Текст книги "Шведская сказка"

Автор книги: Алексей Шкваров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 37 страниц)

– Да… – задумался Веселов. – Дела наши грешные… и они-то, как обо мне пекутся. – Ком встал в горле. Проглотил с трудом – и солдату, – Ты, вот что, Кирюхин, иди, иди на пост покудова, подумать мне надобно.

– Некогда думать-то, ваш бродие, господин капитан, бежать надо, уж рассвет скоро. Пока хватятся, подале уйти вам нужно. И конь ваш оседлан. Ждет. – Умолял солдат.

– Иди, иди. Спасибо вам, братцы, – взволнованно прошептал Веселов, – я сейчас. Я подумать должон. Не могу я так сразу. Ну пойми ты! Офицер я! Слуга государев! Присяга, честь, ну не могу! Иди, Кирюхин. Ежели решу что – позову.

– Эх, ваш бродь… – с трудом поднялся с колен, – пропадете ведь, не за грош, эх, господин капитан… – вышел из хаты, шатаясь. Дверь притворил за собой. Слышно было, как топтался на крылечке, прикладом гремел, вздыхал шумно.

Задумался крепко Петр:

– Бежать? Нет, это не возможно! Кем я стану? Изменником. А Кирюхина запорют насмерть? Эх, братцы вы мои. Знает ведь о том, что ждет его, и смерть готов принять за ради меня. Токмо разве может русский офицер своего солдата на погибель отдать, свободу призрачную выбрав. И кем я буду опосля? Вдвойне изменником! Эх, кабы знал Александр Васильевич, о делах тутошних. Эх, не успел я… Самому светлейшему б написал… Не позволил бы над солдатством измываться, офицера своего не отдал бы. – Охватил голову руками капитан, раскачивался в думах тяжелых, – значит, повезут меня двое – кат и этот адъютант Шарф. Спасибо, братцам, предупредили. Начеку буду. Оружия нет, но руки-то свободны. Шарф – дрянь, перешибу, как тростинку, а вот, Архип этот, мужик крепкий, жилистый, в палачах других не держат. Его и надобно опасаться. Эх, спасибо вам, братцы, – аж слеза прошибла поручика, – век благодарен вам буду. Коль живым останусь. – Добавил уже вслух. Встал с лавки, подошел к двери, постучал еле слышно. Дверь сразу приоткрылась, Захар будто ждал:

– Ну? Ваш бродие? Готовы? – почти радостно шепнул.

– Нет, Кирюхин! Спасибо тебе, спасибо вам всем, братцы мои. Век не забуду! Только не могу я. – Произнес Веселов тихо, но твердо.

– Ваш бродие! – солдат повалился на колени, ноги обнял капитана.

– Встань, встань немедленно, – Веселов подхватил Кирюхина, поднял и обнял солдата. Тот плакал. – Спасибо за любовь, за заботу, – у самого щипало глаза, – спасибо за то, что известили меня во время. Не дамся я им. Выйдет все, как Бог даст!

– Эх, ваш бродие, ваш бродие… – все повторял солдат, сквозь рыданья.

– Ну, ну, Кирюхин, перестань, – похлопал по спине, – мы ж солдаты с тобой, воинство российское. И негоже меня заранее оплакивать. Даст Бог, свидемся!

– Ваш бродие, – вдруг вспомнил солдат, – вы хотя нож засапожный возьмите. Мало чего. Веревки там разрезать… или чего другое. – Вытянул из-за голенища и протянул рукоятью.

– Ты что ж думаешь, – усмехнулся капитан, – меня связанным повезут? Я ж офицер!

– Возьмите, ваш бродие, – упрашивал солдат, – за голенище спрячете. Карман не оттянет.

– Ну ладно, – согласился, – уговорил ты меня. – Взял ножик, повертел в руках, сунул в сапог. – Иди теперь. Прощай братец. Благодарю тебя за службу верную. Иди, Захар. – Подтолкнул и дверь за ним затворил. Уже светало.

Чуть позже, шум на крыльце послышался. Голоса.

– За мной, – догадался, капитан.

И точно. Прапорщик Шарф с палачом полковым Архипом топтались. Глаза у адъютанта бегали, а кат смотрел насмешливо на капитана. Рубаха, как обычно красная, за поясом пистолет засунут, а в руках плеть неразлучная.

– Собирайтесь, господин капитан, – пробормотал Шарф, глаза пряча. – Мы вас с Архипом повезем в канцелярию полковую, в Стародуб.

