Текст книги "Шведская сказка"

Автор книги: Алексей Шкваров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 37 страниц)

– Не обижайся на старика, – добавил миролюбиво, – что накричался тут. Посидишь, покудова здесь не уляжется, на той стороне. Дорог, ты нам старикам ветеранам покалеченным, Петька.

Через пару дней и ехать сподобились. Кузьмин вызвал к себе Тимо Сорвари, купца здешнего, пошептался с ним наедине. Карел слушал и кивал молча.

– Доставишь куда следоват, Тимофей. Остальное сам знаешь. Ступай, лошадей готовь, сани, товар.

Веселову же сказал:

– Тебя провожать не будем. Здесь, в горнице и попрощаемся. Неча всем видеть, что за гостя провожает комендант. Приехал дворянином, уедешь крестьянином карельским. И с отцом тож здесь прощайся. Все. С Богом!

Так и тронулись в путь. А Федот Ахромеев уже от бороды избавившийся, мундир одел гарнизонный и с радостью превеликой в службу окунулся. Соскучился.

Глава 21. Мы проучим Россию!

Достойную осуждения ошибку совершает тот,

кто не учитывает своих возможностей и стремиться

к завоеваниям любой ценой.

Никколо Макиавелли.

– Я загораюсь от мысли, об открывающемся предо мной блистательном поприще. Моя душа больше не может противиться соблазну славы – что я, это я – Густав III стану определять теперь судьбы Азии, и что Оттоманская империя будет, нет, ей просто придется благодарить Швецию за свое существование! – Такими словами король открыл заседание государственного совета. Спарре переглянулся с Кройтцем , старый фон Ферсен немигающим взглядом уставился на короля. Густав был сегодня явно в ударе:

– Я вижу себя достойным трона великих шведских конунгов. Международный престиж Швеции поднимется на не бывалую высоту. Мы станем определять судьбы не только Азии, но и Африки! И все потому, что Россия ввязалась в погубительнуюдля нее войну с Турцией. Мы забудем на время о Норвегии, – король пренебрежительно махнул рукой, – мы вернемся к ней. Потом. Сейчас главное – Россия. Наша победа раз и навсегда положит конец русскому вмешательству в наши внутренние дела. Я еду в Копенгаген! – объявил Густав свое решение совету. И отправился тут же в путь, оставив членов совета недоумевать.

Пребывая все в том же умонастроении, король-завоеватель ворвался на следующий же день в королевский дворец Копенгагена. Один, без всякой свиты, в сопровождении лишь своего любимца Густава Морица Армфельда. Как раз во время послеобеденного кофе. По-соседски, без церемоний:

– Не соблаговолите угостить? – и рассыпался в любезностях. Ошеломленные датчане промолчали, но подумали:

– Боже, какое нарушение церемоний. Разве может король так, запросто приехать с визитом в другую страну. Да еще в Данию? – но выдавили:

– А какова цель вашего визита, ваше величество?

Густав был в ударе:

– В чем наша цель? Терзать ваш слух и глаз мы никогда бы в жизни не посмели! Явить наш скромный гений напоказ – вот истинный прицел для нашей цели. Сюда пришли мы вовсе не затем, чтоб вы, глядя на нас, вконец измаялись. Наш первый помысел – угодить вам всем. Мы не хотим, что зрители раскаялись. Актеры здесь! – он ткнул пальцем себе в грудь, – Они сыграют знатно, и вы поймете все, что вам понятно!

Датчане ничего не поняли, но отнеслись благосклонно к шведскому королю. Но не далее чем до завтрашнего утра, ибо днем следующим Густав внезапно предложил заключить военный союз против России, самым безобразным образом переврав суть его переговоров с Екатериной во Фридрихсгамне. Там Густав предлагал обратное: России объединиться со Швецией и растоптать Данию. Король питал надежду, что кровные узы и его собственное природное обаяние склонят Екатерину к одобрению его плана.

Императрица хмыкнула и сухо сказала:

– Мы, мой брат, придерживаемся договоров ратифицированных ранее. – А Безбородко высказалась более откровенно:

– И что он трещит про наши кровные узы? Мы соответствуем друг другу, как круг в квадрате.

