Текст книги "Шведская сказка"

Автор книги: Алексей Шкваров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 37 страниц)

Застолье застольем, но Суворов, тем временем произведенный в генерал-майоры, не мешкал. Тщетно Дюмурье пытался примирить вождей конфедерации – он лишь навлек на себя общую ненависть, и был разбит Суворовым под Ландскроной. Пулавский-старший попытался опять проскочить в Литву, но Суворов разгромил его у Замостья и отбросил в Галицию. Великопольша была очищена от конфедератов. Зато восстание вспыхнуло в Литве, где коронный гетман Огинский открыто примкнул к конфедератам. Замечательный композитор, музыкант и литератор, но не был Огинский полководцем.

Узнав об измене гетмана, Суворов пошел на него. Стремительными и скрытыми маршами он устремился в Литву и, застигнув поляков врасплох, наголову разбил их при Столовичах. 4000 поляков бежали перед 820 русскими солдатами, потеряв треть людей и всю артиллерию.

Дюмурье был срочно заменен на генерала Виомениля. Ему удалось захватить Краков, но через несколько дней у стен замка уже стоял… Суворов.

Барон де Виомениль не питал иллюзий, а лишь пытался помочь агонизирующей конфедерации. Не помогло! Гарнизон Кракова капитулировал. Жаль, все равно достался потом австрийцам.

Однако, как же всем надоела эта Польша! Ну и грех не разыграть эту карту в политике. А самый лучшим европейским игроком был, по крайней мере он так считал сам, король Пруссии – Фридрих Великий:

– Австрия грозит вмешаться в войну Турции с Россией! Так пригрозим же Австрии войной. Ну, скажем, за Баварское наследство, кажется, тамошний курфюрст Максимилиан III вот-вот Богу душу отдаст. Почему бы не присоединить этот щедрый картофелем, колбасами и пивом край к моей Пруссии? Австрия же не захочет получить удар в спину, втянувшись в войну с Россией на юге. А за это… – король мечтательно закатил глаза, – мы попросим у России рассчитаться с нами… кусочком Польши. Что там пожирнее? – Фридрих тут же пододвинул к себе карту. – Ну, в первую очередь Поморье, Вармия, Гнезненское и Позненское воеводства. Ах, если б еще оторвать у Швеции Померанию… Нет, отвлекаюсь… Речь о Польше… Так… Хельминское, Мальборкское, ну и Иновроцлавское. Остальное пусть Россия забирает. Что-то даст австрийцам ненасытным, ну и Варшава, со всей Великопольшей да Мазовией останется Понятовскому. Должно же быть что-то у короля! – засмеялся довольный Фридрих.

Так и поступили. Напрасно бедный Станислав-Август попытался взывать ко дворам Англии и Франции – кто будет вмешиваться, когда три огромных собаки рвут один кусок мяса.

А для чего, читатель, мы три главы посвятили Польше? А потому что, Густав III всегда будет вспоминать судьбу этой несчастной страны:

– Неужто, шведы, вы хотите повторить судьбу Речи Посполитой, а я, ваш король, ваш конунг, должен уподобиться Понятовскому?

И это оправдывает юного короля в стремлении укрепить свое самодержавие и единовластие. Кто знает, к чему могли привести раздоры парламентские и саму Швецию. Здесь Густав был прав! Он-то призывал к единству.

Глава 14. Кто решает в политике: короли, принцы или…шлюхи?

Что делать женщинам, если мужчины легкомысленнее их?

Овидий, римский поэт.

Темны каналы политики европейской. Коалиции, союзы, договоры тайные, кто, кого и куда перетянет, пусть хоть на время, а выгоды, глядишь, долгосрочные будут. Как же бесила герцога Шуазеля Россия…