– Ну-ну, – только и сказал Веселов, с крыльца спускаясь. Повозка одвуконь ждала их, да конь адъютантский оседланный рядом с ней.

– Эй, капитан! – окрикнул его Архип. Веселов посмотрел на палача, чуть скосив взгляд. – Руки давай-ка, вязать буду.

– Ты, что, мужик, – ответил презрительно, – забылся, хам, что с офицером разговариваешь? Или, господин прапорщик, – это уже адъютанту, – вами уже мужики командуют, или вам слова офицерского мало?

Шарф растерялся. Со всех сторон деревни солдаты собирались. Насупленные, злые. Вышла вся рота проводить командира арестованного. Шарфу вовсе не по себе сделалось.

– Черт с ним, – подумал, а вслух крикнул, сбиваясь на фальцет тонкий, – Архип, в повозку, садись за вожжи. И вас, – Веселову, – господин капитан попрошу сесть. Едем скорее. – И на солдат все оглядывался. А те теснее и теснее придвигались.

Веселов оглянулся, оценил ситуацию. Крикнул:

– А ну, братцы. Прощайте, Бог даст свидимся, а вы службу царскую несите исправно! Не позорьте меня. – Многозначительно.

Карабинеры попрощались нестройно:

– Дай Бог вам, ваше бродие!

– Мы уж молиться за вас будем!

– Прощайте, господин капитан!

– Ждать вас будем! – крестились. Каски поснимали, кланялись поясно. Прослезились многие. Веселов легко вскочил в повозку, Архип, в рубахе красной, вожжи перебирал нетерпеливо, Веселов видел, как напряжена его спина. Сидел ровнехонько, словно струна натянутая. Прапорщик с лошадью возился. Все ногой в стремена попасть не мог. Поднялся, наконец, пот со лба вытер:

– Трогай! – крикнул Архипу, и поскакал вперед.

– Н-но, милаи. – наддал вожжами палач, и повозка сдвинулась с места, набирая ход. Веселов еще долго видел своих солдат, махавших ему руками и кланявшихся, пока дорога не повернула в сторону и густые колосья не скрыли от него саму деревушку вместе с ними.

Сначала ехали быстро, затем Архип стал замедлять ход. По сторонам оглядывался. Шарф тоже попридержал свою лошадь, с повозкой поравнялся. Тоже привставал на стременах, то вперед всматривался, то назад оглядывался.

Веселов напрягся. Почувствовал волнение нараставшее. Прапорщик переглянулся с Архипом, кивнул ему. Тот пистолет выхватил и к Веселову обернулся, в голову целясь, выстрелил. Только наготове капитан-то был. Опередил он палача. Как поворачиваться стал, мелькнула вороненая сталь, изо всех сил ударил Веселов ката ногой, да по ребрам. Охнул Архип, дернулся пистолет в сторону и выстрелил. Заревел от злобы палач, отшвырнул оружие ненужное и навалился на Веселова, норовя руками до горла дотянуться. Ох, и железная была хватка у Архипа. Насмерть давил. Задыхаться начал капитан, в глазах потемнело. В последний момент вспомнил, руку за голенище сунул, выдернул нож и изо всех сил вонзил его в спину врага. Дернулся Архип, захрипел, пузыри кровавые с губ полезли, ослабла хватка. С трудом свалил его Веселов с себя. Ох и крепок же был мужик. Капитан сел, отдышаться не мог никак. Горло саднило от пальцев палаческих, бровь разбитая в схватке кровоточила. Выглянул из повозки:

– Где ж прапорщик? – А вот и он. На коне полумертвый. Пуля-то шальная, что Веселову предназначалась, в него попала. Умирая, за гриву лошадиную цеплялся. А пальцы-то уже не слушались. Так и рухнул в пыль дорожную.

– Ну и что теперича? – подумал Веселов. – Вона как вышло. Хотелось им меня порешить, а вышло, что сами Богу души отдали… а виноватым меня сделают. И что дале? Расстрел! – нерадостно на душе было. Поднял тело прапорщика из пыли, в повозку забросил, лошадь привязал сзади, сам на передке пристроился, подобрал вожжи и тронулся. Какое-то время ехал молча, в раздумьях. Потом решил:

– Будь, что будет. Поеду пока к батюшке. В Хийтолу. Ефим Иванов отписал, что Суворов ныне Петербургской дивизией командует. К нему подамся. Пусть он меня арестовывает и судит.

