Текст книги "Шведская сказка"

Автор книги: Алексей Шкваров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 37 страниц)

Убедившись, что Михельсон не предпринимает никаких действий, а корпус фон Кнорринга отправился помогать отступившему перед шведами Реку при Удисс-Мальм, Стединк обрушился на Шульца. Трехчасовой бой закончился великолепной штыковой атакой шведов, захвативших и артиллерию и обоз русских. Но это были последние успехи шведов в эту кампанию.

Остальную армию вел сам Густав III. Со времен Карла XII шведы не видели своего короля во главе войск. Снова шведы почувствовали себя «каролинами» , которым пройти всю Европу – расплюнуть. Они уже дважды разбили русских, и теперь сам черт им не брат.

На пути Густава встал отряд генерала Сухтелена в составе батальона Семеновского полка, сводного батальона гвардейских гренадер, двух пехотных полков – Нарвского и Невского, и эскадрона Псковских драгун. Русская позиция располагалась вдоль речки Скоби, параллельно дороге ведущей к Фридрихсгаму. Фронт позиции прикрывала река, правый фланг позиции – ручей Питно.

Двадцать седьмого июня, около 6 утра, появились шведские колонны. Встреченные артиллерийским огнем, шведы остановились и тоже выдвинули свои батареи. Началась перестрелка.

Густав сам выехал вперед на рекогносцировку. Он накануне усиленно штудировал сочинения Цезаря, его «Галльскую и Гражданскую войны». Бегло осмотрев позиции русских, он заметил:

– Мне все напоминает битву при Фарсале. Только немного наоборот. Также ручей прикрывает правый фланг русских, и здесь же мы нанесем им свой гибельный удар, как это сделал Юлий Цезарь против Помпея.

Генералы промолчали. Смысл битвы при Фарсале им виделся несколько по-другому. Но Густав решил так:

– Шесть батальонов двигаются в обход, к деревне Большая Скоби и атакуют фронт русской позиции, с целью отрезать возможные пути отступления противника. Я же тремя батальонами наношу удар по их правому флангу.

Против трех шведских батальонов стояли три гвардейские роты семеновцев и сводный батальон гренадер. Командовавший флангом капитан Текутьев приказал заранее разобрать мост через ручей и приготовиться к отражению атаки. Появление шведского драгунского разъезда помешало завершить разборку переправы. Шведы спешились и бросились в атаку на команду разбиравшую мост, но были сами контратакованы 1-й ротой семеновцев поручика Бакунина.

– Смять их всех! – Густав выбросил вперед руку, указывая на русские позиции.

В атаку пошли все три шведских батальона. Переправа через ручей велась под непрерывным залповым огнем семеновцев и сопровождалась значительными потерями. Выбравшись, наконец, из ручья, шведы были забросаны гранатами, а затем атакованы тремя ротами семеновцев и штыками сброшены обратно в воду.

Донеслась стрельба и с центральной позиции. Но Невский и Нарвский полк отбили две атаки шведов, даже не выходя из-за своих укреплений.

– Повторить атаку! – требовал король. И вновь шведы полезли в проклятый ручей Питно и так уже помутневший от шведской крови и запруженный трупами их товарищей. Капитан Текутьев вовремя запросил сикурса, и скрытно к нему приблизилась четвертая рота Семеновского полка вместе с егерями от пехотных полков. Удар во фланг стал полной неожиданностью для шведов. В расстройстве, они снова были вынуждены отступать. Прав был Густав, получились Фарсалы, только наоборот.

Откуда-то появился слух, что к русским от Вильманстранда спешат новые подкрепления, и король поспешно приказал трубить общее отступление.

Русские их не преследовали.

Левый фланг шведской армии под начальство генерала Каульбарса должен был наступать на Вильманстранд, и соединившись со Стединком, угрожать русским с севера. Но Каульбарс попал в ловушку предложенную ему генералом Орловым-Денисовым. Ложная атака казаков, бросившихся отступать, выманила шведов на замаскированные батареи. Потеряв почти 300 человек, Каульбарс счел нужным отступить.

Известие о поражении Каульбарса, собственная неудача при Скоби, произвели угнетающее впечатление на Густава. Все напоминало кампанию 1788 года. Положение самого короля становилось все более опасным ввиду возможного окружения.