– Азиаты, варвары, и туда ж… в политику лезут. – рассуждал министр. – они пытаются создать Северный союз в противовес созданному мной Южному католическому союзу. У них ничего не выходит, но…это вызов! Мы не смогли воспрепятствовать возведению на престол в Польше Понятовского, но дождались взрыва Барской конфедерации, и подняли на борьбу с русскими Турцию. Теперь если нам еще удастся усилить королевскую власть в Швеции, то можно будет склонить шведов нанести удар России с севера. Пруссия, со своим старым Фрицем, в союзе ныне с Россией пребывает, но хитер, ох хитер, Фридрих. Ему опора нужна лишь от России, на штыки ее. Австрийцы же не знают к кому и пристать. Мы и свяжем их покрепче с Францией. Дофину жениться пора, а у этой старухи Марии-Терезии дочерей куча на выданье. Пожалуй, сосватаем одну. Кто там еще не пристроен? Мария-Антуанетта? Говорят мила! Нашему Людовику в самый раз. Сам-то не красавец, мягко говоря. Лишь бы король одобрил. Ох, как мне надоела эта его шлюха Дю Барри!

Но у Шуазеля всегда был испытанный способ решать вопросы с Людовиком XV, не взирая на козни фаворитки. Как только положение герцога становилось шатким, он отправлялся к королю и говорил:

– Как прикажете ваше величество распорядиться шестью миллионами ливров, что я сэкономил по военному министерству.

Конечно, разделить! А как – это дело королевское. Нужно ли было Людовику менять своего верного Шуазеля?

Но недооценивал герцог мадам Дю Барри. Искушенному в любовных утехах Людовику XV такой женщины еще не встречалось. Конечно, она не могла сравниться умом с Помпадур, но что-то в ней было и от нее. А в чем-то она пошла намного дальше прежней фаворитки. Нет, не в дальновидности дворцовых интриг, и не в умении разбираться в тонкостях политики, она просто возбуждала стареющего короля так, как никто этого еще до нее не делал. Все придворные, да и не придворные дамы готовы были раздеться и лечь перед королем, дабы удовлетворить похоть монарха. Дю Барри же взяла в руки тонкий хлыст и скомандовала:

– На колени, старый дурак! Ползи ко мне!

И королю это очень понравилось, и он почувствовал сильное возбуждение. Париж еще не знал маркиза де Сада, описавшего подобный способ сладострастия, и вечная покорность дам наскучила Людовику. А Дю Барри недаром пришла в Версаль из грязных парижских трущоб, где иногда знатные кавалеры искали развлечения подобного рода. Она знала, как с ними обращаться. И почему король должен был быть исключением? Чем он лучше этих плешивых вельмож? И она заставила монарха лизать свои туфельки, и изрядно поколачивала его.

А Шуазель был, как кость поперек горла фаворитке. Первая, и главная причина заключалась в том, что взгляд герцога всегда излучал холодную и презрительную усмешку. Его серые глаза отчетливо говорили:

– Ты шлюха, Дю Барри! И не просто шлюха. Твое место не в Версале, а на улицах Парижа. И какими титулами тебя не награждал наш король, клейма не спрячешь.

Его голос всегда был спокоен, а кивок надменен. Взгляд быстро пробегал по ее (это ж Париж, господа!) наряду, резко выделяющемуся среди всех придворных дам:

– Мадам? Мое почтение! Вы очаровательны! С каким вкусом подобраны перья вашей шляпки к этому платью! Смело, очень смело, мадам! – А глаза говорили:

– Ты одеваешься, как шлюха, Жанна! – и королю, вслух, – ваше величество, не уделите пару минут вашему верному слуге тет-а-тет. Не знаю, что делать с некой суммой денег, полученных в результате экономии. – и Людовик обрадовано удалялся вместе с Шуазелем.

– Да, я шлюха! – думала про себя Жанна, нервно теребя роскошный веер, – но разве я хуже всех тех придворных дам, что столпились сейчас в зале. Разве не они же рассказывают про себя, как, переезжая Новый мост, они встречают монаха и лошадь, а шлюхи им не нужны! Ибо они и есть шлюхи. Но только их удел униженно кланяться перед королем, а у меня сам король ползает на коленях и я хлещу его. Как мне угодно. Я проучу этих высокомерных шлюх и их мужей!

Она внимательно посмотрела на возвращавшего в компании Шуазеля Людовика. Король был в прекрасном настроении.

– Видно, опять Шуазель принес очередное подношение королю. – Догадалась Дю Барри. – Придется отложить разговор с Людовиком до лучших времен.