Теперь же, в Копенгагене, Густав излагал ошеломленным датчанам свою версию переговоров с Екатериной:

– Я с негодованием отверг предложение моей сестры напасть на дружественную нашему двору Данию с целью округления своих границ за счет Норвегии! – и замолк в ожидании, какого эффекта он добился. Не последовало. Король продолжил:

– Мы имеем достоверные сведения о том, что Россия готовиться к войне с нами. Вот-вот состоится нападение. Бесконечные вылазки русских на наши земли и бесконечные обстрелы наших пограничных постов это уже день сегодняшний. Завтра орды восточных варваров вторгнутся в наши пределы. Мой замечательный генерал Толь разработал великолепный план обороны Швеции, но неужели Дания останется в стороне? Русская армия слаба, русский флот плохо вооружен, в стране царят неурожаи и дороговизна, расстройство финансов полное, а на границах с нами стоят лишь незначительные гарнизоны. Лишь по мановению моей руки – король выкинул вперед свою длань, – шведский флот будет стоять возле Петебурга, десанты высадятся в Ораниенбауме, Екатерина будет побеждена, а с ней разбита и вся Россия!

Осторожные датчане не знали, как и отвязаться от нежданного гостя. Тем более, что через русского посланника они доподлинно знали суть переговоров Екатерины и Густава во Фридрихсгамне. Отделались тем, что решили вручить любимцу короля орден Слона – высшее отличие Дании, которым обычно награждались царственные особы.

– Проклятье! – кусая губы, на обратном пути, Густав откровенничал с Армфельдом, – Еще Аксель Оксеншерна знал хорошо, что Дания всегда готова изменить Швеции. Она так и не поменяла своего образа мыслей и поэтому потеряла Шонию. В этом отношении я думаю так же, как думал Ганнибал в отношении к римлянам!

Но в Стокгольм Густав вернулся с видом триумфатора:

– Дания будет нейтральна! Вот ее доказательство – он указал на огромный сверкающий драгоценностями орден украшавший грудь Армфельда. – Войну можно начинать. Следующей весной Россия будет побита!

Срочно достраивался большой гребной флот. Именно на него возлагались особые надежды. Мощь корабельного флота не вызывала сомнений у Густава, а флот галерный должен был обеспечить превосходство над русскими при действиях в узких финляндских шхерах и помогать сухопутным силам своей артиллерией, а также выбрасывать в любом нужном месте побережья десанты. Благодаря талантливому шведскому кораблестроителю Фредерику Чапману армейский флот получил прекрасные гребные суда – «удемы», «пойемы» и «турумы» .

– Мы подорвем экономическую мощь России изнутри! – король намекал на тайно отчеканенные медные пятаки с вензелем Екатерины, что было сделано по его приказу три года назад.

– Но и наши финансы расстроены! – возражали ему советники.

– Разве монополия на водку и наполняет нашу казну? – удивился Густав.

– Наполняет, – согласились с ним, – но при отсутствии хлеба, который уходит на перегонку, мы закупаем его за границей, чтобы спасти от голода провинции.

– А Франция?

– Мне кажется, ваше величество, что скоро помощь Франции иссякнет. – Намекнул Кройтц на молчание французского посланника по вопросу субсидий.

– Ерунда! – отмахнулся король, – мы связаны с Людовиком XVI тайным союзом, что в случае войны, он придет нам на помощь. Ах, Париж, господа… – Густав мечтательно откинулся на спинку кресла, – вы помните, рукоплескала мне публика, когда я опоздал немного на «Женитьбу Фигаро» и потребовала начать представление сначала. Кстати, я слышал о премьере оперы «Гораций» по Корнелю. Мне рассказали, что музыка Антонио Сальери просто очаровывает, а балетмейстер Жан-Жорж Новерр превзошел всех изяществом постановки танцев. Как жаль, что это прошло без меня… Но, я отвлекся! – король вернулся из мечтаний на землю. – Так говорите финансы… А что наша колония в Вест-Индии?

– Ваше величество… – умоляюще произнес Кройтц, – это крошечный островок. Иного ли можно выжать из него?

Густав недовольно поморщился:

– Вечно вы все видите все лишь в темных тонах. Вы забыли, Турция нам дает два или три миллиона своих пиастров.

