Текст книги "Шведская сказка"

Автор книги: Алексей Шкваров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 37 страниц)

В эскадрон назначенный входили 3-я и 8-я роты. Удручающе выглядели драгуны. Сами оборваны, а лошади и вовсе плохи. В строевом отношении эскадрон никуда не годился. В седлах сидели плохо, равнения держать не умели. У половины драгун лошадей вовсе не было. Веселовский эскадрон в поле вывел, попытался атаку произвести. Еле-еле рысь набрали, а как скомандовал: «Стой! Оправься!», так в кучи сбились. Где по двадцать шеренг образовалось, а промеж ними взводом проехать можно было.

– Что так все дюже плохо? – Веселовский кивком головы показал на эскадрон подъехавшему с понурым видом командиру 3-ей роты капитану Наумову. В 8-й даже командира не было. За него поручик Тутолмин состоял.

– Одними хозяйственными заботами заняты были. – Виновато пожал плечами капитан. – Фуража нет, все лето на травах, в табуны сгоним, тем и кормим лошадей. Без седла лошадь дичает. Вот и не знает порядка.

– А люди?

– А люди, что ж… Половина фураж на зиму заготавливает, сено косит, половина лошадей пасет. Да всех-то и двух третей от штата не составит.

Но поход никто не отменит. Мало того, что лошади плохи, так и не хватало их на всех. По приказу Ласси закупали срочно. Брали все, что могли найти на отпущенные казной деньги. Из карет и телег обывательских выпрягали, не разбирая, что надорванные попадались. К январю, с грехом пополам, собрались. Фельдмаршал выехал к полкам в последний раз посмотреть, да попрощаться.

Подтянулись драгуны. Мундиры поношенные, но опрятные, лошади неказисты, да чищены. В строю равнение держат. Правда, добиться от эскадрона порядка в боевом построении иль маневре, трудновато было. Но это Веселовский и до того знал. Устав кавалерийский еще Минихом самим был утвержден. А по нему эскадрон строился в три шеренги, в 61 ряд. Весьма мешкотно выходило при маневре. А в остальном майор подогнал и людей и коней.

От острого взора Ласси не укрылось, что эскадрон Веселовского в порядке содержится.

– Прав был тогда Кейт. Справный офицер. А я ведь чуть казни его не предал. Господь отвел. – Подумал фельдмаршал. Расчувствовался старый солдат. Коня тронул, к Веселовскому подъехал. За ним и свита потянулась – генерал Фролов-Багреев, командир полка полковник Иван Мордвинов, адъютанты разные.

– Молодец, майор. Не ошибся в тебе. – Хрипло произнес Ласси.

– Виват, Елизавета! – отрапортовал бодро Веселовский. Шпагой отсалютовал четко.

– Ладно, ладно, – махнул рукой фельдмаршал, – вложи-ка в ножны клинок. Подъедь поближе ко мне.

Алексей слегка тронул коня шпорами, из строя выводя. Приблизился к Ласси. Фельдмаршал обнял майора. Шепнул:

– Порадовал ты старика. А я ведь, чуть когда-то не казнил тебя. Спасибо, Кейту доблестному, отстоял.

Веселовский недоуменно отстранился. Яков Иванович никогда ему не рассказывал ничего подобного.

– Не удивляйся, тебя тогда по доносу взяли. Этого… как его, – наморщился Ласси.

– Узенбурга, – подсказал Алексей, вспомнив сразу каземат Аннинский в Выборге. Промелькнуло в миг – поиски в деревнях чухонских, казак Лощилин с Мииттой, Хийтола, матушка, чиновник канцелярии Тайной, допрос. Поправился:

– Подполковника Ростовского пехотного полка Узенбурга донос был.

– Во-во. Этот самый. Ну да ладно, Веселовский, кто старое помянет… Так у вас, русских, говорят? Господь, он ведь все видит. Вот и не дал греха совершить. Чем отблагодарить тебя, майор?

– За что, ваше сиятельство?

Ласси усмехнулся, на луку седельную оперся. Тяжеловато было уже старику верхом-то ездить. Пояснил:

– За службу верную, за долг солдатский исполняемый.

Алексей сразу подумал об Эве с Машенькой.

