все легко получилось! – думал злорадно.

– Вот! – протянул ему капитан сложенный вчетверо листок бумаги. – Здесь я написал адрес – Хийтола, полковнику Алексею Ивановичу Веселовскому для фрекен фон Вальк.

– Давайте! – грубовато бросил Гусман и протянул руку. Взял письмо и засунул себе за пазуху мундира.

– Благодарю вас! – церемонно склонил голову Вальк.

– Не стоит! – уже в дверях откликнулся Гусман.

Больше ему не зачем было сидеть рядом с арестантом, и привычным рывком капитан забросил себя в седло. Оставалось дождаться весны и повторить все сначала. Но теперь он знал, где и кого искать. Ошибок он не допустит.

Глава 12. Затишье.

«Что может быть отраднее и свойственнее

человеческой природе, чем остроумная

и истинно просвещенная беседа?»

Цицерон

Наступала осень. Все засыпало вместе с природой и успокаивалось. Но судьба приготовила русской императрице еще один удар. Внезапно и очень серьезно заболел адмирал Грейг, как сообщили с флагманского «Ростислава»:

– Болен горячкой с желчью, а на пятый день людей перестал узнавать!

Екатерина всполошилась:

– Немедля медика моего Роджерсона отправить в Ревель, и туда же «Ростиславу» следовать.

Но все было напрасно. Не приходя в сознание, в возрасте 52-х лет, скончался храбрый адмирал. До сих пор причина его смерти остается загадкой. Многие связывают это с нервным потрясением, полученным в результате сражения при Гогланде. Нет, не само сражение так расстроило адмирала, а цепь событий с ним связанных. Бездарная потеря «Владислава» и то, как это было описано в официальных статьях, «как корабль наш при свете полной луны, при ясной погоде, невидимо другими уведен шведами…» очень сильно удручало адмирала. Он даже отказывался надевать пожалованную ему Андреевскую ленту, считая себя недостойным награды. Грейг лишил должности тех, кто, по его мнению, был виновен, но был оскорблен адмиралтейств-коллегией, не утвердившей его решения. Чрезмерное напряжение всех нравственных сил и послужило причиной столь безвременной кончины адмирала. Это была действительно очень горькая и тяжелая потеря для русского флота. Весь дальнейший ход военных действий России против Швеции на море подтверждает это. На смерть Грейга его адъютант Павел Голенищев-Кутузов написал:

Военных звуков шум престань хотя на час!

Дай мне произнести печали томный глас!

Грейг жизнь свою скончал теченье славно;

Он пал, хоть лаврами увенчан был недавно.

Восплачьте вы о нем, о росские сыны!

Вы памяти его сей жертвою должны:

Россию защищал он, жертвуя собою:

Благоразумен, храбр, чувствителен душою,

России посвятил весь век он славный свой.

Он был и человек, и купно был Герой!

Оплакав и отдав последние почести умершему герою, Екатерине теперь можно было вздохнуть от дел собственно военных:

– По весне заново начнем! – решила. – Скоро и светлейший, глядишь с Очаковым разберется, да в столицу приедет. Вместе и подумаем, что с фуфлыгой далее делать будем. А ныне несите мне все бумаги, что кузен мой безумный насочинял, будем возражение ему готовить, да по всем газетам, во всех странах европейских распечатаем. Все несите! И ноту Шлафову, и декларацию королевскую, что из Гельсинфорса Густав рассылал, и ответ Разумовскому. Кто писал их не важно, все под одну диктовку. Знамо чью!

Бумагами обложилась, …и литературный талант Екатерины развернулся во всю мощь. Еще раз все шведское перечитала, усмехнулась:

– При романтическом слоге и надменном красноречии одни неправды, клевета и оскорбления! – И заскрипела пером…

Писала на немецком. Готовые страницы переводили на русский и французский языки. Секретарю Храповицкому поясняла:

– Печатать сию пьесу будем следующим порядком. Каждая страница разделена на две части. На левой – измышления Густава, на правой – мои возражения.

Первым делом напомнила Европе, кому обязан престолом отец нынешнего шведского короля. И то, как русские войска защищали Стокгольм. Не забыла и о мощи России приписать. Сама с собой рассуждала:

– Ишь ты, понаписал: «Россия обременена войной была и терзаема всей ужастностью мора и язвы, внутренне съедаема возмущением…». Во время Турецкой войны Россия платила 800 000 рублей податей, более чем в мирное время. Неурожаи случались, но с голоду, сколь известно никто не умирал! А что чумы касаемо, действительно свирепствовала в разных областях, но число людей против прежних годов прибыло.