Остановил повозку, развернул лошадей обратно. Вожжи закрепил, так что прямо бежали. Коня отвязал адъютантского. Стремена по росту подправил. Посильнее хлестнул лошадей, они в обратный путь резво побежали, увозя с собой покойников. Сам в седло поднялся пружинисто, и в другую сторону натянул поводья. На север.

Глава 20. В бегах.

Не подлежит сомнению мудрость итакийца (т.е. Одиссея),

желавшего увидеть дым отечественных очагов.

Овидий, римский поэт.

Одинок и спокоен век стариковский. Сиди себе на завалинке, наслаждайся жизнью, щебетанье птичье слушай, грей кости старые на солнышке. Раны, что в баталиях славных получены, старайся не теребить. Школу свою, что открыл в Хийтоле, батюшке местному на попечение передал. Сил уж не хватало, да зрением слабоват стал. Сиди теперь, да грейся. Хорошо б еще свои ребятишки вокруг бегали – внуки да внучки, смехом журчащим слух стариковский радовали. Да где ж они все… Эх, век наш стариковский. Разметала детей судьба-судьбинушка по сторонам разным, по странам другим. Жена Эва, как уехала тогда из Риги с Машенькой, так боле и не виделись. Все в имении родительском проживала, где когда-то они и познакомились. Сперва, отец ее болел сильно. После помер, в начале войны с Пруссией. А война-то целых семь лет продолжалась. В самом конце, под Кольбергом, и Веселовского изранило сильно. Только от ран оправился, отписал жене, узнал, что теперь ее матушка, София, хворает сильно. Опять-таки мать не бросить. Одна радость была – Петечка, что привез Алексей Иванович от помещика брянского Сафонова. Приемыш, а родным человечком стал. И матушка Алексеева – Евдокия Петровна, нарадоваться на внучка не могла. Так и жили. Все порознь. В шестьдесят седьмом Эва написала, что Машенька совсем уже взрослая девушка стала. Сватались к ней офицеры разные, да выбрала она лейтенанта из финляндских дворян. По фамилии Вальк. Из провинции Саволакской. Эва уж и благословила молодых. Кольнуло тогда под сердцем:

– Что ж не из своих-то, не из русских? Ну да разве сердцу прикажешь… Опять же судьба наша… – думал Веселовский.

В тот же год Господь прибрал и матерей – Евдокию Петровну и Софию. Молодые остались в Уллаберге жить. Зять новоиспеченный должность выжидал при дворе шведском. Вот и не возвращался в Финляндию. А так, глядишь бы и навестили Алексея Ивановича все вместе. После Петьку в армию провожал, к самому Александру Васильевичу Суворову. Один остался, ждал, что кто-нибудь да навестит старика. Но с Эвой свидеться так и не удалось. Не намного мать свою она пережила. Зятя в Финляндию перевели, Мария за ним поехала, а тут случилась эпидемия в Швеции, толь холера, толь язва моровая, многих похоронили. Это уж дочь ему отписала.

– Вот и опять бобылем остался… – смахивал слезу стариковскую. Дочь писала, что хотят они с мужем приехать, да дела службы не отпускают. Это накануне переворота государственного было. Новый король Густав III парламент пушками окружил, да волю свою и навязал. Самодержавность власти восстановил. Саволакские офицеры, не все, конечно, но видно и муж Марии в их числе был, поддержали сперва рьяно короля молодого. Да толку-то! Думали, что король распри парламентские прекратит, и заживут все счастливо, в спокойствии и безбедно, а он только лишь о войне орать принялся, неугомонный. То с Данией, то с Россией. А кому нужна война-то? Горлопанам стокгольмским? Ну уж точно не дворянству финляндскому. Так прямо и заявил Веселовскому зять его, фон Вальк:

– Где гарантии семьям офицерским, что в случае гибели кормильца, не пойдут они все по миру. Ведь бустель офицерский казенный, а значит, подлежит возврату в казну, для последующей продажи вместе с должностью офицерской .

Приехали таки к тестю. И дочь и зять, даже крохотульку внучку привезли. Вот радость старику. Девчушка сначала настороженно к деду относилась, язык-то не понятен, а после разошлась, хохотала без умолку. Малыши и так доброту, да ласку чувствуют. Знай, щебечут что-то по-своему. Не расставалась с дедом целыми днями. Все болтали на одном им понятном языке. Хельгой назвали девчушку родители.