– Ах, дорогая моя, – король присел к Дю Барри, – невеста нашего внука уже пересекла границу Франции.

– Ну и как она? Что про нее рассказывают? Ее зовут, кажется, Мария-Антуанетта? Ей четырнадцать? – Дю Барри – проявила живой интерес, забросав короля вопросами.

– Да, моя дорогая! Я ведь поручил встретить ее на нашей границе, раздеть донага и осмотреть. Мне же нужно знать, что за товар подсовывает нам старая ведьма Мария-Терезия. А бедняга Шуазель мне лепечет: «Благородный профиль, грациозная шея, нежная кожа…» А главное, спрашиваю? Главное у женщины что, моя дорогая? – Людовик низко наклонился к любовнице, заглядывая в глубину корсажа.

– Грудь, ваше величество, конечно, грудь. – угадала фаворитка.

– Вот! – захохотал король, продолжая жадно пожирать взглядом прелести Дю Барри.

– Надеюсь, к моей груди у вашего величества нет претензий? – Дю Барри, притворно застеснявшись, прикрыла вырез веером.

– Ах, дорогая, – Людовик с сожалением отвел взгляд, – я без ума от вас.

Помимо личной обиды, у Дю Барри была и другая причина добиться отставки Шуазеля. Король королем, но Мари-Жанна имела и собственного любовника. Им был герцог Эгильон. Отстранившись слегка от короля, фаворитка внимательно выискивала его среди множества дам и кавалеров.

– Странно, – подумала, – что-то не видно Эгильона. Куда он запропастился? Уже несколько дней не видно.

Бедняга Эгильон на прошлой неделе подхватил галантный недуг. И дернул его черт связаться с молоденькой артисткой из Французской Комедии. Мало того, что содрала с него 600 ливров, так и наградила вдобавок. Обнаружив это, с криком примчался к своему старому знакомому врачу Бюссону:

– Жюльен, я погиб! Все пропало!

– Все излечимо, мой герцог. – невозмутимо отвечал врач осматривая причинное место.

– Ты не понимаешь, Жюльен! От меня могла заразиться Жанна, а от нее сам… – Эгильон замолк, вдруг осознав всю глубину пропасти, которая перед ним разверзлась. Все летело в преисподнюю. Надежды скинуть Шуазеля, планы стать ближайшим к королю министром. Все! Все, из-за одной вертлявой стервы, его собственной глупости и неуемной страсти к женщинам.

– А вы думаете, мой герцог, наш Людовик не страдал подобными недугами? – нисколько не смущаясь, врач назвал имя короля. – Или наши самые знатные дамы не обращаются к врачам с тем же самым?

– Не знаю, Жюльен! Мне наплевать на всех. Скорее, делай же что-нибудь. – в отчаяние повторял Эгильон.

– Это удовольствие у вас, мой герцог, было быстрым, а вот лечение несколько затянется. Рекомендую исчезнуть куда-нибудь на пару недель. – Вынес свой вердикт врач.

– Боже! Что я скажу Жанне? – воздел руки Эгильон.

– Проще придумать куда вы уехали, нежели объясняться по поводу откуда это! – посоветовал Бюссон тщательно моя руки.

Исчезновение Эгильона сыграло ему на руку. Повезло, можно сказать. Дю Барри, конечно, злилась на его отсутствие, но отвела душу на Шуазеле. Придравшись к очередной невнимательности министра иностранных дел к собственной особе, фаворитка короля закатила грандиозный скандал Людовику XV, и, главное, отказалась играть с ним в госпожу и слугу. Король был в отчаянии.

– Оставьте меня, ваше величество! – кричала ему Дю Барри, – отпустите меня. Я устала от пренебрежения, которому я ежедневно подвергаюсь от вашего несносного министра.

Король сдался. И был отхлестан на славу. Так, что на следующее утро завтракал стоя. Зато Шуазель был повержен. На очереди был вопрос о его преемнике. Сам Людовик склонялся к кандидатуре кардинала Рогана, принц Конде выдвигал вперед Вержена, а Дю Барри – объявившегося, наконец, Эгильона.

– Все! Терпение мое лопнуло! – заявила она своему любовнику. – Завтра же отправляйтесь к королю, благодарите его за назначение.