Нужно было сыскать виновного. И он нашелся! Им стал… Каульбарс. Это было несправедливо. Он нисколько не участвовал в конфедерации, а напротив открыто порицал ее участников, но он не скрывал и своего неудовольствия торжеством короля над дворянством во время сейма, а также арестами фон Ферсена и других видных дворян. Кроме того, он считал себя оскорбленным, когда в одной брошюре, изданной для возбуждения ненависти ко всем изменникам, Густав заметил, что из всех офицеров Финляндской армии верными остались, лишь фон Платен и Мейерфельд. Теперь же после поражения от Орлова-Денисова все окружение короля нашептывало Густаву, что его отступление есть прямая измена. Испуганный Густав тот час отдал приказ арестовать генерала и предать военному суду.И это был конец кампании.

Гусман проехался по русским тылам без особых приключений. Ну останавливали пару раз, да обошлось. Сначала на драгунский разъезд наскочили – офицер и три конных с ним.

– Кто такие? Откуда? – грозно спросил пожилой капитан.

– Прапорщик Васильев, Ямбургского карабинерного. Из корпуса его высокопревосходительства и генерал-поручика Михельсона. – звонким голосом выкрикнул Левинг.

– Это вам досталось от шведов про Поросальми? – усмехнулся капитан.

– Нам. – понурил голову прапорщик.

– И поделом! – осуждающе произнес капитан. – водят в атаку все кому не жаль кровушки солдатской. А как по морде-то получать, так их и след уж простыл. А в кибитке кто?

– Маеор один шведский. Перебежчик от короля Густава. Его заарестовать король хотел, а он к нашим подался.

– Бегут, как крысы с галеры худой. – капитан видать бывалый попался. Лет шестьдесят на вид, грузноват, но в седле сидит, как влитой. – И в прошлую войну бегали, а уж в эту и подавно… Что за вояки стали шведы? Вот мой дед сказывал при Петре-то Лексеевиче, да ихнем Карле, то воинство было… А ныне? Позор один, не армия, а сброд из заговорщиков собрался, присягу забывших. Слуги государевы! Кабы мы так служили своему Отечеству, да матушке Екатерине, чтоб от России-то осталось?

Левинг молчал. Гусман тоже не подавал голоса, а Хадсон и вовсе сжался на козлах, вожжи перебирал.

– Да езжай уж. – махнул рукой капитан. И лишь когда проскочили, в след кинул. – Эй, прапорщик, а подорожная-то есть?

Левинг оторопел и остановился.

– Проклятье! Ну соври что-нибудь! – подумал про себя Гусман уже взводя курки на двух пистолетах.

– Забыли выписать, господин капитан… – произнес плаксивым голосом. – В кутерьме-то. После боя этого. При Поросальми. Тут и потери такие…

– А-а! Тьфу ты! – сплюнул капитан. – Все, как всегда. Наше, расейское… Езжай уж! – поскакал дальше по дороге, оставляя Левинга со спутниками в одиночестве. Драгуны последовали за ним.

– Фенрик! – Гусман выглянул из кибитку, – Вы когда-нибудь избавитесь от своих страхов?

– Но… – вдруг он увидел два вороненых ствола в руках майора, и замолчал.

– Нужно всегда спокойно смотреть смерти в лицо! Запомните это, Левинг. Даже когда я навел на вас оружие. Клянусь всеми святыми, если бы вы нас подвели, я бы без всякого сожаления вогнал бы в вас пулю! Запомните это! И перестаньте бояться. У вас нет выхода – или они нас, или я вас! Вы мне надоели, фенрик. – Гусман засунул пистолеты за пояс и скрылся в экипаже, захлопнув сильно дверцу. – Хадсон, поехали! – донесся его голос изнутри.

Гораздо страшнее была встреча с казаками. Уж и Выборг миновали. Объехали лесными дорогами. Ни тебе патрулей, ни караулов, ни разъездов. Хутора разоренные вдоль дорог, да деревни полупустые встречались, и то по одной на двадцать верст.

– А ведь дед сказывал, когда-то на каждой версте по хутору было. Все разрушили войны проклятые. Шведы воюют, русские воюют, а финны платят. – загрустилось фенрику. Только задумался, как свист разбойный вздрогнуть заставил, да так, что казалось кровь заледенела в жилах. Сердце забилось в преддверии чего-то страшного. Рука судорожно пистолет нащупывала в ольстрах, а поводья дернул так, что лошадь на дыбы встала, чуть из седла не выпал.

