Текст книги "Шведская сказка"

Автор книги: Алексей Шкваров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 37 страниц)

Стединк вспоминал с тихой грустью Париж, и понимал, как тяжело ощущать себя сосланным в пустыню, так далеко от всего, некогда делавшего жизнь стоящей того, чтобы жить. А был еще некто, о ком грустил сорокадвухлетний полковник…

Ее звали Ульрика Фредерика Экстрём, и ей было всего восемнадцать. Он встретил эту девушку случайно, во дворце. Она была племянницей королевской экономки фру Пильгрен, остроумной и веселой пожилой дамой, с которой любили поболтать придворные. Маленькая и хрупкая Фредерика, не была красавицей, в классическом понимании красоты, но выглядела прелестно и обольстительно, и вся светилась очарованием молодости. И что-то шевельнулось в сердце полковника. Все его любовные увлечения до сих пор обходились без супружества и не оставляли после себя щемящего чувства разлуки. Пожалуй, кроме одной женщины, баронессы фон Шнейдер, случайную встречу с которой в далеком Пфальцбурге, двадцать лет назад, он всегда вспоминал потом, как самую яркую любовь в своей жизни. До Фредерики, конечно! Возможно, Фредерика чем-то неуловимым и напомнила Стединку ту самую баронессу фон Шнейдер. Хотя у нее и не было ни знатного происхождения, ни денег, ни хорошего образования, ни привычки общения в «высшем свете». Ее отец был старостой гильдии рыбаков, а дед простым крестьянином. Дед по матери служил придворным лакеем у зятя Карла XII – Фредерика. А прадед по матери был майором и сопровождал короля Карла XII до самых Бендер. В сословном обществе того века это не была та родословная, которой можно было гордиться. Но Стединк влюбился! Ведь это была эпоха больших перемен, когда многие прежние обычаи и привычки, сословные предрассудки были выброшены за борт. И не малую роль здесь сыграла Великая французская революция, до основания потрясшая все устои Европы. Нельзя сказать, что выбор Стединка все сочли удачным. Первым воспротивился его ближайший и стариннейший друг Карл Спарре. Тем более, что влюбленные избрали его для посредничества в переписке. Но он решительно этому противодействовал. Поэтому Стединк грустил о своей Фредерике, сидя в пустынном Саволаксе, а девушка в одиночестве, в слезах и отчаянии бродила по берегам Норрбра, ощущая непреодолимое желание броситься в воду и покончить все одним разом. Тем более, что под сердцем она уже носила ребенка. Молчание Стединка, ибо все ее письма оставались у Спарре, вызывало чувство покинутости и ненужности ему. Страдания и тревоги юной Фредерики привели к тому, что она родила мертвого младенца. И тогда мысль о самоубийстве вновь посетила ее. Но Фредерика была глубоко религиозна, и лишь это ее остановило. К тому же она питала подозрения насчет Карла Спарре. Слишком холодно и надменно разговаривали с ней в его доме. Нужно было искать другие каналы, чтобы связаться с Куртом.

Егор Максимович Спренгпортен изнывал от безделья. Вся конфедерация, на которую он возлагал такие надежды, рухнула, как карточный домик. Отчаявшись, он настоял на повторном обращении мятежников к императрице. И это было последнее, что они успели сделать до своего ареста. Во второй раз майор Егерхурн отправился к Екатерине. Просьбы претерпели изменения в основном личного характера. Горе-заговорщики просили:

– Постановление о независимости Финляндии с гарантиями и возвратом Фридрихсгама, Нейшлота и Вильманстранда;

– Гарантии на капиталы их собственные, что банках Стокгольмских имеются;

– Сто тысяч рублей в год, а они будут содержать шесть кораблей и 6000 пехоты;

– Начать зимнюю операцию по вытеснению шведов из Финляндии с особым русским вспомогательным корпусом под начальством Спренгпортена.