– Но, Жанна! – недоумевал Эгильон, – Как?

– Это мое дело! – отрезала Дю Барри. – Отправляйтесь и все.

Королю же она сказала следующее:

– Завтра придет Эгильон благодарить ваше величество за назначение.

Людовик промолчал. Эгильон испугался и не пришел. Но фаворитка настояла, и герцог был вынужден предстать перед королем. Выслушав слова благодарности, Людовик ничего не ответил.

– Молчание – знак согласия! – провозгласила Дю Барри. Назначение состоялось, и Эгильон стал во главе внешнеполитической кухни Франции.

Фридрих Великий, сидя в Потсдаме, в своих записках отметил:

– С падением Шуазеля, падут и все его проекты, потому что новые министры обыкновенно ведут дела наоборот, чем как они шли при их предшественниках.

И это действительно так. Эгильон радовался если разваливалось что-нибудь из начатого Шуазелем, если шло успешно, как в Швеции, и мы это увидим, то он не мешал, но начинать что-либо новое было для него невероятно сложно. На словах он пытался, но на деле… Эгильон говорил русскому посланнику Хотинскому:

– Я пытаюсь делать шаги к сближению с вашим двором… мы ищем только одного – жить с вами в мире. – Но это было сказано так нерешительно… Хотинский усмехнулся:

– Право, ваше сиятельство, вы бы оказали услугу и туркам и нам и всему человечеству, уговорив Порту прекратить войну.

– Ах, – вздохнул герцог, – как нам подать им такой совет, когда мы же и побудили турок к войне!

Последнее, что удалось предшественнику Эгильона, так это скрепить брачными узами Южный союз. Мария-Антуанетта выходила замуж за дофина Людовика. Празднества были грандиозные.

Шведский королевский полк из скукоты провинциального пребывания и отправился встречать юную принцессу. Батальон Стединка нес караульную службу у Пфальцбурга, где заночевала бедняжка Мария-Антуанетта. Почему бедняжка, спросит читатель? А вы представьте себе четырнадцатилетнюю девочку, оторванную от своей семьи, лишенную всего, что могло бы о ней напоминать, даже крошечной любимой собачки, при этом принужденной раздеться догола на границе государств, не только в присутствии чужих придворных дам, но и (о, ужас!) мужчин. Ее лишили всего: багажа, платьев, белья, служанок, собачки, кареты, драгоценностей, с нее смыли «австрийскую» пыль, заставив принять ванну, ее переодели во французское белье, ей дали на выбор целый гардероб из платьев, шляпок, туфелек и прочих предметов, столь необходимых придворной даме. Ей торопливо объясняли кто есть кто при дворе, и старались погрузить в интриги Версаля, одновременно вовлекая в ту или иную дворцовую партию. Марии-Антуаннете хотелось разрыдаться, когда ее лишили любимой собачки, но одна из встречавших статс-дам, графиня де Буффлер , заметив навернувшиеся было слезы, усмехнулась:

– Ваше высочество, стоит ли жалеть об одной собачонке? Вы скоро получите все, что только пожелаете! Когда станете женой дофина. И…

– И что еще? – дрожащими губами спросила юная принцесса.

– И сумеете понравиться мадам Дю Барри! – многозначительно пояснила графиня Буффлер.

– Кто это? – изумилась Мария-Антуанетта.

– О…, эта дама имеет значительный вес при нашем дворе. Ибо то, что хочет она – хочет король! Правда, она пока еще не добилась «права табуретки» в отличие от своей предшественницы.

– А если я ей не понравлюсь? Или она мне не понравиться? – юная австриячка проявляла характер.

– Вы тогда будете не одиноки. – Невозмутимо отвечала вторая дама, Беатриса де Шуазель-Стенвиль, герцогиня де Грамон . – Тем более, что вы, ваше высочество, принцесса крови. И это будет понятно. Не многим при дворе по душе выходки этой грязной шлюхи.

– Я думала, – Мария-Антуанетта опустила очаровательную головку и тихо произнесла – мне нужно понравиться своему жениху, дофину Людовику, а также его деду, королю Франции.