– Ольгой по-нашему. – догадался старик. Вспомнил сразу, что отец Василий покойный, учивший его в детстве, рассказывал про Русь древнюю, про княгиню варяжскую. Ту тоже сперва Хельгой звали, а по-православному Ольгой. За смерть мужа своего, Игоря, князя киевского, жестоко отмстила она неразумным древлянам, а после праведницей стала, в святые возведена была.

– Что ж, дочка, по нашему-то говорить внучку не учишь? – спросил Марию. – Не гоже язык предков своих забывать. Сама-то, вон, не забыла, хоть и не совсем чисто говоришь.

Дочь потупилась стыдливо:

– Да не с кем и мне-то разговаривать. Забываю, батюшка.

– Вот со своей дочкой и разговаривай! Тогда и не забудешь! – строго наказал отец. – Олюшкой ее зови по-русски. И помаленьку, потихоньку освоит и привыкнет. Ты же православная у меня?

– Да. – Тихо кивнула Мария. – Только сами знаете в шведской Финляндии храмов-то нет православных. В лютеранские ходим.

– Главное, в душе Бога хранить, дочка. Вона, на войне, и не всегда-то священник рядом окажется, не то что храм православный. А воинство наше завсегда с Богом в сердце, да с молитвой. Оттого и стоит Россия наша, гнется бывало, да стоит. А все почему? На вере держится! Веру свою мы от предков храним и детям передаем, вместе с языком нашим русским. Запомни это, дочка!

– Запомню, батюшка. И Хельгу, то есть Ольгу, учить тому же буду. – Пообещала дочь.

А зять понравился полковнику отставному. Светловолосый, широкоплечий, лицом чист и пригож. Истинный викинг! И вещи правильные говорил:

– Куда Швеции тягаться с Россией? О чем там думают эти безголовые в Стокгольме? Мечтают о временах Густава-Адольфа, Карла XII. Но не последний ли король завел Швецию в тупик политический, когда ей осталась роль играть по указке или Франции или России?

– А что ж переворот-то поддержали? – поинтересовался Веселовский.

– Так ведь надеялись! Весь народ устал от интриг и продажности парламентской. Думали, поддержим Густава, будет монарх у нас мудрый. Не ввергнет Швецию в новую кровавую бойню. Про него говорили, будто сам Вольтер им восхищался. А он… Балы, маскарады, театры и дворцы строит, армию в мундиры новые переодевает, все теперь в плюмажах, в камзолах, да штанах разноцветных. Швыряет деньги налево и направо. А откуда они берутся-то? Налоги растут, имения нищают. Говорят, по всей Европе в долг берет. И туда ж, на Россию!

– Это ты правильно рассуждаешь, зятек, – кивал головой согласно полковник. – Дважды уж пытались ваши. Сперва мой батюшка уму разуму учил, после и мне довелось. Да видно Бог троицу любит. Только нечто нам супротив друг друга воевать доведется?

– Не знаю… – понурил голову лейтенант.

– То-то!

– Генерал наш, Магнус Спренгпортен, к самому Густаву ездил. Когда тот в Европе, на водах отдыхал. Уговорить пытался. Безуспешно. Только в предательстве заподозрили. Пришлось покинуть ему Финляндию. А ведь это он, нашу бригаду саволакскую создал. Отличная бригада, отличные солдаты. Король сам хвалил. А ныне в России он, где-то подле императрицы вашей.

– Спренгпортен? Не слышал. – Подумав, изрек Веселовский. – А кто сейчас командует вами?

– Бригадир Бернт Юхан фон Гастфер.

– Ну а он-то что?

– Да, ничего! – пожал плечами Вальк. – То же воевать не хочет.

– Ну, дай Бог обойдется, коль головы умные есть.

– А коли приказ получим?

– Тогда и думать будете. – Философски заметил полковник. – Наше с вами дело солдатское. Не знаю, что там с вашим королем деется, а ныне, на границах южных, вновь султан турецкий воду мутит. Миром они, видишь ли, недовольны. Опять лезут. Война новая начнется. Хотел было даже Лександра Васильевича Суворова повидать, он дивизией командовал петербургской давеча, узнать про Петьку-то своего, да немочь старческая одолела, не сподобился. А ныне, сказывали, на юг он отбыл. К Румянцеву Петру Лексеевичу в Екатеринославскую армию. Новую дивизию принимать. Война скоро.