Хадсон остолбенел на своих козлах. Вожжи натянул на себя изо всех сил – лошади, храпя попятились, пену роняя с шелковых губ.

На дорогу выехали двое. Один безусый, другой бородатый. В мохнатых шапках, несмотря на летнюю жару, штуцера поперек седел лежат, дулами на них направлены. По бокам сабли кривые болтаются. Одежда не мундирная, кафтаны сермяжные, выцветшие с синевой.

– Казаки! – с ужасом догадался Левинг.

– Чего спужались, ваш бродие? – спросил молодой, тот, что без бороды был. Пятками поддал коня, вперед выдвинулся. Второй держался сзади, не спуская настороженного взгляда черных глаз с Левинга. Неожиданно из-за экипажа выглянуло еще два бородатых казака. Откуда они взялись? И сколько их еще там, в лесу?

– Испугаешься, коли вы, как черт из табакерки выскочили. – нашелся, наконец, Левинг.

– Ты, ваш бродь, черта всуе не поминай! – наставительно произнес молодой. Это был Митрий Кисилев. – Не дай Бог, – перекрестился казачек, – объявиться. Места здесь глухие, мало ли чо… Прошлый год мы тут одних выловили… Солдатушек наших резали почем зря. Истинные звери-оборотни.

– Почему оборотни? – выдавил из себя Левинг, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

– По тому, ваш бродь, что в русскую форму они обряжались, да глухими и немыми представлялись. – пояснил Кисилев. Остальные казаки молчали, пристально рассматривая прапорщика и его спутников.

– И что с ними сталось? – дрожащими губами еле выговорил Левинг.

– Получили то, что заслужили! – Казак выразительным жестом показал на шею.

– Господи! Это же был наш отряд! – Левингу совсем дурно стало. Казак заметил, подъехал совсем близко.

– Ты чегой-то. ваш бродь, совсем плох стал? Ишь бледен весь, как снег, пот градом катится… здоров ли сам-то? Может горячка у тебя?

– Да! – с трудом разжал губы Левинг. – После контузии.

– Эк, тебя! – с сожалением произнес казак. – И где ж?

– Под Поросальми дело… было. – Из последних сил выдохнул.

– Да-а-а, – протянул Кисилев, – слыхали… про то дело.

Казаки дружно закивали мохнатыми шапками.

– А что? В это годе оборотней не видать? – почти шепотом спросил Левинг.

– Не-а. Мы их тогда всех, под корень. Ножичками. А самого здорового вздернули, прости Господи! – казак широко перекрестился. – Так что не боись, ваш бродь. И чего-то мне лицо твое больно знакомо. Не встречались? – вглядывался Кисилев.

– Яибургский карабинерный… Васильев… моя фамилия… – шепотом отвечал фенрик, негнущимися пальцами стараясь достать бумаги. Еле выковырял из-за пазухи, хотел казаку протянуть. Тот отмахнулся:

– Ямбургский? Не знаю! – пожал плечами есаул, – но наверняка наших-то встречал? – фенрик остался сидеть с протянутыми бумагами.

– Да. – кивнул Левинг.

– Сам-то, давно служишь, ваш бродь? – лениво расспрашивал казак, внимательно рассматривая Хадсона, застывшего в одной и той же позе.

– С этого года. – пробормотал фенрик.

– Видно, что не обстрелянный. Да ты убери, убери бумажки-то. В них написать можно разное. Тут человека важнее глянуть. Это кто такие? – Митрий ткнул дулом штуцера Хадсона.

– Это шведы! – вдруг твердо произнес Левинг.

– Шведы? – удивился есаул. Остальные казаки напряглись, а дула штуцеров смотрели прямо на экипаж, нацелившись в его заднюю стенку. Казак, что держался чуть позади Кисилева, не спуская глаз с Левинга, так и зыркал из-под бровей насупленных. Сам есаул держал под прицелом Хадсона. Одно неверное движение и…

– Шведы! – вдруг освоившись и вытерев пот со лба, быстро заговорил Левинг. – Члены аньяльской конфедерации. Велено генерал-поручиком Михельсоном доставить их к его превосходительству генерал-майору Спренгпортену, что ныне находиться на излечении от ран, полученных в бою. В кибитке находится майор шведского лейб-драгунского полка Гусман и его денщик, – он кивнул на Хадсона. – Шведским королем Густавом все они приговорены к смертной казни! Но волей и благосклонностью императрицы всероссийской, матушки нашей Екатерины, будут ныне определены к службе. Вот и сопровождаю оных шведов к барону Спренгпортену или к его племяннику маеору Егерхурну. – выдохнул Левинг.