Особенно пристально разбирала те заявления, что Густав сделал относительно Пугачева:

– Королю нравился этот бунт и имя разбойничьего атамана ему столь приятно, что он повторяет его раз за разом. Добродетелью считает, что не вступил в союз со злодеем, что не восстал против императрицы, законов государства и правосудия, не стал с шайками воров вешать дворян и знатных граждан, храмов Божьих грабить, городов выжигать и сел опустошать. Напыщен мыслями, что мог нанести гибельные удары. Мерзость сего предприятия не могла никому более вреда причинить, как самому королю! – пригвоздила Густава Екатерина.

– Измыслил, что дескать я писала ему самым гордым и непристойным слогом. Господь свидетель, с 1785 года за перо не бралась, ни одной строки ему собственноручно не писала!

– В интригах обвиняет, коими Польша поделена, Крым покорен и сделалась зависимой Курляндия? – усмехнулась, – От злобы и зависти все! Кому не известно, что беспокойные головы в Польше не давали покоя соседям, не внимали ни словам, не увещеваниям, пока наконец соседи не были принуждены приступить к разделу. От Крыма же несколько столетий одно разорение исходило, пока не превратила я это гнездо разбойников в область империи и тем положила конец всем возмущениям. А про курляндцев… все от негодования королевского, что умыслы его на герцогство провалились. Обещал дворянству местному чины шведских сенаторов, ордена, деньги, лишь бы выбрали брата Карла в герцоги. Ожидали депутации от провинции, а те и не явились и охоты к этому не проявили. Даже напротив!

– А с Финляндией? – подсказывал Храповицкий, трудившийся вместе с императрицей.

– Россия дважды покорила в нынешнем столетии сию Финляндию. И по Абовскому миру уступила обратно до реки Кюмень, вследствие чего нынешний королевский дом получил шведскую корону. – напомнила еще раз Екатерина. – Следовательно, тогда закончились все замыслы о независимости Финляндии. Сим заявлением стараются сбить с пути финнов, но такова ли была признательность и попечение Швеции о них в тяжелые времена. Что-то не припоминает Густав о том, как в несколько лет неурожая, поразившего Финляндию, случился бы великий голод промеж финнов, кабы Россия не открыла им своих житниц…

– Спренгпортеном попрекает, в измене обвинив оного.

– Да! Только запамятовал Густав, что в день вступления генерала в русскую службу, от лица короля Спренгпортена поздравил его же министр, – подумала и добавила, – да и после изъявлял ему самое дружеское расположение.

– И про турок… про союз… – не забывал Храповицкий.

– И про Оттоманскую Порту… – кивнула императрица. – Ссылается на союз с ними в силу договора 1739 года. Только не все земные обитатели забыли, что первым же артикулом Абовского мира, заключенного в 1743 году, объявлены недействительными все трактаты, которые могли быть противны этому мирному договору. Видно, как король сам относиться к соблюдению договоренностей, и как должно понять его уверения в дружбе с 1772 года и его приезды в Петербург и Фридрихсгам. А ныне предлагает себя в посредники! А где беспристрастность – главная добродетель посредника? Он вдруг вспомнил Карла XII и его дружбу с турками. А нынешние турецкие министры и сам султан знают ли, что Карл XII существовал на свете и кто его преемник? Известно только, что тот самый Карл был в тягость туркам, и что они, сбыв его с рук, были очень рады! А ныне требует всю Финляндию от России за убытки. Пусть от Порты получает платеж. За то Россия может от него требовать удовлетворения за все оскорбления, за причиненный вред, за чрезвычайные вооружения и за остановление отправлявшегося на Средиземное море флота.

По окончании двухмесячного труда Екатерина сама заботилась о правильности переводов. Особенно на французский. Ей льстило внимание посланника Парижа графа Сегюра:

– Ваше величество, – низко склонился он перед ней, ознакомившись с «Возражениями». – нота шведского короля и его декларации написаны очень обыкновенным вороньим пером, а то, что я прочел, пером орлиным!

Слова посланника бальзамом пролились на радостную сочинительницу. Но Екатерина выпытывала у Храповицкого, не говорил ли француз еще чего-нибудь.

– Указал на некоторые ошибки грамматического свойства, а также то, что во французском варианте видна немецкая конструкция изложения. – Сообщил секретарь доверительно.

– Ошибки исправить! – приказала. – А что касается остального, так на немецком писано, и должно видеть, что сие есть перевод. Здесь изящества особого не надобно! Раздать брошюру всем дипломатам держав, что с нами пребывают в лучших отношениях, а также разослать в Европу – Гримму, Циммерману, Броуну, Польману и Гинцелю.