– А кто есть, Суворофф? – поинтересовался зять.

– То, дети мои, звезда будет ярчайшая на небосклоне русской славы. Полководец, деяния которого, верю, войдут еще в гисторию нашу. Да и всего человечества. Как Александр Македонский и другие герои эллинские.

Про Петьку-то, сына приемного рассказать забыл. Когда упомянул, про Суворова рассказывая, то внимания никто и не обратил на слова стариковские, а после и сам запамятовал.

Погостили дочь с зятем, да и назад, за рубеж российский подались. Опять Веселовский на завалинке один бока греть остался.

***

Долго добирался Петр до мест родных. Больших дорог сторонился, города тож объезжал, а то начнут на рогатках вопрошать:

– Кто таков? Да откудова? Да покажи-ка подорожную… – А где взять-то её, коли беглый он.

Команды завидев воинские, сворачивал в лес – от греха подальше. Долго пробирался дорожками лесными извилистыми. Ночевал на полях, в стогах свежескошенных, изредка в деревни заходил. Покупал кое-что из провизии. И не задерживался. Внимания особого на него никто и не обращал. Мало ли офицеров по Руси скакало… Служба-с!

Уже пороша первая выпала на землю, листву опавшую прикрыла, потянулись леса сосновые. Карелия начиналась. Недалеко уж оставалось Петру до дома. Дорожка узенькая петляла, слева сопка каменистая, справа низинка болотистая, в лесок густой въехал и… свист разбойничий, да удар по голове сильнейший.

Очнулся на земле, в камзоле одном, босый, руки за спиной связаны, сам на боку лежит скрючившись, глаза кровью залиты. Костер горит неподалеку. Возле огня с десяток людей каких-то греются. Обрывки разговора долетали:

– А славно, атаман, вчера товару взяли!

– Барин добрый попался. С мошной тугой, набитой.

– А баба евоная… верещала, покудова Тимошка Рябой не успокоил. – Захохотал кто-то.

– Почто детей-то убил, нехристь? – еще один голос раздался. Знакомым показался он Веселову.

– А чего жалеть-то семя барское? – визгливо ответили. – Нешто жалеешь? Мало драли тебя?

– Драли достаточно! Токмо не дети меня кнутами потчевали.

– Велика разница. Подросли б, не так еще мазали.

Крайний оглянулся:

– Эге, гляньте, оклемался ахфицер. – ватага обернулась разом. Посмотрели все на капитана. Чернобородые, в мохнатых тулупах и шапках. Почти на одно лицо. Двое поднялись на ноги, подошли поближе:

– Живой он, слышь Кривой. – Усмехался один, ростом поболе. Взгляд тяжелый буравил.

– На Пугачева похож, – вспомнилось Веселову.

– Кривовато мазанул ты яво. – продолжал первый.

– Дык, стемнело уж, вот и промахнулся. Опять же шляпа напялена была. – Оправдывался второй, помене росточком. Лицо, наискось, тряпицей перевязано.

– Одноглазый! – догадался капитан.

– Чо молчишь-то? – пнул его сапогом первый.

– А что говорить-то? – вопросом на вопрос ответил Веселов.

– Откель едешь, да куды? – продолжался допрос.

– Беглый я! – Веселов попытался подняться, но закоченевшее тело не повиновалось. Один глаз залило сильно кровью, она застыла, не поднять было веко. Так и щурился на них.

– Тю, беглый говорит, а ну, купцы , – крикнул вожак остальной ватаге, – сюды подьте, беглый ахфицерик попался.

Еще несколько теней поднялись и шагнули к капитану. Обступили со всех сторон.

– Рази ахфицеры бегуть? – кто-то спросил.

– Да то барин шкуру спасает! – откликнулся другой.

– Вестимо брешет, пес дворянский. Мало они нас истязали. По баням каменным, листьями горелыми трусили по спинам. Ну да и мы их били всласть, покудова по Волге, да Яику прошлись. С Петром Федоровичем, царем нашим истинным. – Проговорил одноглазый.

– Пугачевец бывший – понял капитан. – Говорить им чего-либо смысла нет. Все едино конец. Не поверят. – Отмалчивался.

– Раз умно сбрехать не могет, пущай замерзает тута – решил вожак. – К утру околеет.

– А не сбежит? – засомневались.