– Да, ваше величество, но при условии, что мы запрем их флот на Балтике.

– Там в чем же дело? Карл? – король посмотрел на брата.

Герцог Зюдерманландский встрепенулся:

– Конечно, мой царственный брат, мы запрем эскадру Грейга! Но… лучше было бы, что б они убрались с Балтики. – Добавил нерешительно.

– Об этом речи быть не может! – король был строг. – Мы обещали нашим союзникам-туркам. А потом, я слышал, что адмирал Грейг член масонской ложи… Не так ли?

– Так, ваше величество. – Нехотя признал герцог.

– Ну, так разве закон общества вольных каменщиков не обязывает масонов низшего ранга подчиняться более высокому градусу?

– Эти русские… – Карл был в замешательстве.

– Эти русские… – повторил за ним король. – Ах, надо было мне поддержать «маркиза» Пугачеффа!

– О чем вы, ваше величество? – все присутствующие испуганно посмотрели на Густава.

– А что? – не смутившись, продолжал король, – этот «маркиз» выдавал себя за императора Петра III, с которым мы состояли также в родстве, правда, чуть дальнем, чем с Екатериной . А если это был настоящий Петр? Внучатый племянник самого Карла XII, нашего величайшего короля? А если он скоропостижно не скончался в Ропше? А мы не помогли… А почему Екатерина нас не возблагодарила за это? – поворот мыслей Густава был невероятным. Все молчали остолбенело. Король продолжал:

– Кстати, Ропша, говорят, это бывшие владения рода графов Гастферов. Интересно, знает ли об этом командир нашей Саволакской бригады? Я готов подарить ему их снова. Пусть возьмет Нейшлот! Но, господа, – король многозначительно посмотрел на всех, – мы продолжаем уверять русских в нашем благодушии и дружелюбности.

***

Барон Бернт Иоганн фон Гастфер командовал Саволакской бригадой шведской армии и держал свою штаб-квартиру в Сен-Михеле. То, что ему был поручен этот передовой пост, отдаленный от большинства других, можно было считать доказательством доверия к нему со стороны короля. Особенно после ухода на службу к русским Спренгпортена, их бывшего командира, с которым у Гастфера сложились самые дружественные отношения, не прерванные и поныне. Идея отделения Финляндии от Швеции, за которую так ратовал Спренгпортен, казалась и бригадиру Гастферу привлекательной. Их тайные встречи на берегу пограничной протоки Саймы продолжались…

– Но я должен предупредить вас, мой дорогой друг, о том, что пока финны предпочитают ярмо свободе. – Бригадир был осторожен в своих оценках.

– Как только они ясно увидят в намерениях короля лишь разорение Финляндии, колебания исчезнут! – Спренгпортен пребывал в уверенности. – Как только Густав объявит войну!

– Неужто вы полагаете, что финские войска будут драться со шведскими?

– А почему нет? – Спренгпортен пожал плечами.

– Вот чего никогда не будет! – категорически отверг Гастфер.

– Тогда надо добиться того, что бы финны вовсе не брались за оружие! – парировал Спренгпортен.

– Это возможно лишь в том случае, когда они поймут, что мы добиваемся лишь заставить короля и сейм восстановить прерванный мир, потому что планируемая Густавом война несправедлива! – горячо воскликнул Гастфер.

– В этом более всего заинтересована и сама императрица. Кстати, она помнит вас, барон, и с радостью хотела бы видеть в числе своих подданных. – Вскользь заметил Спренгпортен.

Бригадир ухватился за последние слова:

– О, как я признателен ее императорскому величеству за это. Как бы я хотел бы хотел, чтоб она употребила меня против Пруссии или турок… я бы не мешкая подал в отставку и отправился в Россию. Я не доверяю нашему королю, хоть он и обещал составить мое состояние, устроить мою судьбу, я просто не хочу служить этому государю, ввергающему нашу родину в пучину бедствий. И не могу оставаться в той роли, что пребываю ныне. Здесь я при должности, а мое сердце у вас. Но быть шпионом – этому моя честь противится. Эта роль ниже меня, она подла!