– Ваше сиятельство. Семья у меня здесь остается. Хочу к родителям их отправить. Жена родом из Швеции.

– Это ты, когда с Кейтом корпус наш стоял там, нашел ее? – усмехнулся фельдмаршал.

– Да, ваше сиятельство. Не откажите в милости, помогите. – Взмолился майор.

– Дело молодое. Не сомневайся, Веселовский, все сделаю. Адъютант! – повернулся к свите. Полковник незнакомый тут же подъехал. – Запоминай, а лучше запиши, как жена премьер-майора Веселовского в присутствие губернаторское обратиться, мне доложить не мешкая.

– Слушаюсь, ваше сиятельство.

– Я позабочусь, майор, слово фельдмаршала. – Ласси снова обнял Веселовского. По спине похлопал, – служи!

Успел Алексей домой забежать, попрощаться. Поцеловал жену, дочку прижал у груди. Машенька ручками обхватила за шею, не отпускала. Отнимать стал – заплакала. С ней и Эва зарыдала.

– Напиши мне, Эва! Как доберетесь! Я ждать буду. – Уже в седле гарцуя, крикнул.

Пошли полки драгунские. Командиры впереди ехали, за ними трубачи. Знамена везли. Потянулись за ротой рота. По трое в ряд. Позади карета генеральская Фролова-Багреева. Сам-то верхом пока скакал. А дальше обозы, обозы санные тянулись. Путь дальний. Дорога зимняя, укатанная. Морозец легкий. Снег поскрипывал под копытами да полозьями. Ровно шли кони. Гривами потряхивали. Уздечками позвякивали, губами шелковыми железо перебирая. Драгуны не торопились. Да и начальство не спешило.

– Нам торопиться особо, господа, нет резону. – Откровенничал генерал со штаб-офицерами. На постой вставали у помещиков лифляндских. В фольварках тепло и сытно было.

– Крестьян беглых, да разбойников вылавливать дело полицейское. Не наше. Но коль так коллегии военной угодно, что ж, послужим, но не поспешая. – Запивая сытный ужин бокалом токайского, рассуждал Фролов-Багреев.

Хозяева поместий косились недовольно на гостей непрошенных, но препятствовать не решались. Кивнув в их сторону, генерал добавлял:

– Уйдем, будут жалобы сочинять. Фельдмаршалу нашему. В Сенат, небось, напишут. А мы-то уж далёко будем. Да и его сиятельство, граф Ласси, Петр Петрович, этих скаред особо не жалует. Так что, черт с ними, господа. Угощайтесь. За матушку нашу, Елизавету Петровну! – И бокал поднимал. Вставали офицеры. Звенел хрусталь старинный:

– Виват, Елизавета!

Так и ехали.

Глава 2. Внук фельдмаршала.

Для государства полезно, чтоб знатные люди

были достойны своих предков.

Марк Туллий Цицерон.

Морозным январским утром 1747 года в Пиннау, фамильном имении Стединков, собрались многочисленные родственники. Повод был серьезный. В середине XVIII века религиозные традиции соблюдались свято. Всем дворянским семьям были свойственны черты христианского смирения – ходили в церковь, молились, верили и соблюдали, по крайней мере внешне, обряды. А посему такое событие, как крестины, было обставлено особо торжественно и празднично. Друзья и родственники стекаться начали за несколько дней. Не только со всей шведской Померании, но и из других дальних и ближних пределов Европы. Большая усадьба с огромным каменным домом, парком, старинным прудом не могла вместить всех желающих, многие разместились у соседей, а утром, в назначенный час, собрались в местной кирхе. Счастливый отец, барон и майор шведской службы Кристофер Адам фон Стединк принимал поздравления. Его распирало от гордости. Еще бы, родился первенец, которому будет суждено продолжить древний дворянский род, сохранить и приумножить его богатые традиции.