Не иначе под его диктовку сочиняли! Но ответ Екатерины был, как ушат холодной воды:

– Утомительны мне все эти безрезультатные интриги… – откликнулась императрица. – Порекомендуйте им лучше принести всем повинную. Средств помочь им не вижу и не имею, а дальнейшими обнадеживаниями вести на плаху не желаю!

А тут и аресты начались среди конфедератов. Гастфера пока еще не трогали. Но Спренгпортен и тут наломал дров. Совесть его замучила насчет денег обещанных бригадиру. Нет, не десяти тысяч талеров, о которых пекся бригадир и что обещаны ему были Густавом за взятие Нейшлота, а он хотел получить их с Екатерины за отступление. Не о них речь. Тут история темная. Так доподлинно и неизвестно получил ли их вообще когда-нибудь бедняга Гастфер, даже оказавшись в последствии на русской службе. Речь шла о пяти сотнях рублей прогонных, что выделила сверх того императрица. Решился таки Спренгпортен отправить их по назначению, да посланца выбрал самого никудышного. Какого-то малого, из перебежчиков, по фамилии Терне. А тот возьми да попадись в руки драгунам Стединка.

Полковник повертел, повертел в руках конверт, но арестовывать своего командира не пошел. Что-то его останавливало. Отписал королю, а в ответ уже получил приказ принять командование над всей бригадой, а барона Гастфера передать в руки правосудия.

Таков был рождественский подарок Густава. Вместо должности командира карельских драгун барон Стединк назначался командовать всей бригадой и одновременно полковником пехотного полка в Гетеборге, но это ровным счетом ничего не значило, Курт оставался в Саволаксе, наделенный самыми широкими полномочиями. «Старайтесь, как можно меньше скучать, мой дорогой друг!» – слова короля звучали, как издевка, но Стединк понимал, что Густав и не думал насмехаться. Просто он был искренен, как всегда. В подарок король прислал сочинения своего дяди Фридриха Великого, сопроводив припиской: «Я охотно пожелал бы Вам более пышного подарка к Рождеству. Но не могу послать ничего более интересного, и в саволакской пустыне ничто не сможет развеять Вас лучше!»

Конец года для русских ознаменовался долгожданным известием с турецкого фронта. Наконец-то пал Очаков. Нерешительность Потемкина, ожидавшего капитуляции крепости, вызывала лишь потери со своей стороны. Полугодовое сидение под Очаковым дорого обошлось русской армии. Наступили небывалые холода. Каждый день три-четыре десятка солдат замерзали насмерть. К этому добавились и болезни, вызванные плохой водой. Русская конница можно сказать была истреблена почти поголовно из-за холодов и бескормицы, но еще хуже этих невзгод на непривычных кавалерийских лошадях сказалась тяжелая служба в упряжках. Ежедневно каждый эскадрон выделял по несколько лошадей для перевозки тяжелых осадных орудий. Потемкин постоянно менял расположение осадной артиллерии.

Терпеть дальше лишения уже не было сил. И Потемкин решился. Шестого декабря Очаков был взят штурмом.

Глава 14. Еще одна королевская революция.

«Нельзя честно, не ущемляя других, удовлетворить

притязания знати, но можно требования народа»

Макиавелли

– Мне не нужны их рассуждения о конституции! – заявил Густав перед началом срочно созванного сейма, имея в виду дворянскую оппозицию. – Я уничтожу их привилегии раз и навсегда. И в этом меня поддержат все остальные сословия. А потом, – король усмехнулся, – они еще не знают о моих планах и о моих козырях…

Дружно топая, в Стокгольм вошли далекарлийцы. Румяные от легкого морозца, плечистые, как на подбор, мушкет за спиной, топор за поясом – новая королевская гвардия. Лесорубы считали себя спасителями Отечества.