– А Англия? – спросил Храповицкий.

Екатерина задумалась ненадолго, потом тряхнула головой:

– Что касаемо английского посланника, устроить так, чтобы экземпляр этой «пьесы» попал к нему как бы случайно!

– Слушаюсь, матушка.

Не все было так гладко и складно в этом сочинении. Кое-кто и заметил:

– Только высокое звание писательницы могло предохранить эту брошюру от публичной критики!

Кое-где и лукавила императрица. Вслух-то порой высказывалась куда более откровенно. Хотя бы о той же Финляндии:

– Да сдалась она мне… Нужны мне ее камни, да болота…

Только закончила занятия литературой, как пришли дурные вести из Копенгагена. Датское войско покинуло территорию Швеции, отступив в свои пределы.

– Хороши союзнички! Верно, что царь Петр никогда особо не доверял им. – Вспыхнула гневом Екатерина. – Канцлер Бернсторф ведет себя, как подданный короля английского, фельдмаршал Гессенский только и думает о том, как дочь свою пристроить за наследного датского принца, а тот, пленен англичанами и восхищен прусской дисциплиной, к нам прилепился лишь для завоевания! Знает, что при союзе с Англией и Пруссией будет во всем им повиноваться. – Всем датчанам крепко досталось от императрицы.

– И эти туда же! – разошлась Екатерина, имея в виду Англию и Пруссию. – Английский министр Элиот поначалу слишком сильно кричал, вступаясь за шведов, а потом, мундир надев, вовсе соединился с Густавом. Это ли не участие в военных действиях супротив России? А Фридрих-Вильгельм II? Считает достаточным, что Густав делает какие-то там шаги к примирению! При том пруссаки тайно готовят вторжение в Померанию, Голштинию и Лифляндию. Устрашить нас вздумали?

Громко хлопнула в ладоши:

– А ну, собрать мне Госсовет! Хочу общее мнение выслушать.

Брюс, Панин, Вяземский, Остерман, Воронцов, Стрекалов и Завадовский высказались отклонить посредничество Англии и Пруссии, согласившись лишь за ведение подобных переговоров с участием Дании и Австрии. Про самого Густава все были единодушны:

– Со шведским королем трактовать не возможно, ибо на его слова и обеты положиться нельзя!

Совет предложил турецкую войну обратить в оборонительную, изготовиться к войне с Пруссией и заключить союз с Францией, а также другими Бурбонскими домами:

– Не унывать, ни бояться не должно: Россия без всякого напряжения имеет 300 000 человек войска!

Осторожный граф Шувалов противился:

– Принимая во внимание тяжелое ныне состояние финансов, новая война будет весьма обременительна для нас. Успокоим Англию и Пруссию теми заверениями, что на шведские земли мы не претендуем, а лишь хотим восстановления прежней формы правления. По Англии, желательно заключить торговый договор, а вот от союза с Францией, связанной и со Швецией и с Турцией следует отказаться, как от вредного нам.

– Этого кого я должна успокаивать? – разозлилась императрица, – Короля прусского? За то, что земли им вернула в 1762 году? За то, что пособие оказала в деле баварском? Буде два дурака не уймутся, – имея в виду королей Швеции и Пруссии, – то станем драться! Графа Румянцева-Задунайского обратить для наступательной войны на Пруссию, чтоб отнять те земли, что я ему отдала!

Неожиданно Шувалова поддержал фаворит Мамонов, до сей поры отсиживавшийся молчком:

– Не следует по моему разумению, прусский двор упрекать в возвращении земель.

– Да что ж это такое! – всплеснула руками императрица, на глазах показались слезы. – Неужели мои подданные, видя обиды чинимые мне королями Пруссии и Англии, не смеют сказать им правды? Разве вы им присягали? Нечто не видите, что чем больше им уступают, тем более они требуют.

Шувалов с Мамоновым потупились.

– Повелеваю! – решила Екатерина, – наскоро потребовать изъяснений от дворов английского и прусского в самых умеренных изречениях. Действия их министров признать пристрастными, а потому отказаться от услуг сих дворов в медиации . Учтиво изъясняясь – показать всем зубы! А сами меж тем к зимней кампании готовиться будем. – За перо взялась. – Циммерману, пожалуй, отпишу, как Густав не перестает меня удивлять – ко всем адресуется – ко французскому двору, к английскому, к испанскому, к прусскому, к штатам генеральным, к королю датскому… Ко всем вместе и к каждому порознь, кроме меня, от которой мир зависит!

Глава 13. Дела семейные.