– Ну-ну, мой друг. – Успокаивал его Спренгпортен. – Всему свое время. Я верю в то, что скоро вы будете избавлены от службы Густаву и сможете в полной мере ощутить покровительство России во благо нашей Финляндии. А я, обещаю вам, использовать все свое влияние при дворе и предоставить самые лестные рекомендации, дабы вы смогли занять достойное место на службе ее императорскому величеству. – Завершил он свою фразу напыщенно. Его маленькие, пронизывающие глаза сверкнули, орлиный нос задрался. – Ну-с. А теперь к делу, мой дорогой барон.

– Да, – со вздохом согласился Гастфер и передал бумагу.

– Что это? – с интересом развернул ее Спренгпортен и пробежал глазами, – О, отлично, здесь все квартиры нашей Саволакской бригады и ее командиры. Вижу новые имена? Стединк? Из Франции? И давно он у вас? – нахмурился барон. Слава о блестящих военных успехах полковника в Америке дошла и до России.

– Нет, пару месяцев.

– Ну и как он? – появление дельного боевого офицера насторожило Спренгпортена.

Гастфер пожал плечами:

– Ему сложно, не зная языка, общаться с финскими солдатами. Жалуется постоянно Густаву о нехватке снаряжения и припасов. Предан королю. С офицерами отношения пока не сложились. Они не понимают его целеустремленности. – Сообщил вкратце.

– Будьте с ним осторожны, барон! – оставалось лишь посоветовать Гастферу. – Мне уже пора возвращаться. Меня ждут в Петербурге! Я должен скорее доложить императрице, – он показал на переданную бумагу, – и, конечно, о вас! Я надеюсь, что в следующую нашу встречу, смогу передать вам особые знаки благодарности ее императорского величества. – Намек на деньги.

– Да, это не мешало бы. – Согласился Гастфер, – Вы ж, понимаете, что я лишусь всего, что имею в Швеции, и мне просто необходимо будет позаботиться о моей семье.

– Я помню об этом мой друг! Прощайте, и до встречи, которая, я думаю, состоится очень скоро. – Помахал рукой Спренгпортен, садясь в ожидавшую его лодку.

Глава 22. Был русским, стал финном.

Не все ли равно, хитростью или доблестью победил ты врага?

Вергилий, римский поэт.

Саволакс – страна озерная. Правда, ныне все льдом сковано, да саваном белым укутано. Дорога узкая, петляющая. Тишина, морозец, полозья саней поскрипывают. Лишь по мосточкам угадываются и протоки бесчисленные. Удивительный край! Ехали Тимо Сорвари и Петр Веселов не торопясь. Каждый в свои мысли погружен. Оба одеты, как финны. Мундир-то офицерский Петру, понятное дело, оставить пришлось, да в тулупе-то и лучше. Веселов попытался разговорить попутчика – да бестолку. Отмалчивался, отвечал односложно, все пыхтел трубочкой короткой, что вечно торчала изо рта, зубами желтыми прокуренными зажатая. Поначалу странным показалось Петру поведение купца, а потом вспомнил, что все финны такие – в час по чайной ложке слова меряют, рукой махнул. Негоциант по разным хуторам товар заказанный развозил, где деньками получал, где натурой – поросенком, курочками с гусями, али яичками.

– Поменяем после. – Пояснял неразговорчивый купец.

– Ну и что мне в Пуумале делать? – не выдержал Веселов молчания.

– Лавка у меня в Пуумала есть. – Кивнул головой карел.

– Мне что с того? – спросил.

– Приказчик там есть. – Продолжал также неторопливо купец.

– Ну! Приказчик. С того-то что?

– Тпр-ру! – придержал лошадей Тимо, к капитану повернулся. Посмотрел на него внимательно, пососал трубочку, дым выпустил: – Ты теперь кто есть? – спросил.

– Как кто? – не понял Петр.

– Ты есть Пайво Вессари! Карел. Родом – Хийтола. Служил и бежал из армии русской. Капралом в ней был. Офицером стать хотел. – Медленно и с расстановкой рассказывал Тимо.

– Почему бежал? Кто это выдумал?