– Вот они, легионы нашего Цезаря! – показал на них старый фон Ферсен ближайшим друзьям из дворянской оппозиции. Они стояли у распахнутого окна Риддархюсета – Рыцарского дома, так назывался дворец шведского дворянства в центре Стокгольма, и насупившись наблюдали за марширующими далекарлийцами. – Теперь нас ждет очередное представление, что устроит Густав на сейме.

Но старику не суждено было принять в нем участия. За ним пришли раньше.

– Высокомерие и несокрушимые амбиции старого Ферсена не оставили мне иного выбора, как либо признать его своим повелителем, либо остаться его повелителем, быть каковым произвел меня на свет Господь! – оправдывался Густав. И верно! Коль затеял новый переворот – обезглавь оппозицию. А Ферсена король побаивался. Теперь нужно было спешить и действовать решительно.

Три сословия – духовенство, горожане и крестьяне были без ума от своего короля. Еще бы! Он разгромил ненавистных датчан, он сплотил нацию, и лишь дворяне пытались нанести предательский удар ему в спину.

– Смерть изменникам! – выкрикивала чернь на улицах городов. Арестованных офицеров-аньяльцев уже переправили из Финляндии в Швецию и заключили в тюрьму замка Фредериксгофа, где им предстояло дожидаться суда. Список имен сбежавших прибили к виселицам.

– Казнить! – глас народа звучал, как глас Божий.

Но тут же вышел памфлет и сотни тысяч белых листков опустились на головы бушующих шведов, рассказывая о кротости Густава III, по сравнению с Густавом I, Эриком XIV и тремя Карлами – IX, XI и XII. Они, дворяне, говорилось в памфлете, владеют большей частью плодороднейших земель и обладают огромные привилегиями, но первыми отступились от своего короля. Но кроткий Густав хочет предать это дело забвению, нежели подвергнуть себя и страну большим опасностям. Король справедлив, и в доказательство этого вся Швеция стала повторять имя пастора Агандерса из глухого финского Саволакса. Своими гневными проповедями дотоле неизвестный никому, кроме своего крохотного прихода, священник воодушевил финских крестьян на борьбу со страшным врагом – русскими, угрожавшими Отечеству. Ему, простому пастору, король отослал орден Северной Звезды и собственноручно написал письмо:

– Вот он – подлинный герой своего народа, а не продажные дворяне!

Густаву жаждал разгромить дворянскую оппозицию и продолжить войну. Ему нужны были деньги. До войны ему дали их турки, но после падения Очакова, над Порогом Счастья сгустился туман печали и великой скорби. Туркам было пока не до шведов.

В августе 1788 года, в разгар аньяльской конфедерации и перед лицом угрозы нападения Дании, короля выручили генуэзские банкиры, дав несколько миллионов под 4.5%. Еще полмиллиона талеров собрали в самой Швеции, объявив государственный заем. Густав обратился и к голландцам, но те затребовали согласие риксдага. Для этого сейм и собирался. Арестовав старого фон Ферсена и его наиболее ярых сторонников, король надеялся обезглавить дворянскую оппозицию, назначить тайный комитет из представителей всех сословий, справедливо рассудив, что убедить нескольких человек проще, нежели весь сейм.

Но дворяне не сдавались.

– Пока я жив, не допущу чтоб власть торжествовала над правом, а сила предписывала законы шведам! – заявил граф Риббинг, видный юрист.

Густав отбивался:

– Вы сами хотели править и тем останавливали все! Ныне мое право…

Генерал Пеклин выкрикнул:

– Король мечтает для дворян лишь одного – установить век железный, вместо золотого, подчинить их бичу своему. Сейчас он возвышает попов, мещан и крестьян, одаряя их чинами, орденами и камергерскими ключами. Как возвысит, так и унизит их обратно!

Густав не выдержал и заорал, покраснев от натуги:

– Вон! Пошли вон отсюда! – и тут же на сейм ворвались далекарлийцы и стали выкидывать дворян. Началась потасовка. Но сопротивлявшихся быстро одолели и вытолкали в шею.