Мать младенца была счастлива вдвойне. Само по себе рождение ребенка для любой матери это Божья благодать, но в случае с Кристиной Шарлоттой, торжества по случаю крещения сына означали и нечто еще весьма важное для нее лично. Ожидался приезд ее отца – фельдмаршала Пруссии Курта фон Шверина. До сих пор сама Кристина Шарлотта была лишь незаконнорожденной дочерью прославленного полководца. Давняя любовная связь матери Кристины, придворной фрейлины фон Вахенитц, так и оставалась связью. Фельдмаршал состоял в браке, и добиться развода ему не удавалось. Скандал был громкий, но жена, поджав тонкие губы в презрительной усмешке, сказала, как отрезала:

– Только после моей смерти! Впрочем, – добавила – я переживу тебя.

И фыркнув на прощание, удалилась. Фон Шверин даже к королю обращался за помощью в столь щекотливом деле. Но Фридрих Великий лишь пожал плечами:

– Извини, старина. Хоть я и твой король, но приказать суду развести вас не в моей власти. Тут я бессилен. Помнишь, как мы проиграли дело с тем самым проклятым стариком из Потсдама, чья мельница так нам мешала? А в твоем случае и подавно. Я всегда говорил, что от женщин исходит множество проблем, и если б они не рожали нам с тобой солдат, я бы считал их самыми бесполезными существами. Так что, – Фридрих похлопал по спине удрученного фельдмаршала, – выкручивайся, как знаешь дружище. Могу лишь посочувствовать, но ты виноват сам. Слишком много юбок в твоей жизни, и все так серьезно. Солдата должны интересовать лишь маркитантки и шлюхи. Без амуров и душещипательных разводов. Для души есть музыка и флейта – король ласково провел рукой по бархату футляра.

Рождение дочери фон Шверин почти и не заметил, как не обратил особого внимания на ее последующее замужество и рождение в браке с бароном фон Стединком внучки. Так и жила Кристина Шарлотта, лишь утешаясь мыслью, что ее отец знаменитый фельдмаршал. Но появление на свет младенца мужского пола вызвало неожиданный прилив родственных чувств у именитого деда.

– Без меня не крестить! Приеду сам. – Письмо его было кратко, как воинский приказ.

Все гости собрались подле церкви и томились в ожидании знаменитого фельдмаршала. Без него начать церемонию не решались! Подмораживало. Люди начали уже кутаться в теплые плащи и шубы, мужчины прятали замерзающие носы в воротники, женщины прикрывались пушистыми муфтами. Один лишь виновник торжества безмятежно спал, завернутый в ворох теплых одеял. Топот копыт на дороге заставил всех обернуться. К церкви приближались всадники. Впереди на мощном и рослом голштинце скакал сам фон Шверин. Поотстав от фельдмаршала на пару лошадиных корпусов, поспешали два его адъютанта. Все облегченно вздохнули. По толпе прошелестело:

– Приехал!

– Наконец-то.

– Заждались.

Граф и фельдмаршал подлетел к кирхе. Натянул поводья, замедляя ход коня. Собравшиеся в испуге расступились перед мощной грудью голштинца. Конь всхрапывал, косил глазом лиловым. Фельдмаршал медленно и важно подъехал к ступеням, где его ожидали счастливые родители. Легко спрыгнул на землю и бросил поводья подоспевшему адъютанту.

– Ваше сиятельство! – державший младенца на руках фон Стединк церемонно наклонил голову.

– Ваше сиятельство! – Кристина Шарлотта присела в книксене.

– Ну-ну, дети мои, – старый граф был радушен, – не стоит церемоний. Кажется я успел?

– Конечно, ваше сиятельство, все вас ожидали. – Отвечал Стединк. – Только где ж ваша карета?

– А… бросил. – Безмятежно бросил фельдмаршал. – На ней я бы еще два дня добирался. А так, вспомнил молодые годы, взлетел в седло… И вот я здесь. Ну, довольно, давайте мне внука! – нетерпеливо и повелительно произнес фон Шверин. Получив требуемое, граф тут же направился внутрь храма.

Не мешкая, пастор приступил к обряду крещения. В церкви было натоплено, младенца быстро распеленали и разбудили. Маленький Курт проснулся недовольным, но плакать не стал. Он быстро освоился и сначала с интересом разглядывал происходящее. Но мерцающее пламя свечей, заунылый голос пастора убаюкивали, и глаза сами собой начали слипаться. Пока… его не окунули в купель. Возмущению не было предела! Во всю глотку! Правда, Курта тут же вытерли и закутали. Хорошее настроение вернулось, но спать дальше пока опасался. А то опять, каверзу придумают какую-нибудь!