– Майор Кузьмин сказал! – многозначительно покивал головой карел. – Где служил, расскажешь сам. Хотели убить тебя за то, что финн – вот ты сбежал. И запомни – ты есть Пайво Вессари, карел. – Тимо перешел на финский, – будешь служить в Пуумала у своего капитана Валька. Вот письма, твоим отцом написанные, – достал из своей необъятной торбы отдал Веселову, – передашь. Все, что интересно будет, пиши на бумаге и в лавку мою относи. Так и ко мне попадет. От меня к Кузьмину в Нейшлот или в Выборг к генералу Гюнцелю, коменданту тамошнему, а там прямиком в Петербург к светлейшему князю Потемкину или к императрице.

– А если переедем из Пуумалы, если прикажут мне за этим Вальком следовать, тогда что?

Карел подымил трубочкой, подумал, изрек:

– Тогда в другой деревне найдешь мою лавку и передашь.

– А что у тебя во всех деревнях лавки имеются? – насмешливо спросил Петр.

– Во всех, не во всех… – ответил уклончиво негоциант, – но во многих. Если и нет, то писать-то должно тебе по-немецки, отдашь в любую. Все негоцианты знают меня. Передадут. А языка другого, кроме финского, они не знают. Понял, Пайво?

– Понял. – Ответил, хотя до понимания далеко еще было.

С остановками, торговлей, менами разными, да беседами неторопливыми с хуторянами разными, добрались на третий день и до Пуумалы. Расстались на околице:

– Ну, бывай, Пайво! – важно пыхнул трубкой купец.

– И тебе здравствовать, Тимо! – поклонился ему Петр. Разошлись.

Нашел Петр, а ныне Пайво, казенный бустель капитана Валька. Добротное было хозяйство. Дом господский каменный, в десяток комнат, сараями, да амбарами мощными окружен. Там и добро хранилось разное, припасы, зерно, отдельно скот содержался. Самого-то хозяина не было. В отъезде по делам служебным.

Пайво встретила девушка лет шестнадцати-семнадцати. Да красавица какая… Одета просто, по-крестьянски, но видно сразу, что из господских. Светловолосая – прядь из-под платка выбилась, а глаза… как озера чухонские синевы прозрачной и бездонной. Румянец девичий так и горит на щечках бархатных. Сама тонюсенькая, как тростиночка, но взгляд строгий и внимательный. Поклонился ей в пояс Пайво, по-фински обсказал кратко, что письмо имеет до госпожи Вальк от отца, значит ее.

– Ой, от дедушки Алекса! – запрыгала, захлопала в ладоши, девушка. – Пойдем, пойдем скорее, к матушке. Как кличут тебя, не расслышала? – и за рукав в дом потащила.

– Пайво! – на ходу отвечал – Пайво Вессари.

– Пойдем, пойдем, Пайво. То-то матушка обрадуется! – все за собой увлекала.

Хозяйка на пороге встречала. Вглядывалась, что за незнакомца дочка в дом ведет. Повзрослела Мария. Перед Пайво стояла цветущая сорокалетняя женщина, золотистая блондинка, с осанкой великосветской дамы. При всей тонкости черт лица, Веселов разглядел нечто схожее и с Алексеем Ивановичем. И эта родственность проявлялась скорее не во внешнем сходстве, а в фигуре женщины, в ее умеренной полноте:

– Кого ты к нам ведешь, Хельга? – с улыбкой спросила по-немецки Мария дочку.

– От дедушки нашего, письмо привез посланец. – Радостно затараторила девушка, – я сама его у ворот наших обнаружила. Вот и привела.

– Как замечательно! – всплеснула руками хозяйка, – давай скорее – потянулась за письмом.

– Низко кланяется вам, Мария Алексеевна, барин мой, Алексей Иванович, – в поклоне низком передал письмо. А сказал-то по-русски!

– Да ты никак по-русски говоришь? – удивилась хозяйка, переходя на тот же язык, и нетерпеливо разворачивая письмо. Глазами быстро забегала по строчкам. Лоб наморщился. Изредка отрываясь от чтения, на Петра посматривала. Дочурка крутилась тут же у крылечка, глазками синими поблескивала. То на мать, то на незнакомца. Не терпелось узнать, что ж там такого батюшка написал. Наконец, мать оторвалась от письма, на Петра посмотрела внимательно.

– Ну матушка… – дочка взмолилась. – Ну что там дедушка пишет?