– Посторожу! – опять голос послышался знакомый. Кто-то невидимый из-за спин ватажников подошел. – Все едино в карауле сидеть кому-то надобно.

– Ну ты, Ахром, от горба своего солдатского во век не избавишься. – Рассмеялся вожак. – Валяй! А мы спать завалимся.

– Целее буду – огрызнулся. Разбойники отвернулись от капитана, некоторые сплюнули на него ненавидяще, к костру вернулись, спать укладывались. Неизвестный, вызвавшийся в караул, уселся рядом с Веселовым, спиной к дереву прислонился. Лица его капитан никак разглядеть не мог. Сидел молча. Остальные поперебрасывались какими-то фразами и угомонились. В тишине лесной лишь потрескивание сучьев сгорающих, да храп раздавались.

– Ваш бродие, – шепот раздался, – это я Ахромеев.

– Прокопыч! – Веселов от неожиданности даже приподнялся, чрез силу окоченелость преодолевая.

– Лежи, покудова, господин капитан. Угомоняться, кончу я их всех. На-ка, покудова, – тулуп с себя снял, набросил на Веселова, веревки предварительно перерезав, – сугревайся, озяб весь. – И сапоги с себя стянул, сам помог одеть – ноги уж почти онемели.

Господи, как хорошо было прочувствовать спасительное тепло, исходящее от овчины. Ахромеев поднялся, и по-кошачьи упруго и бесшумно прокрался к костру. В руке нож блеснул тускло. К одному подобрался, рукой рот прикрыл, полоснул. Слетели в огонь капли красные, зашипели. К другому, третьему. И ни гугу. Пока всех не порешил. Об последнего вытер нож, за голенище спрятал. Вернулся к капитану, еще один тулуп неся в руках и шапку. Овчинку на себя одел, а шапку Веселову кинул.

– Все! Вот так-то спокойнее, ваш бродь. Как вы-то, согрелись?

– Уже лучше, Прокопыч. – стараясь дрожь унять в голосе, отвечал. Казалось, до костей холод пробрал.

– Как вас-то сюда занесло? – солдат опять к костру вернулся, по мешкам пошарил, нашел что-то, в карман сунул. Достал трубочку, угольком раскурил, вернулся к дереву. – Нате-ка, хлебните, – фляжку протянул.

Обожгло гортань вино хлебное, но зато теперь грело и изнутри. Ахромеев рядом привалился, тоже отхлебнул, приняв флягу назад, затянулся после крепко, дым выпустил в небо звездное:

– Так как вас занесло то сюда, господин капитан? – повторил вопрос.

– А я уже отвечал вожаку вашему. Да не поверил он! – Веселову стало почему-то смешно. Как все неожиданно повернулось. То его убить хотели прапорщик Шарф с Архипом-палачом, а он сам исхитрился их убить, то разбойники к смерти лютой приговорили, а спасение пришло совсем нежданно. И теперь вот сидят они со своим старым капралом под деревом и ведут беседу бесхитростную. Как будто ничего и не было. Как будто они там, на Украине, в полку своем. Только зима ныне, а не лето. – Сбежал я, Прокопыч!

– Эх, и говорил же я вам, ваш бродь, не надобно было меня отпускать. Себе жизнь всю поломали ныне! – тряхнув головой, с горечью воскликнул солдат.

– Да не при чем ты, Прокопыч! – похлопал по плечу солдата. – Арестовал меня, господин командир полка.

– За что?

– Да по морде дал помещику местному! На дуэль, чтоб он меня вызвал. А там бы я убил этого хлыща Сташевского. А командир меня под арест. А мне только этого и надобно было. Пока суть да дело, за оскорбление статского лица, суд военный строго бы не наказал. Ну разжаловал бы. Зато праздник я командиру со Сташевским испортил. Палача без работы оставил. Роту сберегли. Правда, когда повезли меня, то нехорошо вышло. Подлость они задумали – дескать при побеге убить меня. А получилось, что двоих я убил. Не доказать теперь обратное. Оттого и бега подался. Вот, и вывернуло же меня… – опустил голову капитан. Капрал помолчал, помолчал и говорит:

– Эк, все как у вас, у господ! Вывернуло! – усмехнулся сам. – А все равно хитро придумали, ваш бродь. Ну, а там, Господь лишь один знает. Главное, греха на вас нет. А, Он, – наверх пальцем ткнул, – Он все видит. И направит куда следоват и кого. Так-то! Не тужи, капитан. Живы покудова и то ладно. Знать помирать нам еще время не пришло. Может и послужим еще государыне нашей.