Обе придворные дамы изумились детской наивности:

– Дофину? Да у него на уме одни игры, охоты и вечное желание поесть. Как будто за королевским столом его мало кормят. Не смотря на свой возраст, он мало интересуется женщинами, если не сказать, что вообще они ему не интересны.

– В отличие от царственного деда!

– Вот ему-то вы можете понравиться! – и обе рассмеялись.

– Но… – принцесса совсем растерялась. Головка шла кругом. Король, дофин, Дю Барри. Не смея больше ничего спрашивать, она замолчала, поджав губки:

– Ах, будь что будет!

Кто бы тогда сказал бедняжке, что жизнь свою она закончит под ножом гильотины. Так решит революционный трибунал восставшего французского народа. Народа, который так никогда и не полюбит свою королеву.

Курт Стединк равнодушно посмотрел на детское личико принцессы, выглянувшее из окна кареты, что проследовала мимо его гвардейцев.

– Миловидна! – лишь отметил про себя, – и достанется этому увальню-дофину. Вот уж право один из самых дурных и ограниченных молодых людей, что доводилось мне встречать. – Подумал юный барон. Но тут же отвлекся. Его занимало совсем другое. Стединк знал, что скоро следует ожидать приезда шведского принца Густава с его младшим братом Фредериком Адольфом. С его приездом, барон связывал очень многое. Да, посланник в Париже граф Кройц благоволил к юному Стединку, и даже пригласил его в прошлом году в Компьен, где прошли маневры всей французской армии, но продвижения по службе пока не было. А приезд кронпринца, которого ждал сам король Франции, мог поменять многое в судьбе самого Стединка. Если только Густав не забыл о своих обещаниях…

***

Кронпринц выехал из Швеции:

– В Париж, в Париж! – приговаривал возбужденный Густав. – Как я мечтаю увидеть это город! Я уже ощущаю блеск и красоту Версаля, изысканность вкусов лучших в мире туалетов, нежность ароматов французской кухни, мудрость философов этой удивительной страны. Ах, милый Шеффер, – принц коснулся плеча своего воспитателя, – как я благодарен, что вам удалось заставить наш риксдаг разрешить мою поездку. Когда я стану королем, я избавлюсь от этой необходимости лишний раз просить о чем-то наш продажный парламент. Как они мне все надоели, Шеффер! Словно не шведы, а русские сидят в моем парламенте.

– Вы правы, ваше высочество, – склонил голову воспитатель. – Но только прошу об одном…

– О чем, мой дорогой друг и учитель? – нетерпеливо бросил Густав, в волнении сорвав с себя перчатки и швырнув их на сиденье кареты.

– Об осторожности, мой кронпринц. Мы разыграем эту партию, как по нотам, сперва добившись полной поддержки Франции, самой могущественной страны на континенте, затем Пруссии…

– Там правит мой дядя, Великий Фридрих! – пылко воскликнул Густав. – Он поддержит меня во всем.

– Да, ваше высочество! – опять склонил голову мудрый советник, но про себя подумал, – ты плохо знаешь, мальчик, старого Фрица. Он и пальцем не пошевельнет без выгоды для себя.

– И Англии, – продолжил вслух Шеффер.

– Английские лорды помогут мне в восстановлении самодержавия. И если не своим могучим флотом, то звонкими гинеями из подвалов своих банков. Но ты забыл, учитель!

– Кого, мой кронпринц?

– Еще есть Турция! Которая сейчас изнемогает в борьбе с Россией, и будет рада нашей помощи.

Шеффер испугался далеко идущим планам будущего короля.

– Но…, – нерешительно стал возражать, – ваше высочество, мы не связаны никакими трактами с Портой, и… – добавил, подумав, – на мой взгляд не стоило бы дразнить русского медведя. Он очень силен. А наша бедная Швеция…

– Это пока она бедная! – прервал советника кронпринц. – Я, именно я, Густав, стану новым шведским Цезарем. Мне окажет помощь вся Европа и Турция в борьбе с проклятыми московитами. Но ты прав, не сейчас, не пришло еще время. Мне нужно сначала разогнать этот преданный нашим врагам парламент, и тогда, тогда, мы Шеффер, разыграем такую пьесу, что моя sestra Екатерина содрогнется, услышав железную поступь непобедимых шведских когорт. – Густав отвернулся к окну кареты. Его губы что-то шептали.