– Дедушка… – мать произнесла задумчиво, потом перевела взгляд на Хельгу, отвлеклась, – дедушка пишет, что жив, здоров, почти не хворает. Прислал вот помощника к нам своего – кивнула на Петра.

– А в гости, в гости к нам приедет? – все допытывалась девушка.

– Нет, моя радость, – головой покачала, – Староват он. Для поездок дальних. – А сама опять внимательно Петра рассматривала. – Пойдем-ка в дом, Пайво Вессари. А ты, Хельга, погуляй, побегай. – Девушка нахмурилась, обидевшись, что ее не приглашают, отвернулась, пошла в сторону. Сначала медленно, шагом обиженным. Спинка выпрямлена, головка задрана вверх к солнцу. Может, что слезы не покатились? Но обида девичья, что облачко летнее, пролетело стремглав по небу, и нет его. Побежала куда-то Хельга. Мать, взглядом провожая, усмехнулась. И Пайво:

– Ну заходи в дом!

Долго расспрашивала Петра хозяйка. Рассказал, как научили. Рос сиротой родителей своих не помня, при Алексее Ивановиче, что заместо отца родного стал, после служить отправился. Воевал. Капральским чином был вознагражден. А потом, в полк другой переведен был. А там не служба, а барщина сплошная. А он не крепостной, а вольный. Ему еще в младенчестве, Алексей Иванович, вольную дали. Разжаловали, били сильно, вот он и подался назад в Хийтолу. А оттуда уж сюда отправил его Алексей Иванович.

– Не про тебя ли говорил батюшка мой, когда навешали мы его, лет десять назад? – прищурилась Мария Ивановна.

– Может и про меня? – пожал плечами.

– Только, кажется он Петром тебя называл?

– Так это по-русски, а по-нашему, по-чухонски – Пайво. – пояснил.

– Ну и что ж ты делать у нас будешь? – задумалась Мария Алексеевна.

– Батюшка, Алексей Иванович, строго наказывал охранять вас, поскольку делу ратному я обучен и привычен. Время ныне лихое. Или супругу вашему в помощь, он ведь ахфицер сказывали.

– Офицер… Капитан в полку Карельском драгунском. Только нет его покуда. Приедет, вот и порешим. Ну а пока, Пайво, – хозяйка поднялась из-за стола, поднялся и Веселов, – размещайся в той половине – показала рукой, – где прислуга наша живет.

– Благодарю вас, барыня, – низко поклонился ей Веселов.

– Ну-ну, – остановила его Мария Алексеевна, – у нас таких глубоких поклонов и королю не отвешивают. Достаточно голову наклонить.

– Слушаюсь. – И вышел.

Так и началась жизнь Петра, а ныне Пайво, в стране чужой. Первые дни ходил по местечку, осматривался. Все было тихо, войск никаких не наблюдалось. Сама по себе Пуумала представляла из себя целый архипелаг островков, огромной водной поверхности Саймы. Только там, совсем неподалеку, напротив, берег уже считался русской территорией. Изредка появлялась на берегу фигура солдата. Постоянного поста здесь не было. А к воде солдаты спускались кликнуть какого-нибудь рыбака финна, да прикупить у него, по-дешевке, рыбы свежей. Самим ловить лениво было. Тем и ограничивались контакты.

Через неделю приехал и сам хозяин – капитан Иоганн фон Вальк. Мрачный, как туча, лишь увидев дочку, да жену прояснилось лицо его. Но не надолго. После ужина семейного, вызвали и Петра к хозяину. Слово в слово повторил он свой рассказ. Хозяин не перебивал, слушал внимательно. Спрашивал в конце. Вопросы были резкие и краткие. По существу:

– На каких языках изъясняться можешь? – вопрос был задан на немецком.

– На немецком, на чухонском, на русском, – загибал пальцы Веселов, – немного по-французски, да и по-польски тож.

– Где ж выучился? – настороженно выпытывал.

– Немецкий с Алексеем Иванычем, чухонский с детства, французский, да польский, это уж когда мы с Лександром Васильевичем Суворовым польских конфедератов усмиряли. – Чистую ведь правду рассказывал.

– В каких полках служил?