Фельдмаршал Пруссии держал на руках пускающего пузыри краснощекого трехмесячного внука, и светился от гордости. Его выпуклые от тевтонской гордости, но слегка поблекшие от старости голубые глаза, вызывающе оглядывали толпу приглашенных, выискивая тех, кто по мнению полководца еще не засвидетельствовал своего восторга.

Выкупанный в крещенской купели, возмущенно проорался, и завернутый в теплые одеяла, все-таки снова начинал засыпать на руках деда. Старый пастор завершал обряд последними напутствиями:

– И пусть, рожденный в благородстве, сей младенец всегда стремиться к добродетели, и проживет всю жизнь, как добропорядочный христианин. Тем самым, обретя все, что можно обрести в этой жизни.

Фельдмаршал слегка поморщился и не удержался, оставив последнее слово за собой:

– Дай Бог, чтобы это дитя – фон Шверин поднял внука над толпой гостей – пошло по моим стопам. Пусть он послужит своей стране, будет отважным и храбрым солдатом, и так же, как его дед, однажды получит маршальский жезл.

А вечером, выпив изрядно на радостях, фельдмаршал шепнул Кристине Шарлотте с солдатской прямотой:

– Ничего, дочка. Скоро все образуется. Моя мегера стало часто болеть, даст Бог, загнется скоро. Тогда мы сможем пожениться с твоей матерью, и ты перестанешь быть фон Вахениц и гордо будешь именоваться фон Шверин.

Кристина, ошеломленная столь неожиданным проявлением отцовских чувств, пролепетала:

– Я уже фон Стединк!

– Ерунда, – отмахнулся фельдмаршал, не слушая ее, – главное, внук! Он будет настоящим солдатом. Имея такого деда, ему обеспечена великолепная карьера на службе великой Пруссии и великому королю Фридриху.

Отец новорожденного прислушался к последним словам фон Шверина и не удержался:

– Но, ваше сиятельство, мы подданные короля шведского!

Фельдмаршал был снисходителен:

– Мой милый барон, времена Густава Адольфа давно миновали. Посмотри, что осталось от былого величия Швеции на европейском континенте. Осколок в виде шведской Померании, что отхвачена была в Тридцатилетнюю войну. Ваш Карл XII, хоть и был неплохим солдатом, но не смог добить ничтожных саксонцев с поляками, затем залез в дебри России и был побит варварами-московитами. В Европе взошла новая звезда – наш Фридрих Великий. Пруссия – вот кто отныне будет диктовать всю европейскую политику! И не только всей этой своре ничтожных германских курфюрстов и епископов, но и бездельникам австрийцам, и французским парикмахерам, и русским. Нас ждет великая европейская война! И если ваш король-голштинец вовремя сообразит под чьими знаменами вступить в эту войну, от этого будет зависеть и ваше благосостояние. Хотя, что касается тебя, я бы советовал особо не раздумывать. Патент полковника для своего зятя я выпрошу у короля.

– Похоже, король Фридрих собрался воевать со всей Европой, – подумал про себя Кристофер Адам фон Стединк, но вслух произнес уклончивое – я подумаю, ваше сиятельство.

– Думай, думай, барон, – фон Шверин был благодушен, – но на внука даже не рассчитывай. Хоть он и носит твое родовое имя, но его дед фельдмаршал Пруссии! К тому же он – Курт, и я – Курт. Его ждет великая судьба.

Дед верно предрек будущее младенца. Ошибся лишь в малом. Курт фон Стединк никогда не встанет под знамена Пруссии, хотя и будет восхищаться гением Фридриха Великого.

Его отцу было сейчас над чем задуматься. Карьера шведского офицера не была в действительности ни заманчивой, ни многообещающей. Страну раздирали страсти политические, риксдаг, поделенный на «шляп» и «колпаков» не мог ничего предпринять серьезного ни в области внешней, ни внутренней политики, а слабая королевская власть отнюдь этому не способствовала также. Но агрессивное поведение Пруссии настораживало. Кристофер не разделял уверенности своего тестя в благоприятном исходе войны против всей Европы. Правда, короля Фридриха поддерживала Англия и Ганновер, но не учитывать мощь остальных европейских держав, таких как Франция и Австрия, барону казалось безумством. Кроме того, оставалась Россия. Неведомая ему, но заставившая уже дважды в этом столетии капитулировать шведов.