– Н-да. – казак выглядел озабоченно. – Ну и наговорил ты всякого, ваш бродь. Енерала энтого, Спрен…Спрон..портера, тьфу, знаем. А твоих шведов знать не хотим! Рожи у них все одинаковые. Будто встречались… Проваливай, ваш бродь вместе с ними. С Богом! За мной, братцы. – есаул поддал коню и казаки разом свернув в лес, растворились в гуще.

– Браво, Левинг! – Гусман выглянул из экипажа. – Вы начинаете меня радовать. – Фенрик разглядел и на его невозмутимом лице капельки пота:

– Значит и ты чего-то боишься. – мелькнула злорадная мысль.

– Эй, Хадсон! – окликнул майор возницу. – У тебя как? Штаны не промочил?

Капрал, чертыхаясь, слетел с козел и исчез в лесу, оставляя после себя характерный запах.

– Видно не обмочился, а хуже! – усмехнулся Гусман. – Давай, побыстрее там, из штанов вытряхивай. – крикнул Хадсону, – неровен час вернуться, а ты с голой задницей! – захохотал. Но смех-то был неискренний, натянутый – заметил фенрик.

Хадсон и правда вернулся без штанов, полез в свою торбу, запрятанную где-то под козлами, достал оттуда новые портки и прыгая сначала на одной ноге, потом на другой, натянул на себя. Ни слова не произнося, забрался на козлы и, ухватив вожжи, стегнул, что было сил лошадей. Кони дернулись, как ужаленные и резво потянули экипаж. Уже на ходу, Гусман многозначительно взглянул на Левинга и захлопнул дверцу. Фенрик последовал за ними.

Не признал сразу Кисилев знакомцев-то старых, прошлогодних. Память мальчишечья-то хорошая, да вот столько всего уже повидал в свои четырнадцать, такая череда людей прошла перед ним, и своих, и шведов, и финнов с карелами. Аж «енералов»-то одних, вовсе не сосчитать. И крови пролил не мало за год с небольшим, как в строй казачий встал. С писаря начал, да разве усидит мальчишка за столом, разве казачье это дело пером скрипеть, упросил атамана Дьячкина, а тот сначала шутейно в есаулы вывел, а после нескольких партий удачных, всерьез уже смотрел на казачка, сотником сделал. А сколь их уже было – сшибок разных. Под началом «енерала» Орлова-Денисова в атаку ходить довелось, тож казак, с Пятиизбянской станицы Войска Донского, эх и красив же был «енерал». А казаки его… самого великого князя охрана личная, из лучших со всех станиц и городков собирали.

– Эх бы мне туда! – замечтался казачок. Представилось на миг, как с усами пышными, «енеральскими», да на жеребце арабском, с саблей наголо… а за ним лава казачья наметом стелиться. Тут, как треснулся юный сотник лбом о сучок, что торчал прям над дорогой, аж искры из глах. Захохотали сзади. Разозлился Митрий на себя, потер место ушибленное, папаху надвинул поглубже, чтоб слез выступивших от боли неожиданной видно не было.

– Ну будя! – рявкнул баском на своих. – С кем не бывает! – И дальше поехал, посматривая внимательно, чтоб не повторить оплошность.