– Начинал в пехотном, после в кавалерии. – Отвечал без запинки.

– Почему сбежал?

– Так ведь вольный я, а командир последний, хуже крепостных давил нас. Вместо службы на полях чужих горбатились, а весь прибыток в карман командирский. Износились солдатушки, пороли нас сильно, раз я и высказал, что не гоже так с воинством христолюбивым поступать. Оттого и был приговорен к дранью нещадному плетьми. К сотне ударов. А у нас и пятидесяти никто не выдерживал. Лют кат был полковой, он и с одного удара человека перебить мог пополам. Хребет становой ломал плетью. Вот и подался я в бега от смерти неминуемой. – Развел руками Веселов.

– А у нас служить будешь? – в глаза впился швед.

– Отчего не послужить… – пожал плечами, – дело нам привычное. Да и Алексей Иванович, тож советовали. Служба она везде одна.

– А не сбежишь? – спросил резко Вальк.

– А куды? Назад? – усмехнулся. – Только меня там и ждали! Плети да кандалы, а то и веревка пеньковая. Не-ет, мне обратно пути уже нет.

– Ну и хорошо! – Вальк даже развеселился. – Здесь останешься. Я тебя в свой батальон определю. Драгуном будешь отныне. Я завтра же возвращаюсь назад в Сен Михель, где штаб нашей бригады стоит, поедешь со мной. Обмундирование получишь, оружие, и пулей назад. Мой приказ тебе, солдат: – Веселов привычно вытянулся в струнку, – О-о, хорошо, – одобрительно отозвался шведский офицер, – чувствуется, что в русской армии ты не даром ел провиант. Слушай: вернешься в Пуумалу и охранять будешь жену и дочь мою. Времена настали непростые. Возможно война!

– Война? – переспросил Веселов.

– Надеюсь, что нет! Но возможны провокации русских. Так объявлено было в штабе бригады. Мы должны быть начеку.

Много интересного увидел и услышал Веселов в Сен Михеле. Только и разговоров было, что о нападении русских скором. Пайво переодели в синий шведский мундир, да шляпу выдали вычурную, с плюмажем.

– Это еще зачем? – спросил он вахтера магазина армейского, что обмундирование выкинул перед рекрутом на прилавок широченный.

– То форма новая! – пояснил неразговорчивый финн. – Самим королем нашим придумана.

– Для экзерциций воинских? Или для парадных? – недоумевал Пайво. – К ратному ж не годиться.

– Много понимаешь ты, парень. – Презрительно отнесся к замечанию вахтер. – Бери вон еще: ружье, лядунку, порох, пули, ботинки, чулки, палаш с амуницией, седло, да и к казначею отправляйся – жалование получишь.

Получил. Только то, что выдали изумило. Пятаками российскими медными. Даже на зуб их попробовал. Настоящие. Вензель екатерининский, и недавно отчеканены – 1784 год выбит. Откуда они у шведов?!

Казначей усмехнулся:

– Бери, бери! Скоро война с русскими будет. Приказано пятаками выдавать. Много их навезли из Швеции. Сгодятся!

С солдатами остальными потолкался. Разговора не получилось. О житье-бытье и то не вызнаешь. Неразговорчивы. Одно понял – войну ожидают, но воевать никто не хочет. Тож и офицеры промежь себя толковали, покуда Пайво возле штаба отирался – Валька поджидал. На солдата и внимания никто не обращал. Говорили господа офицеры на немецком, изредка какие-то фразы по-французски звучали. Разве может глупый финн понимать? Видел, правда, одного, непохожего на всех. Появился он внезапно, в окружении нескольких офицеров. Веселов и Валька приметил с ним. Походка стремительная, выправка отличная, окружение еле поспевало за ним. Вояка! – определил. Профессионал! Смотрит на солдат оценивая, чуть свысока и прищуриваясь, а замечания так и слетают с языка. По званию не ниже полковника. Говорил лишь на французском со всеми, да так бойко… Веселов чуть было не опростоволосился. Француз заметил, что простой драгун прислушивается к его словам, резко свернул и подошел к нему. Пайво вытянулся, но смотрел исподлобья, как все финны. Научился уже. Незнакомый полковник обратился к нему по-французски:

– Кто таков?