Четыре года спустя, после рождения Курта, в семье появился еще один мальчик – Виктор. Отец решил пока не ломать голову над будущей карьерой братьев, до достижения ими отрочества, а вплотную занялся их воспитанием, в соответствии с традициями дворянства. Методы были самые испытанные: религиозность, железная дисциплина и усердная работа. Как учил сам великий Мартин Лютер: «Работа укрепляет здоровье и благосостояние, а также, препятствует многим греховным соблазнам!»

Братья штудировали Библию и катехизис, латынь, французский и математику. По субботам они представали перед отцом, который вспоминал все их малейшие проступки и грехи за прошедшую неделю и подвергал основательной порке. Суровость воспитания доходила до того, что детям никогда не разрешалось сидеть при родителях. Даже за обедом они ели стоя. Подобная жестокость не вызывала никаких ответных враждебных чувств к родителям. Напротив, братья всегда уважали, любили и восхищались своим отцом. Таковы были нравы века восемнадцатого, читатель!

Глава 3. Служба полицейская.

Единственное, чем всякий честный человек должен

руководиться в своих поступках, это справедливо или

несправедливо то, что он делает, и есть ли это деяние

доброго или злого человека.

Сократ.

Будь она проклята, служба полицейская. Второй год драгуны Веселовского рыскали по брянским лесам. Лихих людишек отлавливали, за разбойниками гонялись. Одну партию воровскую поймают, глянь, через месяц новая объявляется. Из-за рубежей польских приходят. Сколь уж раз помещики жалобы отсылали в Сенат, что людишки их по подговору польских обывателей за рубеж подаются, пожитки помещичьи пограбя. Шляхта польская помогает беглым, дает оружие и порох, а потом посылает в Россию для воровства, разбоя и грабежа.

Полковник Панов, в Польшу посланный для сыску беглых, доносил в Сенат, что оных здесь обретается до миллиона человек. Одна польская Лифляндия была сплошь заселена русскими беглецами, преимущественно раскольниками. Поляки соглашались вернуть беглых солдат и преступников, но никак не крестьян, растолковывая, что крестьянин не есть «дезертир». Полковник объяснить старался, что слово «дезертир» не русское, и не польское, а немецкое, по-русски означает «беглец». Многие из крестьян бежавших за уголовные преступления в розыске состоят. Один утопил жену, другой человека убил, третьи, сговорившись, дом помещичий сожгли и разграбили, и так далее.

Канцлер литовский, князь ясновельможный Чарторыйский уклончиво объяснял Панову:

– От самой императрицы русской зависит, чтоб впредь беглых за рубеж не было, да и прежние возвратились. Пусть ее величество амнистию объявит, обещает возвратившимся свободу от податей на несколько лет и построение слобод для жительства, а раскольников обнадежит, что впредь им утеснения никто чинить не будет.

Шляхта высказывалась откровеннее:

– Когда Карл XII пошел на Украйну, ваш царь Петр всех жителей польских пограничных областей выселил в Россию. Откуда оные возвращены не были. Вот и мы отдавать никого не намерены.

Ксендз Аскирка, сорока деревнями владевший, где русские беглые в основном проживали, кричал дурным голосом на Панова:

– Что бы министры в Варшаве не удумали, я на их предписания и смотреть не буду. В прошлую революцию ваши русские полки забрали добра у меня разного на 100 000 талеров, да 90 человек сбежали с ними. Уйди, полковник. Скройся! Ни отдам никого. А то и с тобой поступлю плохо.

Только накроют драгуны одну шайку, как жди следующую. Пойманных сперва вязали, после колодки деревянные навешивали. Куда девать-то их в лесу. Так и таскались с отрядом вместе. Веселовский отписывал начальнику корпуса генералу Фролову-Багрееву:

– Оных колодников со мною до двухсот обретается. Куда девать ума не приложу. По рукам связывают. Драгуны то ж поизносились донельзя, лошади совсем плохи стали.