«День всякий днем вчерашним наставляется»

Публилий Сир

Веселовский с внучкой по-прежнему проживал в Хийтоле. Лето сменилось осенью, багрянцем да золотом наполненной, а там и листочки облетели все, одни ели-сосенки зеленеть остались. Дожди пошли, да все холодало и холодало. Глянь и морозец ударил первый, хрустящий. Ольга уже пообвыклась, по-русски говорить стала совсем чисто. Щебетала все, деда веселила. Так хорошо ей было здесь, после всего, что выпало на долю девичью. Лишь иногда набегала тень на ее прекрасное личико, хмурилась Ольга, вспоминала былое. Да о Пете своем грустила. Полковник отставной Алексей Иванович по первому времени вовсе боялся отойти от внучки – опасался. А после привык – ничего беды никакой не предвещало. Война совсем остановилась, шведы покинули русские пределы, да и наше воинство, гвардия прежде всех, на квартиры потянулись зимние. Но, о кампании будущей не забывали. Готовились. Стали и Алексея Ивановича привлекать к службе. Указ вышел царицын: «Которые старые, да увечные, при штабах находиться можно. Рекрутов обучать, да офицерство молодое». Так было Высочайше сказано. Делать нечего, пришлось и старому Веселовскому в Кексгольм отправляться. Одна забота – как тут внучка без него?

– Да не бойтесь вы, дедушка! – успокаивала его Ольга. – Ну что со мной случиться? Мы ж далеко от границы, война может и вовсе кончилась.

– Коли она кончилась, что отец-то твой, да Петька не приезжают? – ворчал старик. – Ох не верю я этому Густаву!

– Да какому? Королю что ль? – смеялась девушка. – Ну подумай сам, кто он – король, и кто мы? Зачем мы ему сдались?

– Ох, не уговаривай меня, Олюшка, все равно не спокойно на сердце. А вдруг, какую подлость умышлят, диверсию?

– Да далеко мы, дедушка!

– А давеча? Было ж нападение на генерала этого, ну из шведов бывших, Спренгт… Спренг…, тьфу, и не выговоришь.

– Спренгпортена, дедушка. – подсказала.

– Во-во, его самого. Казаки сказывали. Банда целая рыскала в окрестностях.

– Так переловили же их! И потом, опять же, генерал! А мы? Отставной полковник с крестьянами и дочь дворянская. Ну кому мы нужны?

– Эх! – все ворчал Веселовский, но делать нечего собираться стал в Кексгольм. Сперва на пару дней уехал, вернулся, потом на три-четыре, а после успокаиваться стал – видит, что ничего не случилось, и на неделю две стал уезжать. Возвращаясь, жаловался:

– Что за командиры пошли нынче? Нет на них Лександра Васильевича Суворова или хотя бы графа Миниха блистательного .

– Что так, дедушка?

– Да не берегут рекрутов-то! Мало того, что полуживые от голода и холода приходят, больные через одного, вона, все гошпиталя забиты сразу, так нет, чтоб откормить да обогреть сперва, сразу в строй гонят и мучат экзерсисами разными.

– А надо?

– А надо по-человечески! Откормить сперва, да с толком и расстановкой к учению приступить. Стрелять научить, строю воинскому, а не артикулы выкидывать, да прикладами о землю стучать так, что ружья в негодность приходят. А чуть что не так – по зубам, по зубам, несчастных. – горячился старик.

– Ну а ты? – девушке все было интересно.

– А я, офицеров этих нерадивых отстраняю, сам встаю учить, как когда-то Петьку. – Вот этого то и добивалась Ольга. О любимом послушать.

– Ну-ка, ну-ка, дедушка, давай, рассказывай, как вы там с Петькой учились. – и на долгие часы заслушивалась. Веселовскому и самому в радость было по десятому разу вспоминать.

– А как там, с войной-то, что слышно? Скоро окончат? – под конец о новостях спрашивала.

– Вряд ли! – хмурился и головой мотал недовольно старик.

– Отчего так? – удивлялась девушка.

– Войска все прибавляется. Говорили, что зимнюю кампанию хочет начинать императрица. Не угомонился Густав-то, да и пруссаки подлые грозят нашим исподтишка. Мало им в прошлую войну досталось. Туда же.

– Так и так уж зима! Вон все запорошило.

– Не знаю! – махал рукой седой ветеран. – Полководцев у нас нет в Финляндии. Да и на флоте…, был один адмирал бравый Грейг, что побил шведов летом, да и тот помер. – перекрестился. – Флот русский сразу блокаду Свеаборга снял и в Ревель да Кронштадт спрятался. А наши-то генералы токмо меж собой грызутся да лаются. Михельсон с Мусиным-Пушкиным, Спренгтп…, тьфу не выговорить, со всеми обоими. А рекрутов все гонят и гонят. Думаю, по весне опять начнется.