А ночью, бивак разбив, откушали и разлеглись почивать, не забыв дозорных выставить. Не спалось Митьке. «Енерала» важного вспомнил, Спрен…. Тьфу, язык сломаешь, Максимыча этого. Первое тогда дело было. Терзали сомнения казачка. Уж больно знакомым голос того прапорщика ему показался. Сам-то толком Митрий его не видел. Та дорога, по которой оборотни глухонемые ехали тогда, прямо упиралась в ихнюю. Митрий-то с проводником был, в голове самой, шум услышал позади, что «енерал» распекает кого-то, назад вернулся. Они тогда прям на Спрен…, тьфу. Максимыча этого выехали. Видел он какого-то прапора, что с генералом объяснялся, но с боку, иль сзади почти. Уж и не припомнишь. А вот голос… голос больно знаком. И сегодня, тот, что на козлах сидел, рожа… Правда они все на одно лицо эти шведы. Широкоскулые, светловолосые. Эх, надо было в кибитку заглянуть… но голос… голос знаком… неужто они же? А если так? – Митька сел аж. Посмотрел на спящего рядом Авдея, ну того самого, что зацепило пулей шведской во встречу ту лесную. Пнул его:

– Слышь, Авдей!

– М-м-м – морщился во сне казак.

– Авдей! – пнул сильнее. Тот вскочил спросонья, сразу за саблю:

– А? Что? – озирался, не нападает ли кто.

– Да ты погодь… я это, Митрий. Сядь рядом. – похлопал по земле, обильно хвоей сосновой посыпанной. Мотая головой, казак сел рядом, на сотника недоуменно уставился – чего мол стряслось-то.

– Слышь, Авдей, помнишь тебя пулей шведской задело, когда «енерала» мы важного везли в прошлом годе?

– Ну! – не понимал казак.

– Тебе нынешний прапор, что на дороге встретили, знакомым не показался. Тогда ведь тож с ними прапор был. А?

Авдей лоб почесал под папахой мохнатой, за волосья себя подергал – сосредотачивался.

– Не-а, кажись нет… Я когда стрелять начали прям рядом с «енералом» этим толстым был.

– Да не когда стрелять начали, а ранее. До стрельбы, когда встретились токмо! Ну, Авдеюшка, напрягись…

Казак опять задумался. За бороду подергал, усы подкрутил, опять за бороду взялся:

– Може он…, а може и не он… мундир другой был, чем у энтого, – плечами пожал. – Но похож! – тряхнул головой утвердительно. – Похож!

– Вот и я думаю, что похож! – озаботился Митрий. – Эх, зря мы их отпустили, надо было попытать еще!

– Да на других нарвутся! – успокаивать стал Авдей.

– Другие их не разу не видали, а вот мы… упустили. Чую, упустили! – не на шутку разошелся казачок. – Надо ехать! – поднялся в рост.

– Окстись, сотник! Ночь на дворе. Хоча и светлая, да все, как в тумане. Мы уж почитай верст десять отмахали, и они не мене. Да стороны-то разные. – Убеждал его старый Авдей.

– Все равно, догоним!

– Догоним! – соглашался казак, – только по утру. Лошадям роздых нужен, не людям. Нам-то что, день-ночь-полночь, а лошадушки они-то не железные. Сам знаешь. Коней не сбережем, пешими много не находим. А с зарей поскачем резво, путь они на Кексгольм держали, вот за ними и двинем.

Митрий опять уселся. Прав был Авдей. Лошади утомились, да и голодны они. Последний овес утром скормили, а травы подходящей в сосновом лесу мало.

– С утра болотце найдем подходящее, где травушки много, лошадки пожуют малость, и в путь отправимся. Ну куды они от нас-то денутся? У них кони тож исть хочут. Знамо остановятся. Догоним! Не переживай, сотник. – С этими словами, Авдей перевернулся на бок и через мгновение сладко сопел.

Митрий тоже откинулся на спину, только сна не было. Так до утра и провалялся. Лишь зарозовело, поднялся, казаков дозорных свистнул и на конь – в погоню.

Глава 18. Похищение.

«Невелика мудрость – обмануть доверчивого»

Древнеиндийский афоризм.

Алексей Иванович приехал из Кексгольма на пару дней, погостил у внучки и в обратный путь засобирался:

– Ты уж, Оленька, береги себя. Дворне наказывай все запоры, да засовы на ночь запирать. Время военное, люди лихие могут шататься, дезертиры разные, али партия какая вражеская забредет. – Каждый раз уезжая, наказывал.

– Ой, дедушка, – смеялась внучка, – да кому мы в глуши-то этакой нужны?

– Лихие люди, они в глуши и прячутся. – не соглашался старый полковник – им на миру делать не чего, словят тут же, и в колодки. И дезертиры у нас имеются. Бегут рекруты, куда глаза глядят.