Наконец, последовал указ прекратить сыск, полку собраться в Севске и следовать в Малороссию, где квартировать в Молдавском гусарском полку. Обратился было Веселовский с просьбой об отпуске, но отказано было:

– Дескать, вы, премьер-майор, в 45-м годе были в полугодовалом отпуске. Полки по сей день не укомплектованы. Отпускать кого-либо высочайше не велено.

И все тут.

Одно радовало – письма от Эвы шли регулярно. Жили они в достатке, у родителей. Машенька росла. Седьмой год уж пошел. «Да такая умница!» – писала Эва. Скучал Веселовский по семье. Ночами теплыми сидел под небом украинским звездами усыпанным, дышал воздухом степным полынно горьким, грустил. Думалось:

– Как они там? Как Машенька? Небось совсем по-русски говорить и не научиться.

Вспоминал смех детский, ручейком серебрящийся, кудряшки льняные, запах младенческий, чистый и молочный. Опускал голову на грудь майор, вздыхал тяжко. Служба…

Два года простояли драгуны в Малороссии. Время тянулось тягуче. Полк окреп, людьми и лошадьми пополнился, отъелись на харчах обильных. Да случился в лето 1754 года неурожай сильный. Ко всем бедам еще и саранча добавилась. Мало того, что хлеба не уродились, тут с небес и эта напасть свалилась. Как косой невидимой прошлась, только стебли голые оставляя после себя. Тучей черной падала на поля. Челюсти безжалостные колосья перемалывали. Треск стоял ужасающий. Опасаясь падежа лошадиного, указ поступил:

– Полку Санкт-Петербургскому драгунскому следовать не мешкая в Белгородскую губернию. На постой встать в городах Старый и Новый Оскол.

Снова драгуны в службу полицейскую окунулись.

Жил-поживал в селе Семеново Севского уезда провинции Брянской отставной маеор Андрей Сафонов. Белый, как лунь. Седьмой десяток разменял старик. Ранен был тяжело в первую шведскую войну, по ранению и отставку получил полную. В именьице от родителей покойных доставшемся проживал благополучно. Крепостных душ имел сотни полторы, с бабами да детишками. Жили не богато, но и грех было жаловаться. Для крестьян отставной маеор барином был добрым. То рыбу ловил неводом с мужиками, то на сенокос становился. Долго, правда, работать не мог. Кашлем заходился. Рана грудная все давала знать себя. Дворовые все жалели его. Жена маерова, Анна Сергеевна, три года, как померла. Горевал сильно старик. Дочка у него имелась, в Москве проживала. Замужем. За Василием Петровичем Суздальцевым, приемным сыном друга маерова Петра Суздальцева, что погиб, когда Гилянь персидскую завоевывали. И зачем скажите воевать-то ее надобно было. Все едино, императрица Анна Иоанновна обратно ее персам вернула. А сколь кровушки-то русской пролилось. Дочка с мужем, подполковником полка пехотного приезжала уже после похорон. В Москву звала отца, да не согласился он:

– Здесь моя Аннушка похоронена, здесь и я помереть желаю. Куда мне от нее-то.

Так и доживал свой век Сафонов.

Все хорошо было бы, да повадились соседи его помещики Львовы покосы крестьянские собаками и лошадьми травить. Охотой псовой развлекались, зайцев гоняли, да своих полей им мало показалось, вот на чужие и позарились. Крестьяне Сафонова воспретить хотели, да насмеялись над ними приказчики Львовых, плетьми отходили, приговаривая:

– Не сметь, холопы, забаве барской мешать! Ишь, что удумали.

Одел отставной маеор мундир поношенный, расчесал волосы белые, сам к соседям съездил. Устыдить хотел. Да не вышло. Приехал к Львовым в именье их Глыбочки, а там пир горой. Собралось братьев Львовых целая троица. Сам хозяин Акакий Львов, асессор коллежский, брат его старший Петр – советник титулярный, да младшенький Василий – корнет полка кирасирского. Насмеялись над стариком израненным, со двора выгнали.

– Иди, иди себе, покуда цел, убогий! Не тебе худородному нам указывать. – Акакий кричал прямо в лицо.

– Пень старый, труха сыпется, а туда же – кирасир боле всех изгалялся.