– Пресвятая Богородица! – перекрестился незаметно Шеффер. – Куда уведут подобные мысли нашего будущего короля.

– И еще, Шеффер, – принц внезапно обернулся, – вы забыли о том самом трактате, что связывает альянсом Швецию и Турцию. Тот самом, что вез несчастный майор Синклер, так подло убитый русскими в Силезии. Трактат действует, и мы можем в любой момент его подтвердить. А за нашу помощь султану, он заплатить золотом.

– Но это было почти сорок лет назад, – поразился советник, – к тому же война России и Турции почти закончена.

– Ничего! Она начнется снова. Турки никогда не смиряться с потерей Крыма. А это значит, будет новая война. Ее-то мы и используем. – Торжествующе посмотрел на Шеффера юный Густав. – А пока… пока мы будем уверять Россию в нашей искренней дружбе и расположении.

По пути кронпринц приказал заехать в Копенгаген.

– Мне необходимо очаровать датчан. Это верные союзники русских в борьбе против нас, и неплохо бы переманить их на нашу сторону. К тому же я слышал, что многие жители Норвегии устали от владычества датчан и желают перебраться под нашу руку.

Но визит в Копенгаген нельзя было назвать удачным. Густав ехал разочарованным:

– Кристиан VII еще ребенок, – рассуждал кронпринц, – слабый и умалишенный. Всем заправляет министр Струензе, фаворит и личный врач королевы Каролины Матильды. А она ведет себя с ним явно не прилично. Что думаете, Шеффер?

– Вы, как всегда правы, ваше высочество, и несмотря на то, что министр Струензе настроен очень миролюбиво и доброжелательно к нам, но долго он не продержится.

– Почему?

Шеффер усмехнулся:

– Потому что, ваше высочество, быть хорошим медиком, знающим все тонкости женского организма, даже если он и королевский, маловато, чтоб стать первым министром. Удовлетворять королеву, это не то чтоб удовлетворять интересам своей страны. Его, вдобавок еще и ненавидят, а короля жалеют!

– Откуда вы это знаете, Шеффер? – изумился кронпринц.

Советник пожал плечами:

– Если вы обратили внимание, ваше высочество, я незаметно ушел с королевского приема, и прогулялся по площадям и улицам Копенгагена. И обнаружил удивительные вещи.

– Какие, Шеффер?

– На площади, перед самым королевским дворцом висел плакат, где было сказано, что за голову Струензе обещана весьма кругленькая сумма в пять тысяч талеров.

– И никто не запрещал его читать? – у Густава округлились глаза, настолько он был поражен.

– Лишь в полдень, ваше высочество, из дворца появилось несколько гвардейцев, которые сорвали пасквиль и весьма неохотно разогнали толпу. – Невозмутимо рассказал Шеффер. – Это все говорит о том, что за благополучную жизнь придворного лекаря никто теперь не поручиться.

– Значит, сейчас именно тот момент, которым бы следовало воспользоваться. – Пылко заявил Густав.

– О чем вы, ваше величество? – не понял его Шеффер.

– Не смотря на то, что сама Швеция находиться в опасности, и что король ее едва-едва может считаться царствующим, можно вырвать из рук более слабого государя Норвегию!

– Но, Россия…

– Ах, Шеффер, – Густав отмахнулся, – Россия занята сейчас собой. А потом, как сказал мне Струензе, он добился отставки министра Бернсторфа, столь угодного русским. Если принцу Оранскому, простому дворянину, удалось освободить Нидерланды из рук Филиппа II, таким образом и я мог бы вырвать Норвегию из рук слабого государя, не имеющего союзников. А Франция, с коей мы соединены крепкой дружбой, с удовольствием будет смотреть на увеличении мощи Швеции. Дания только надеется на внутренний раздор в нашей стране, но мое мужество в союзе с интересами моего народа будут залогом успеха!