Сейму быстро зачитали заранее подготовленный Акт соединения и безопасности. Король теперь решал все! Он волен был начинать и заканчивать войну, раздавать милости, даровать жизнь и назначать кого угодно и куда угодно, не взирая на происхождение и знатность, при этом государственные чины на сейме могли обсуждать лишь то, что предложит им король.

От рыцарства и дворян подписал лояльный к королю граф Левенгаупт, (еще бы! Пример предка, боровшегося против королевского абсолютизма и закончившего свою жизнь на плахе, поучителен!), от духовенства епископ Линдблом, от мещан Андерс Лидберг, от крестьянского сословия – Олаф Ольссон. Прения закончились. «На все четыре государственных чина надели узду!» – так отзывались современники.

Теперь нужно было вырвать от сейма согласие на экстраординарный бюджет. Что это означало? А просто теперь король, единолично, до созыва следующего сейма (т.е. на неограниченный срок) получал право взимать новые налоги и подати, заключать любые займы.

Дворян вернули на заседание, но подсчитывать голоса «за» и «против» никто не собирался. Король приказал открыть двери и в зал хлынул поток народа. Последовал легкий кивок Густава, и шум толпы заглушил рев труб и грохот литавр. Это был финал всей оперы. Ее звуковое и драматическое сrescendo достигло высшей точки звучания и накала. Ошеломленные мощью оркестра депутаты притихли. Густав шевельнул рукой, и все смолкло. В пронзительной тишине прозвучал его спокойный голос:

– Предложения приняты! – Король развернулся и вышел. Достойный финал!

Между тем, еще в декабре случился весьма интересный эпизод в Копенгагене. Русская эскадра фон Дезина все никак не могла закончить свое крейсерство у берегов Швеции.

– Дурак! Проспит и потеряет 11 кораблей! – негодовала Екатерина. – Кто ввел обоих фон Дезинов в адмиралы, ей Богу, виновен перед Отечеством.

31 декабря из гамбургских газет узнали, что русские корабли вошли в гавань Копенгагена.

– Нет сил терпеть боле. Поменять фон Дезина на Повалишина! – приказала императрица.

***

Ирландец О’Брин, заросший рыжей бородой так, что казалось из копны, покрытой широкополой кожаной шляпой, торчали лишь нос и неразлучная трубка, накачивался добрым ромом в портовой таверне Копенгагена. Его славный, слегка потрепанный штормами, но крепкий еще бриг, мирно покачивался на рейде. Шел снег, и шкипер не спешил с разгрузкой. В трюмах лежали порох, смола и ром, что он доставил в Копенгаген, и теперь нужно было получить хорошую цену за свой товар. Приятное тепло разливалось по уставшему от непрерывной качки телу с каждым глотком рома. Что эти несколько дней, когда позади два месяца штормов?

– Не хочешь еще рома, шкипер? – Моряк медленно поднял глаза. Перед О’Брином стоял незнакомец весь в черном. Черный плащ, черная треугольная шляпа и пронзительный взгляд. Ирландец пососал трубку, пытаясь вытянуть из нее крепкую затяжку, чтоб вместо ответа выпустить в лицо вопрошавшему клуб ядреного дыма. Не получилось – табак безнадежно потух. О’Брин с досадой выдернул трубку изо рта, недовольно и настороженно буркнул:

– У меня рома полные трюма!

– А продать не хотите? – Незнакомец довольно бесцеремонно уселся напротив.

Шкипер медленно опустил правую руку со стола себе на пояс, нащупав рукоять верного тесака. Потом скосил глазом направо, затем налево, нет ли еще и сообщников у навязчивого незнакомца. О’Брина не раз пытались ограбить во многих кабаках, куда заносила его нелегкая морская судьба. Но крепкие кулаки, да холодная сталь ножа всегда помогали ему выйти по-крайней мере живым из передряг. Движения шкипера не укрылись от пытливого взгляда незнакомца. Тот усмехнулся:

– Хорошая цена будет. – И на столе появился весьма ощутимый на вес кошелек. Человек в черном пододвинул его к ирландцу. – Загляни внутрь, шкипер, чтоб исчезло в твоих глазах недоверие.