Командовавший Карельским драгунским полком барон Стединк с ног сбился, стараясь хоть как-то подготовить своих солдат к зиме. Магазины отсутствовали, денег не было. Командир бригады Гастфер замкнулся весь в себе и не реагировал ни на какие просьбы Стединка. Приходилось крутиться самому. С офицерами было совсем плохо. Аресты вырвали из рядов Саволакской бригады почти всех, да и в шведских полках дело обстояло не лучше. Бьернеборгским полком командовал семидесятилетний полковник, а в Саволакском – осталось лишь несколько майоров.

– У меня девятьсот человек разутых, раздетых, без чулок и ботинок! А напротив стоит генерал Шульц с 2 500 отличных русских войск! – хватался за голову Стединк. – Как только замерзнут озера, он сможет обойти меня в двадцати местах, и я не смогу этому никак воспрепятствовать!

– Почему они не наступают? – думал про себя Веселов, выслушивая стенания барона.

– Может попробовать собрать провиант в Саволаксе? – спросил Стединка его новый адъютант капитан Георг Карл фон Дёбельн. Предыдушего, майора Егерхурна, пришлось назначить в один из полков, вместо кого-то из арестованных офицеров. Да, последний и не стремился оставаться рядом со Стединком. После своей встречи с королем, майор только и мечтал о том, чтобы как-нибудь перебраться поближе к королевскому штабу. Но, Густав пока что был в Швеции.

– Сия провинция, мой дорогой капитан, всегда удовлетворяла свои потребности из России. И если мы отберем у них последнее, наши финны просто вымрут. Наши солдаты еще ничего, как-то перебиваются, а вот что твориться в Сен-Михеле, у бригадира Гастфера… Конечно, его можно упрекнуть в легкомысленности и непредусмотрительности, но… бедняга совсем сдал после ареста своего лучшего друга инженер-полковника Брунова, открыто примкнувшего к аньяльцам.

Веселов снова увидел того странного шведского офицера, что как две капли воды походил на убитого им в Пуумале. Ныне, незнакомец приезжал в окружении королевских гвардейцев и проводил аресты мятежных офицеров. На этот раз Веселов старательно избегал встречи с Гусманом. Но не выдержал, спросил таки у Стединка:

– Господин полковник! Позвольте вопрос!

– Спрашивай, Пайво. – благосклонно кивнул барон. Он только-только откупорил одну из 50 бутылок «fin Bordeaux» , что прислал ему старинный друг Спарре, и наслаждался ароматом вина, то вдыхая его, то отставляя бокал в сторону и любуясь его багряной прозрачностью.

– Тот офицер, что приехал арестовывать заговорщиков…

– Ну и…?

– Одно лицо с тем, что я убил тогда в Пуумале летом.

– Капитан Гусман? – Стединк с интересом посмотрел на капрала. – Забавно. Я слышал, что их два брата-близнеца. Вполне возможно, Пайво, я уже ничему не удивляюсь на этой странной войне.

Веселов кивнул и хотел было выйти из комнаты, чтоб занять свой обычный пост в сенях.

– Подожди! – остановил его барон. Взгляд его был серьезен. – Вот тебе мой совет, Пайво! Если это так, и ты убил его брата, и (убил совершенно справедливо, заметь), то будь осторожен, и старайся не попадаться ему на глаза. Если он поймет, что ты это сделал, то… – полковник покрутил в руках бокал с вином, – я не уверен, что он не захочет тебе отомстить. А мне очень не хочется лишаться такого солдата, как ты!

– Ну это мы еще посмотрим. – подумал Веселов, выходя из комнаты . – Хотя, полковник прав, капитана надо обходить стороной. Береженого – Бог бережет.

– Эх, Густав, Густав… – задумался Карл фон Стединк. – Сколько всего несуразного в этой войне, вместо устройства магазинов с припасами, мы играли в маскарад, результатом которого стала гибель и ни в чем не повинных женщин, и своих собственных солдат, зато теперь мы пожинаем плоды чьей-то бездарности и безрассудства. Ах, зачем наш король слушал сказки тех, кто ему нашептывал, что война это увеселительная прогулка. И как он сам мог в это уверовать? Теперь у нас мятеж, голод, холод и растянутый фронт против русских, который перекрывать нам нечем. А еще то, что мои солдаты уже два месяца не получали никакого жалованья. Проклятая страна – этот Саволакс!