– Широко шагнет наш будущий король. – Подумал про себя Шеффер, – только пойдет ли за ним Швеция? Одно дело укрепление королевской власти и избавление от русского влияния, другое – это то, о чем так много говорит наш Густав. Но надо отдать ему должное. Сидеть и так запросто рассуждать о сложнейшей политической интриге…

***

Ах, Париж… Нигде в Европе нет такой роскоши, такой безрассудной расточительности, таких церемоний и протоколов, и столь малого числа людей, которые могут назвать себя счастливцами. Порок ныне был здесь возведен в добродетель.

Пылкий юноша, весь светящийся радостью, вступая в брак со своей избранницей, искренне восклицал, стоя подле алтаря, рука об руку с любимой своей:

– Господи, как я хочу, чтоб мое счастье было вечным и полным!

Кто-то усмехнулся в толпе приглашенных и шепнул соседу:

– При чем здесь Бог, теперь это зависит от обстоятельств.

– Каких? – также тихо спросили в ответ.

– Кто будет первым любовником его жены!

– А-а-а… И кто же?

– Как повезет. Чем богаче, выше, знатнее и… старее будет любовник, тем и счастья полнее у молодого супруга.

В живописи царствовал Жан Оноре Фрагонар, ученик великого Франсуа Буше, придворного художника, создававшего мифологические сюжеты, украшавшие будуары и кабинеты. Франагор пошел дальше и смелее. Он, не смущаясь, помещал в центр комнаты разобранную кровать со сползающими с нее драпировками, и свободными динамичными мазками создавал композиции сцен обольщения, забав и любви. Возбуждение – вот что пропитывало воздух Парижа. Безудержное веселье и возбуждение. Франция разлагалась, и ее почва, пропитанная ужасным падением нравов, которое всегда предшествовало падению империй, таких как Рим и Византия, давала последние пышные и буйные ростки цветов необыкновенной красоты, но отравленных ядом самого разложения, пропитавшим их корни.

Блеск бриллиантов и безудержный разврат соседствовали, также как аромат благовоний, изобретаемых самыми изощренными парфюмерами, сопутствовал запахам нечистот из выгребных ям, которые тщательно укрывались гобеленами, но не спасали от вони. И это никого не смущало! Напротив, подобное сочетание запахов становилось неким признаком моды! Один аристократ заметив, что у стен версальского замка сильно разит мочой, приказал своим крестьянам дружно помочиться возле стен своей резиденции.

Парижане жили театром. Их кумирами были не герои бессмертных пьес Расина, Мольера, Корнеля и Вольтера, их сердцами владели актрисы и танцовщицы, кружившие головы всему Парижу. Они были разборчивы, эти девчонки, и не всякому богатенькому старичку удавалось завладеть телом, той, кем сегодня восхищался Париж, если он был… скуповат.

Шамкая беззубым ртом, какой-нибудь герцог или граф мог запросто ошибиться в цене, прокравшись в уборную актрисы:

– Мадемуазель, не согласитесь ли принять у меня 600 луидоров, и подарить мне свою благосклонность.

– Ах, я вам сама дам двести монет, – отвечала очаровательная бесстыдница, – если утром у вас будет лицо как у юного королевского пажа.

– Так сколько же вам необходимо? – обескуражено спрашивал трухлявый ловелас.

Придирчиво осмотрев визитера, молоденькая актриса отворачивалась к зеркалу и пребывала некоторое время в раздумьях, производя одной лишь ей известные арифметические действия. Видимо, отыскивая в собственном отображении некое математическое уравнение, где красота и молодость равнялись неизвестной величине в золоте. Наконец, «Икс» или «Игрек» был найден, и озвучивалась цифра. Как правило, старческое вожделение побеждало, и золотые монеты рассыпались у ног красавицы.