– Хорошо, дедушка! – кивала послушно Ольга. – Все-все закроем, засовы-запоры задвинем. Никто не войдет. Обещаю.

– Ну тогда, с Богом, внучка. Чтой-то на сердце у меня не ладно. Свербит и тянет. Тоска какая-то. – жаловался Веселовский.

– Может приболели, дедушка? – обеспокоено посмотрела на него.

– Да, нет! Не то это! Кошки скребут, как бы чего не вышло. Из-за того тяжко на душе. Ну ладно! На все воля Божья! – перекрестил девушку несколько раз, обнял, поцеловал. Сам помолился:

– Пресвятая Богородица, Матерь наша, заступница небесная, обереги дите малое. Не допусти лихому случиться.

В седло взобрался, покряхтывая – годы! Семьдесят второй уж скоро. Потрусил потихоньку, все оглядывался. Оленька на крыльце стояла, долго еще рукой ему махала вслед.

После той встречи с казаками, Гусман приказал ехать без остановки. Поутру к Хийтоле вышли.

– Вперед поезжайте, Левинг. – приказал майор. – Узнайте, про усадьбу этого Веселовского. И сам здесь ли. Аль в отъезде. Мы с Хадсоном обождем.

Фенрик вернулся через полчаса:

– Вон, – показал рукой, – на пригорке изба большая, забором обнесенная. Это и есть усадьба полковника. Уехал поутру. Дома лишь внучка его.

– Отлично! – обрадовался Гусман. – Она-то нам и нужна! Едем.

– Она… зачем? – не понял Левинг.

– Меньше вопросов, Генрих! Вы слишком много проявляете любопытства. Сколько раз можно вам повторять – солдат должен исполнять приказ, а не задавать дурацких вопросов! Вы меня раздражаете. – злобно произнес майор, захлопывая дверцу. – Поехали! – донеслось изнутри. – Хадсон!

– Я здесь! – драгун перегнулся с козел.

Голос Гусмана глухо звучал из экипажа:

– Сразу въезжай в ворота, скажешь Левингу, чтоб договорился насчет овса лошадям. И жди меня, не распрягая. Чуть что – сразу поедем.

– Передохнуть бы малость… – попытался канючить.

– Заткнись и выполняй! – оборвал его Гусман. – Или про казаков забыл?

Покачиваясь на ухабах, майор быстро просматривал карту, что выпросил в королевской ставке. Рассуждал, пальцем водил по ней:

– Мы приехали отсюда. Назад надобно другой дорогой. Вот этой. На север сразу, а здесь еще влево и снова на север. Заметать следы будем. Лучше, как заяц попетляем. Ночевать на хуторах заброшенных будем, тут их множество.

Пока Гусман с картой ввозился, экипаж вкатился прямо на двор к Веселовскому. Кто-то из дворни высунулся и опять в дом спрятался. Из конюшни, не торопясь мужик вышел, в руках вилы, с опаской поглядывая на незнакомцев. Но русский мундир Левинга успокоил, мужик вилы опустил острием в землю, ждал, что скажут.

Фенрик подъехал к нему, небрежно руку вскинул и опустил тут же:

– Ямбургский карабинерный! По приказу генерал-поручика Михельсона. Выдай овса лошадям и дальше поедем. Да напиться дай. – Левинг легко спрыгнул с коня. Мужик кивнул молча, повернулся и обратно в конюшню направился.

Гусман распахнул дверцу, вышел и потянулся во весь рост.

На крыльце появилась Ольга. По-русски спросила:

– Здравствуйте, господа! С кем имею честь?

Гусман вытянулся, даже каблуками попытался прищелкнуть, сорвал шляпу и поклонился церемонно, ответил по-немецки:

– Фрекен фон Вальк?

– Да! – удивилась девушка, и тоже перешла на немецкий. – А как вы догадались?

– Позвольте представиться, – майор был сама обходительность и галантность, – королевского драгунского полка майор Гусман с письмом от вашего батюшки капитана фон Валька.

– От батюшки! – захлебнулась прямо таки радостью девушка, расцвела вся от счастья. С крыльца бросилась к гостям дорогим:

– Что вы здесь-то на дворе… В дом, в дом пожалуйте. Отдохните с дороги, господа. Всех, всех прошу.

– Они здесь останутся, фрекен фон Вальк. – за всех ответил Гусман. – Ехать скоро, а вот нам с вами нужно побеседовать. И желательно с глазу на глаз. – добавил многозначительно.