– Спасибо, Ахромеев. – Засмеялся в ответ капитан. И на душе стало вдруг легко. Куда-то все улетучилось. Все тревоги последних месяцев, все опасности. Хорошо было сидеть вот так, на свежем морозце, под темным небом, звездами хрустальными усыпанном. Даже трупы разбойников, что валялись вокруг кострища, не портили всей идиллии.

– Ну а дале-то? Как оно вышло? – расспрашивал капрал.

– А дале… Дале на утро повезли меня в канцелярию. А по пути убить меня пытались…

– Кто? – изумился Ахромеев.

– Архип-палач с прапорщиком Шарфом.

– Ну и…?

– В схватке удалось мне заколоть ножом засапожным ката нашего полкового…

– А прапорщик?

– А прапорщик наш, на пулю нарвался. Архип этот меня застрелить хотел, а попал в Шарфа.

– Судьба значит. Сами себя палачи и кончили. – Сплюнул капрал, – собакам и смерть такая же. Как и моим ватажниками – на трупы показал.

– А ты то, как, Прокопыч, с этими то связался.

– То ж видно судьба. Помыкался в бегах, да нарвался на этих. Двор они один постоялый грабили. Меня сонного захватили. Казнить сперва хотели, а спину драную заголили, и за своего приняли. А все как на подбор – рожи каторжные. Вот и мыкался с ними полгода. Ждал, чтоб утечь. А тут и вы, слава Богу! Только, вы, не подумайте, ваш бродь, – капрал повернулся к Веселову, на колени встал, закрестился истово, – Господом клянусь, Иисусом Христом нашим Спасителем. Нет на мне крови! Кого мог спасал. Но от этих, душегубов, – кивнул на мертвецов, – мало кто уходил живым.

– Да верю я тебе, Прокопыч! Не сомневайся. – Утешил его Веселов.

Замолчали оба. Думали. Каждый о своем.

– Что дале-то делать будем? – нарушил тишину солдат.

– Пойдем в Хийтолу. К отцу моему, полковнику Веселовскому Алексею Ивановичу. Письмо напишем Суворову. Еще одно. Покаянное. Меня может в рядовые разжалуют, тебя тоже. Мне денщик его бывший отписал, здесь он служит ныне. И ежели что, ему и сдадимся. По совести и судить нас будут.

– Суд-то наш, сами знаете…

– Ты это брось, Прокопыч, – нахмурился Веселов, – мы с тобой солдаты, присягу давшие. Что нарушить пришлось, так то вина не наша. А генерал-поручик Суворов… до самой Военной коллегии дойдет, верю я ему! Сам знаешь.

– Так-то оно так… – недоверчиво покачал головой Ахрамеев. – А заговорил-то лучше уже, капитан, – захохотал старый солдат, – а то вывернуло его. А мы опять, мехом наружу. Я ж говорю, на все воля Господа нашего!

Утром дальше в путь тронулись. Капрал уверенно вывел на дорогу. Варнаков убитых так и оставили в лесу. Дня через три до Хийтолы добрались. Долгий был разговор с отцом приемным. Под конец, молвил Алексей Иванович:

– Спать ложитесь, а я ныне думать буду, что предпримем-то. Утро вечера мудренее. Вот, судьба наша русская… – Себя видать вспомнил, как в казематах Аннинских в Выборге сидел, суда дожидался. Генерал Кейт спас его тогда. Думал, времена изменились, ан нет. Все едино на Руси. Царь жалует, так псарь не пожалует. Тяжко правду сыскать.

С рассветом разбудил Петра. Сам, видать и не ложился:

– Собирайся, и капралу своему скажи. В Нейшлот поедем, к знакомцу старому маеору Кузьмину. У него схороню вас. Дале одна только граница шведская. Не найдут вас там. Письмо сам напишу Александру Васильевичу, а передам через губернатора новгородского Сиверса. Надежней будет. А дале, нам только ждать надобно будет.

В Нейшлоте все тот же однорукий маеор Кузьмин комендантствовал. Радушно встретил. Накормил всех с дороги. На Ахромеева покосился, правда.

– Вид у тебя варначный. Ну да Бог с тобой, ступай в казармы, скажешь, я послал, чтоб накормили сытно. А вы, судари мои, к столу пожалуйте.

За трапезой и рассказали все Кузьмину.