Весело жил Париж. Но в этом веселье чувствовалась какая-то напряженность, отчаянность, ощущалась непонятная неизбежность конца. «Пир во время чумы!» – лучше не скажешь. Все жило, крутилось, существовало по одному принципу: «После нас – хоть потом!». И не важно, кто первый произнес это – сам Людовик XV или его фаворитка – маркиза Помпадур. Так и жили. Последним днем. Жизнь обесценилась, а все остальное – подорожало. И все смешалось. Гризетки из самых грязных кварталов могли в мгновение ока стать графинями, а беспутные маркизы и герцоги рыскали в поисках самых невероятных развлечений по грязным улочкам Латинского квартала. Хлеб ценился на вес золота, а золото разбрасывалось пригоршнями. Человеческое мясо ни стоило ни су, и каждое утро полицейские вызывали себе в помощь мортусов, страшных, одетых с ног до головы в рогожу мужиков, собирать ночной урожай трупов, что валялись на парижских улицах. Одни мертвецы были зарезаны за кусок хлеба, за пару монет, другие проткнуты шпагой за косой взгляд или неловко оброненное слово. Сходно было одно: все валялись абсолютно голыми, обобранными до нитки, за тот один час да рассвета, пока их не обнаружили полицейские. Не стало ни честных женщин, верных жен и целомудренных женщин. Все пожирал всесокрушающий и безжалостный Молох порока и разврата. Все продавалось и все покупалось – верность и девственность, благочестие и юность. Все имело свою цену. Было модно среди аристократов держать у себя для развлечений наложников и наложниц из далеких колоний. Другой цвет кожи возбуждал. Придворные дамы шушукались, прикрываясь роскошными страусиными веерами:

– Ах, графиня, если бы видели этого эфиопа обнаженным… какой самец! Я испытала неописуемый восторг!

Им вторили кавалеры:

– Чернокожая плутовка совсем меня свела с ума!

– Продайте, виконт!

– С удовольствием, чуть погодя. Дайте еще немного самому насладиться.

В литературном салоне графини де Буффлер кто-то заявил:

– Любовь ко всему человечеству должна затмевать даже любовь к отчизне!

Хозяйка незамедлительно откликнулась:

– Это не так! Я, например хорошая француженка, но это не мешает мне желать счастья всем остальным народам.

На что Жан Жак Руссо заметил вполголоса:

– До пояса наша графиня – француженка, а ниже – космополитка! – намекая на нескончаемую череду ее любовников, среди которых немало было представителей коренного населения Сенегала, Туниса, Алжира и даже далекой Америки – колониальных владений Франции.

Кронпринца завертела круговерть парижских развлечений. Оперы и комедии, балы и маскарады, охоты и скачки, подъемы на воздушных шарах и фейерверки. Он расточал любезности, он всем улыбался, он был так обходителен и с королем и, главное, с Дю Барри, что просто очаровал их. А театр… мечты Густава сбывались. Он упивался им! А женщины…? Они его очень привлекали, но Густав слыл чудаковатым ухаживателем. Дальше сентиментальных стишков и напыщенной исторической прозы дело не шло. Но поймать такую птичку в любовные сети, не мечта ли любой парижской куртизанки. После стихов можно и о деньгах поговорить. До Стединка ли было Густаву…, а юный барон так надеялся на эту встречу!

– Милый барон, – говорил ему кронпринц, – я готов предоставить вам камергерство. Я вас жду всегда в Швеции. А пока… пока я попрошу Кройтца и Шеффера похлопотать о капитанском чине для вас, мой дорогой друг.

Позже Стединк понял, что у кронпринца большая привычка к вежливым и приятным словам, но не более того, что можно воспринимать всерьез.

– Простите меня, барон, я встретил здесь в Париже одну прелестницу, она великолепна в роли Заиры. Я увидел на сцене бессмертное творение Вольтера и был сражен наповал. И драматургией великого мыслителя, (и моего учителя), и восхитительной игрой мадемуазель Гюс.

– Аделаиды? – усмехнулся Курт.

– Вы знаете ее, барон?

– Кто ж не знает в Париже блистательную мадемуазель Гюс, ваше высочество, – Стединк склонился в поклоне, избегая встречаться глазами с принцем. Кто ж не знал эту шлюху…

– А я представьте, был приглашен этим небесным созданием на ужин, а утром, этим чудесным утром, мы поехали за город и гуляли среди всей трогательной весенней прелести природы. Мы говорили об искусстве, о живописи, о литературе, я читал ей стихи… Ах, какая, Стединк, у нее чувственная неиспорченная душа! Какая чистая! Я попытаюсь объясниться ей в любви. Как думаете, Стединк, ее не оскорбят мои чувства? Мне она кажется такой ранимой! А может она ответит взаимностью? А, Стединк?