– Да, да, прошу, – Ольга как-то растеряно позвала его в дом. – Дуняшка, – кликнула высунувшуюся розовощекую и полнотелую дворовую девку, – позови еще кого-нибудь, и покормите господ. Дайте все, что не попросят.

– Мне б одной Дуняшки хватило б. – Плотоядно подумал Хадсон, но с козел не спустился – майора остерегался.

Гусман широко шагнул в распахнутую дверь. Шляпу так и не одевал на голову. В горнице осмотрелся, куда бы сесть. Выбрал место на лавке, вдоль стола широкого стоявшей. Достал сперва письмо, то самое, что Вальк при аресте написал, вручил, а потом уж сел сам. Девушка напротив опустилась, развернула и неслышно шевеля губами, начала читать. Чем больше она вникала в смысл написанного, тем печальнее и печальнее становились прекрасные черты ее лица.

Гусман не мешал, а внимательно вглядывался в Ольгу. Девушка, хоть явно и не ждала гостей, но одета была очень тщательно: на ней было белое кисейное платье, возможно даже английского покроя, подпоясанное черным кушаком. Голову покрывал простой белый платок, но ее прекрасные белокурые волосы изящно ниспадали на плечи. Она была ослепительно свежа. Гусман вдруг залюбовался красотой молодой девушки, цветом ее проницательных голубых глаз, что уже наливались слезами, ее безукоризненными линиями носа и рта, правильностью кротких, но в тоже время строгих черт, грацией движений.

– Прямо ангел Божий! – вдруг подумал про себя Иоганн. – Вот и моя награда за все. За смерть брата я заберу этого ангела себе, и она будет моей.

Дочитав письмо, Ольга закрыла лицо руками и что-то шептала. Гусман молчал. Оторвав, наконец, свои нежные ладошки от лица, с глазами полными слез, она обратилась к нему:

– Как это случилось? Когда?

– Примите, фрекен фон Вальк мои искреннее соболезнования по поводу постигшего вас огромного горя. – начал Гусман. – Это письмо написано уже довольно давно. Просто мне повезло увидеть вашего отца после ареста и он воспользовался тем, что мы с ним давно знакомы и попросил меня доставить письмо по назначению. – То, что он должен был сейчас сказать этой девушке, он продумал и отрепетировал заранее.

– А вы? – спросила, недоумевая Ольга. – Вы не участвовали в заговоре?

– Нет! – покачал головой майор.

– Значит, вы еще служите Густаву и ваш – она показала на одеяние офицера, – ваш мундир, это мундир шведского офицера? – еще больше удивляясь, спросила она.

– Да, я служу нашему королю Густаву! – утвердительно кивнул майор.

– Но ведь идет война, и я даже мы, в этой глуши знаем, что были какие-то сражения. А как же вы…? – она вдруг замолчала и испуганно посмотрела на него. Гусман наслаждался кротостью ее взгляда, этим сиянием обворожительных глаз, которым слезы лишь добавляли обаяния.

– Я не договорил, прекрасная фрекен фон Вальк. Я пробрался сюда, исполняя волю моего друга. Я осознавал, что подвергаю себя значительному риску, но я солдат и привык рисковать своей…, – запнулся и чуть было не сказал «шкурой», но поправился вовремя, – … жизнью. Тем более, что я теперь убедился в том, что из-за таких чудесных глаз стоило рисковать! Хотя, по мне риск не так уж и велик. Мы выдаем себя за перебежчиков, коих к моему великому сожалению сейчас много в шведской армии. И только вам я открылся. Я знаю, что нахожусь на территории противника и вы вправе, если посчитаете нужным, вызвать сюда солдат, чтоб они меня арестовали. Я готов к этому и без боя уступлю им мою шпагу, хотя я никогда еще так не поступал. – Гусман наклонил голову, ожидая, что скажет девушка.

– Как вы могли подумать… – с укоризной произнесла Ольга. -Вы можете не беспокоиться, господин майор. Я вас не выдам. Здесь вы в безопасности.

– А ваш дед? Насколько я осведомлен, он полковник русской армии?

– Он уехал сегодня утром и продолжительное время его не будет. – Она уже несколько успокоилась и ждала дальнейшего рассказа. Майор не заставил себя ждать.