– Поступим мы так: сперва с капралом вашим решим. Его я при гарнизоне оставлю, на службу определю. Мне чем больше солдат тем лучше. Шведы зашевелились на той стороне. Неспокойно ныне. А вот с Петром твоим… – задумался маеор, – слушай, Алексей Иванович, у тебя ж дочь на той стороне?

– Да. И дочь, и зять, и внучка.

– Далеко?

– В Пуумале. Так кажись местечко называется.

– Знаю… – протянул Кузьмин, – неподалеку.

– А ты, капитан, по-каковски говорить умеешь?

– По-немецки. По-чухонски могу. – Пожав плечами, отвечал Веселов.

– Ну вот и отлично. Приоденем тебя. За финна или карела выдадим. И на ту сторону пойдешь. Мне ох, как лазутчики нужны! Отец письмо дочери или зятю напишет, что, дескать, посылает им работника от себя. Ну что-нибудь в этаком роде. А муж ейный, он кто? – Алексей Ивановича спросил.

– Офицер он в бригаде Саволакской, сказывал.

– Вот и славно будет, судари вы мои. У бригадира Гастфера стало быть. Очень мне полезно знать, чем они дышат там. Свои теперь глаза и уши иметь будем.

– Это мне что ж, шпионом стать? – вдруг возмутился Петр.

– Ах мы какие нежные, – ехидно так проговорил Кузьмин. И строго: – На войне, сударь мой, все средства хороши. А разведанный супротивник, это наполовину побежденный. Так вот. И грязной работы в нашем деле нет! Это в армии, когда времена мирные, полки погрязают в скукоте, коли командиры не утруждают их делом ратным. Оттого и беззакония разные творятся. Как с вами. Да и то, если и упражняются полки в искусстве воинском, дабы лишь проявить себя в деле, когда пора такая настанет. А у нас, здесь, – по столу постучал пальцем, – тишины мирной не бывает. У нас, сударь мой любезный, война всегда! Хоть и приказано сидеть нам тихо покамесь. Не дразнить шведа! Ни диверсий никаких воинских не учинять. То приказ самой матушки Екатерины! Одними покамесь лазутчиками промышляем. Ихних ловим, своих отправляем. И лучших отправляем, прошу заметить! Знать всегда надобно, что швед супротив нас замышляет. И вы отправитесь приказ сполнять воинский, даденный вам комендантом крепости Нейшлот. Шпион… – хмыкнул недовольно.

– Ну коли выхода нет… – понурил голову Петр.

– Есть! Почему нет. Могу заковать тебя в железо и по этапу отправить. С караулом строгим. И замотают тебя, капитан, по тюрьмам. Ибо каторга тебе светит, а то и смерть позорная. Что ты морду-то воротишь? – разозлился Кузьмин. – Ты что, сам не понимаешь, на тебе что висит-то. Убийство двоих, из них одного офицера, побег из-под ареста? Петля тебя ждет! Сначала шпагу над головой сломают, а после вздернут. И на наши головы позор падет. Для чего мы с отцом твоим учили тебя. Для чего я тебя по фасам крепостным гонял, вычерчивать профили полевые заставлял. Что б так отдать тебя в руки палаческие? – на крик сорвался комендант. – Не бывать этому! Ты – слуга государев, и мы – слуги государевы. Потому, неча тут барышней кисейной представляться. Сказано: пойдешь! И пойдешь! Я правильно излагаю, а, Алексей Иванович?

Веселовский сам опешил от бурной речи сухонького и маленького однорукого маеора. Закивал головой седой. Кузьмин успокоился и продолжил:

– Повезет тебя карел один, негоциант местный, по дороге все и расскажет. Лавки у его сродственников в Пуумале твоей, в Аньяле, в Ликале. Через него и письма передавать мне будешь, как освоишься. А мы тут, с батюшкой твоим, с делами нашими грешными разберемся. И еще, – подумав добавил, – коли будет случай, в армию их вступи. Людишек у них маловато ныне, да и зять с протекцией поможет. Сиди! – окрикнул, видя, что Петр возмущенно подниматься стал из-за стола. Толи просто, толи вовсе уйти хотел.

– То хитрость воинская. На пользу государства нашего. А коли мы слуги государевы, так и любая служба должна в радость быть. Карел, что с тобой поедет, давно уже в чины офицерские выведен, дворянство получил. Служит матушке Екатерине верой и правдой.