Хорошо собак не спустили. Вернулся Андрей Сафонов огорченный сильно в село свое Семеново. Просьбу подал в канцелярию городскую, чтоб уняли Львовых. Только не в Севск обратился, а в Карачев. По той причине, что дорога на Севск через земли Львовские проходила. А те рогатками ее перегородили. Кордон устроили. Всех проверяли, кто поедет. Озоровали порой Львовские приказчики. То с купца проезжего мзду снимут, а не согласиться добром, так и побить могли. То крестьян чужих пороли. Так просто. Для острастки. Да и воевода в Севске в свойстве состоял со Львовыми. Вот им все с рук и сходило.

Из канцелярии Карачевской отписали в Сенат. Так и до Петербурга дошло. А в столице, в Синоде, обер-прокурором заседал сродственник Львовых. Он обжаловать поспешил. Дескать не по той канцелярии прошение подано, и Сафонов сам стакнулся с воеводой в Карачеве. Сенат внимания не обратил на встревательство, постановил Карачеву жалобу разбирать. Пока суть да дело, прознали про жалобу маеора отставного братья Львовы. Взъярились. Особенно буйствовал младший – корнет кирасирский. Кричал в запале:

– Проучим дурака старого. Нам, полкам кирасирским, рыцарству истинному, негоже терпеть оскорбления.

Остальные братья рассудили:

– По всем правилам проучим. Воинство соберем из крестьян и дворовых наших. Ружья с саблями выдадим. Приказчики за ахфицеров сойдут. А тебе, корнет, возглавить доверяется.

Собрали 600 человек. Помещики и приказчики верхами, крестьянство пешком. Рано утром в поход выступили. Даже двух попов взяли. С версту отошли от имения своего, остановились. Местечко славное выбрали. Возле рощи сосновой, у колодца. Попы молебен отслужили с водосвятием. Все к образам приложились, поклялись хозяевам своим стоять крепко, а кто не устоит, того колоть до смерти. После молебна помещики приказали дворовым вина хлебного выдать всему крестьянству. Сами выпили, как следует. Один из приказчиков, тайно посланный к Сафонову, вернулся и поведал, ухмыляясь:

– Крестьяне Сафоновские на косьбу вышли.

Подкрались Львовы с воинством своим аки тати. И напали на безоружных. Сперва залп ружейный учинили, а потом, ружья за спину закинув, с саблями наголо бросились. Корнет на кобыле скакал впереди, сам палашом рубил разбегавшихся. Остальные Львовы с приказчиками верхами от леса отсекали несчастных, дабы сбежать никому не удалось. Пешие драку страшную учинили. Рубили, да приговаривали:

– Будет знать Андрюшка ваш, каково жаловаться!

Да не драка то была. Смертоубийство сплошное. 11 крестьян на месте положили, да позже еще 45 от ран умерло. А там ведь не только мужики одни были, но и бабы. Никого не щадили, ироды. Пока спасшиеся от побоища до села добежали, пока Андрей Сафонов, на возраст свой преклонный наплевав, ружья собирал, да своим раздавал, пока добежали, от обидчиков и след простыл. Одни мертвые, да умиравшие на поле остались. Завыл зверем маеор старый, рухнул в траву скошенную, густо кровью безвинной пропитанную, насилу подняли его крестьяне, в село отнесли. А убитых погрузили на подводы, да по избам. То-то стон, да рыданья стояли над деревней.

Проведали власти про злодеяния Львовские, солдат затребовали в помощь. Полк Санкт-Петербургский драгунский шел тем временем на Белгородщину. От полка оного рота была востребована в Брянск. Да чтоб штаб-офицер с ней.Веселовский сам вышел в поход с восьмой ротой капитана Измайлова.

Глава 4. Слуги государевы.

Если хочешь быть беспристрастным судьей,

смотри не на обвинителя, а на само дело!

Эпиктет, римский философ-стоик.

– Ни мужиков, ни баб, никого не пожалели ироды! – горестно сказывал Сафонов офицерам полка Санкт-Петербургского. – Кого постреляли, кого порубили. Баб многих обесчестили, а то и до смерти потом забили. Особливо Васька Львов злобствовал, а еще и офицер.

– Как офицер? – Изумились Веселовский с Измайловым.