– Я встречался с вашим отцом совсем недавно еще раз и поэтому сегодня я здесь перед вами. Я бы мог передать письмо через многочисленных маркитантов, которые одинаково служат и русским и шведам. Но именно последняя наша встреча с вашим отцом заставила меня поступить именно так, как я поступил.

– Что с отцом? Как он? – Ольга была очень взволнованна. Гусман с удовольствием отметил, как восхитительно вздымалась под корсажем ее грудь.

– Скажу честно, – покачал головой майор, мастерски играя роль, – он плох. Хоть об этом и не говорят с такими юными и прекрасными девушками, но я не смею скрывать всей правды. Ему грозит смертная казнь.

– О, Боже! – Белокурая головка склонилась и опустилась на руки, лежавшие на столе.

– Какие у нее изящные и тонкие пальчики… – Гусман хладнокровно рассматривал свою жертву. – Но еще есть один шанс спасти вашего батюшку. – негромко произнес он вслух.

Ольга тут же встрепенулась и с мольбой посмотрела на него:

– Что? Какой? Что для этого нужно? – лепетали ее побледневшие губы.

– Для этого нужно обратиться к королю!

– Кому? – не поняла девушка.

– Вам, фрекен фон Вальк. Только вам. Ибо только от его величества зависит жизнь или смерть вашего отца. И я уверен, что увидев столь очаровательное и несчастное в искреннем горе существо, король будет милостив, и ваш отец избежит сей ужасной участи. – Гусман говорил, как можно проникновеннее, насколько это было возможно с его лицом, будто высеченном из камня. – Для этого я сюда и приехал! Так попросил меня мой друг и ваш отец! – майор опять опустил голову.

– Да! Конечно! – девушка даже встала, – Я согласна. Надо ехать.

– Я восхищен вашей преданностью, фрекен фон Вальк. – Майор даже встал и низко поклонился перед девушкой. – Мой экипаж не так удобен для длительного путешествия столь нежного и хрупкого создания, но он к вашим услугам.

– Пустяки! А когда мы можем ехать?

– Чем скорее, тем лучше. На пути нам встретился казачий разъезд, и как вы понимаете, нам стоило большого труда разойтись с ними.

– Как вам это удалось?

– Я сказал, что состою в аньяльской конфедерации, и еду к русскому военному командованию, спасаясь от мести короля Густава.

– Что такое аньяльская конфедерация?

– Это и есть тот самый заговор, к которому по неосторожности примкнул ваш отец.

– Может, он сделал это из-за гибели матушки? – ее глаза опять наполнились слезами.

– Возможно! Мне очень жаль! – склонил голову Гусман. – Но, фрекен фон Вальк, нам следовало бы поторопиться.

– Да-да. Я сейчас, я не заставлю вас долго ждать.

– И еще… – остановил он, собравшуюся уже покинуть комнату девушку. – Я прошу вас, никому не сообщать, куда мы отправляемся. Вы понимаете степень нашего общего риска… – произнес он просящим тоном.

У Ольги мелькнула мысль:

– А как же дедушка? Господи, он с ума ж сойдет! Он и так уезжая очень переживал. И на тебе ж. Но я не могу не ехать!

Гусман видя какие-то внутренние колебания и раздумья Ольги, поспешно добавил:

– Фрекен фон Вальк, если вас что-то смущает, вы скажите, и я поеду обратно один, потому что я уже выполнил свое обещание, данное другу – просто передать вам его просьбу.

– Нет! Мы едем вместе. Совсем немного и я буду готова. – Ольга стремительно вышла из горницы и метнулась в свою светелку. Она быстро схватила первую попавшуюся под руки корзинку, покидала в нее какие-то свои вещички, и пошла было назад. Но проходя мимо светелки деда, замерла на мгновенье, потом решительно толкнула дверь и вошла внутрь. Под стопкой книг, что во множестве лежали у старика на столе она обнаружила несколько листков бумаги и вытянула один из них. Схватив перо и обмакнув его в загустевшие чернила девушка с трудом нацарапала записку:

«Милый дедушка! Не волнуйтесь, мне пришлось срочно покинуть вас. Причина кроется в вопросе жизни или смерти моего отца. Он арестован и лишь я могу спасти его. Любящая Вас и Петра, Ольга».