Пайво пожал плечами, мол не понимаю, что хочет.

– Ты понимаешь, что я сказал? – допытывался офицер, внимательно всматриваясь в лицо. Веселов буркнул по-фински, по-прежнему уставясь в землю:

– Я солдат Карельского драгунского полка Пайво Вессари и не понимаю, что господин офицер хочет от меня.

– Что он сказал? – обратился Стединк, а это был он, к сопровождавшим его офицерам. Один из них приблизился:

– Кажется, он сказал, что служит в нашем драгунском полку, господин полковник.

– Значит, в моем полку! – покачал головой Стединк, не сводя изучающего взгляда с Пайво.

– Это солдат моего батальона. – Послышался голос капитана фон Валька. Наконец-то он появился и направлялся к ним. – Из рекрутов деревни Пуумала. Давно у меня служит.

– Мне показалось, капитан, что ваш рекрут понимает по-французски? – Стединк повернулся к Вальку.

– Нет, господин полковник! Его зовут Пайво Вессари. Неплохой солдат. Из карел. Знает немного русский, немного немецкий. Я обучил. – А сам настороженно смотрел на Веселова.

– Немецкий? – удивился Стединк, – а ну-ка… Скажи, солдат по-немецки, кто ты будешь?

– Я солдат Карельского драгунского полка Пайво Вессари, батальон господина капитана фон Валька. – Не сразу, как бы подбирая слова, ответил Веселов.

– Не дурно! Совсем недурно! – похвалил его Стединк, – хоть на немецком можно отдавать команды. А то, я, господа офицеры, измучился. Никто из солдат, кроме финского ничего не воспринимает. Как можно управлять нашим войском через переводчика, когда в бою будет каждая минута дорога. А если переводчик будет убит? Тогда что, господа? Все! Хаос, а не сражение. Да-да…а. – Качая головой Стединк удалился.

Веселов про себя перевел дух. Пронесло. Все офицеры последовали за Стединком, лишь Вальк задержался на секунду:

– Отправляйся-ка в Пуумала. – шепнул. – Передай моим, чтоб остерегались. Скоро будут провокации с русской стороны. – Хотел было добавить, что устроены то они будут шведами, да передумал в последний момент, рукой махнул, – поезжай.

Вернувшись в Пуумалу, наведался первым делом Веселов в лавку. Молча пятаки русские выложил перед торговцем. Головой мотнул, мол туда передать надобно.

– На словах скажешь: все говорят о провокациях якобы русских, что ожидать следует. А с этим – на пятаки показал, – пусть то ж разберутся. Откуда они взялись? Почему жалование солдатское ими выдали? Казначей проговорился – много таких начеканено.

Торговец молча сгреб все под прилавок, кружку пива налил, покачал головой:

– День сегодня жаркий, Вессари, выпей! – на дворе стоял холодный март 1787 года.

***

– Ну и что это? – пятаки разглядывая, Екатерина вопрошала Безбородко.

Коренастый, вечно в спущенных чулках, Безбородко приблизился к кофейному столику императрицы, взял осторожно в руки одну монету, покрутил в толстых пальцах.

– Пятаки, я так понимаю, ваше величество.

– Да без тебя вижу! Только чьи? – Екатерина была раздражена.

– Судя по вензелю, твои матушка. – Положил на столик аккуратно.

– Мои, да не мои. Через коменданта выборгского Гюнцеля с той стороны переданы. Людьми нашими верными. На Монетный двор отправляла, сказали чеканка лучше нашей, и медь чище. По всем признакам мастеровые определили, что на королевском дворе чеканили. Даже город указали – Авестадт. Вот что Густав подлый удумал! Нет уж, – разошлась Екатерина, – предшественница моя обещала камня на камне от Стокгольма не оставить, буде осмелятся учинить диверсию, то теперича Россия насколь сильнее стала. Руки чешутся проучить братца! Ан, сдерживаться надобно. Ведь удумал что, фальшивомонетчик этакий. Не иначе на подкуп солдат моих рассчитывает… Невдомек, глупцу, что солдат русский не пятаку медному служит, а России. Фу! – Екатерина смела со столика кофейного монеты. – Прикажи убрать дрянь этакую.