– Да так вот! – Рукой махнул маеор старый. – Корнет он. Полка кирасирского. Вот и тешил руку правую, рубил на все стороны, копытами топтал. Посмотри, судари мои. – Вскочил старик, слезы рукавом вытер, отошел в сторонку и занавесь полотняную, что горницу разделяла, распахнул. – Вот они, сиротинушки остались. На двух широких лавках, одеялами засланных, в кучку сбились ребятишек с десяток. Самой старшей лет восемь, а младшенькому годика два.

Офицеры поднялись молча из-за стола, на детей ошеломленно уставились. А те на них. И ни гу-гу. Ни слезинки, ни рыданий, лишь глазенки испуганные, да вопрошающие, на взрослых глядят.

Ком в горле встал у Алексея, да и капитан Измайлов молчал насупившись. А мальчонка, тот, самый маленький, вдруг спрыгнул на пол, и к Веселовскому. Подбежал, ручонки протянул бессловесно: «Возьми мол, дяденька»

Все в душе перевернулось у Алексея. Машеньку вспомнил вмиг. Также тянулась к отцу. Подхватил мальца, прижал к щеке, запахом детским задохнулся взволнованно. А тот ручонками шею обнял и прошептал тихо-тихо: «Тя-тя». Не шелохнувшись, стоял маеор Веселовский, тельце шуплое теплое к себе прижимая, чувствуя, как сердечко-то детское колотится, там за ребрышками, словно птичка малая в клетке. Да и мальчонка сам, как воробышек, вихры светлые во все стороны торчат.

– Как кличут? – чуть слышно спросил Веселовский старика. Голос совсем пропал.

– Да Петром нарекли родители покойные. Васька Львов, паскуда, зарубил обоих. – Сафонов опять смахнул слезу стариковскую, вдруг опомнился, засуетился, – Давай, давай, заберу мальчонку, ишь на шею кинулся человеку незнакомому. Обознался, знать.

– Петром, говоришь, – головой помотав, дескать, оставь, пускай на руках посидит, ответил Веселовский.

– В честь государя нашего, Петра Лексеевича Великого, назвали – пояснил маеор отставной. – Да друга моего покойного, Петра Суздальцева, земля ему гилянская пусть пухом будет. Вместе слугами государевыми сколь лет были. – Перекрестился.

– Погиб? – вставил Измайлов.

– Погиб сердешный. Мы с ним, почитай, с самого начала войны той шведской, при Петре Лексеевиче, бок о бок прошли. А Петьку-то, при Калише ранило сильно, в здешних местах в полку гарнизонном служил одно время, опосля вновь в наш полк определился, это уж Полтавскую викторию мы одержали, затем в Финляндии в делах были… Вот там уж и меня зацепило крепко. Вчистую. А Петька ништо… Зато в Гиляне персидской сложил буйну голову. – Старик занавеску задернул, на лавку опустился, пригорюнившись.

Офицеры тоже присели. Веселовский так мальчонку на груди и держал, гладил головку пушистую. А малыш и уснул. Долго еще сидели втроем. Вспоминали службу государеву.

К Глыбочкам львовским подошли еще в сумерках предрассветных. Сафонов порывался отправиться с драгунами заодно, но Веселовский головой покачал:

– Нет, сударь. Вам остаться придется! И, – увидев, что старик хочет что-то возразить, – сие не обсуждается! – закончил фразу твердо.

На околице Веселовский шепотом велел спешиться. Измайлову приказал с двумя взводами сигнала условного ждать, а сам с остальными драгунами к усадьбе стал подбираться. Мужиков дозорных связали тихо, без шума. В глотки кляпы вогнали. Не пискнешь. Лишь глазами вращали ошалело. Зато уж дверь парадную Веселовский сам ногой вышиб. С треском.

– Вяжи всех подряд, драгуны. Воры здесь одни. Не церемониться.. – рявкнул маеор во весь голос. И сам вперед рванулся. Палаш наголо. Уж очень хотелось ему корнета того сыскать, в глаза подлые глянуть. Да не повезло сперва. Не на ту половину дома попал. Одни девки сенные с писком по комнатам разбегались. А вот с другого конца выстрел раздался, затем еще один.