О’Брин, продолжая держать правую руку на рукояти тесака, положил трубку на стол, и, не сводя глаз с незнакомца, двумя пальцами выудил из кошелька монету. Это был настоящий талер. Он даже куснул его, проверяя качество, и остался доволен.

– Остальные такие же. – подтвердил визави.

– Что ты хочешь купить, незнакомец? – уже спокойнее спросил шкипер.

– Это твой корабль на рейде? – вопросом на вопрос ответил человек в черном.

– Да! – кивнул ирландец.

– Раскури свою трубку, моряк! – собеседник пододвинул к О’Брину огарок свечи. – И убери руку с оружия. Я же выложил деньги на стол и предлагаю честный торг. Тебе нечего бояться.

– А тебе? – усмехнулся шкипер, но послушался и потянулся правой рукой за свечкой, левой засовывая трубку в рот, совершенно невидимый среди буйной рыжей растительности на его лице. Раскурил и с явным удовольствием затянулся. Потом подумал куда выпустить дым. Решил – в сторону.

– Я, как и ты вооружен. Может даже и лучше.

О’Брин снова напрягся, и правая рука поползла со стола вниз.

– Послушай, шкипер, у меня серьезные намерения. – остановил его незнакомец. – Что за груз у тебя на борту?

– Порох, смола и ром. – Ирландец пыхнул трубкой.

– Годиться! – качнул головой незнакомец.

– Кто ты и как тебя зовут? – моряк не сводил глаз с него.

– Кто я – тебе должно быть все равно, а что касается имени, – он пожал плечами, – меня зовут Бенцельшерна.

– Швед?

– Швед! – кивнул утвердительно.

– Ну и что ты хочешь купить, Бенцельшерна? Порох, смолу или ром?

– Все! И вместе с кораблем. – швед нагнулся к столу, стараясь вглядеться в глаза шкиперу. Это было сложно. Густая растительность на лице и широкополая, надвинутая на лоб, шляпа весьма это затрудняли.

– Иох! – моряк искренне удивился и опять выпустил клубы дыма.

– Вместе с кораблем! – подтвердил Бенцельшерна.

– Корабль не продается. – твердо ответил моряк.

– Даже за тысячу таких же монет?

Цифра впечатляла. О’Брин смутился. Он заподозрил какой-то подвох.

– Мне не нравиться твое предложение, швед. Я хочу продать свой товар и спокойно вернуться в свою старушку Англию. Клянусь святым Дунканом!

– Ты продашь свой товар, шкипер, заработаешь эти деньги, купишь себе новый корабль, на нем и вернешься в Англию. Но, – Бенцельштерна поднял указательный палец вверх, – если ты также согласишься выполнить для меня еще кое-что, то вернешься домой не просто с новым кораблем, а еще и очень богатым человеком.

– Что ты хочешь от меня?

– Чтоб ты сжег свой корабль!

– Ты пьян или сошел с ума? – вытаращился на него ирландец.

– Ни то и ни другое! – Бенцельшерна торжествующе смотрел на шкипера. – Ты знаешь, что такое брандер?

– Ну! – буркнул моряк, еще не понимая, куда клонит швед.

– Ты видел в гавани русские корабли?

– Ну! – снова буркнул ирландец.

– Я хочу, чтобы твой корабль сжег их!

– Ты точно спятил! – О’Брин схватил кружку с ромом и сделал мощный глоток. Огненная жидкость обожгла всю глотку. Он вцепился зубами в трубку и отчаянно засопел.

– Пять. Тысяч. Монет. – раздельно и четко произнес швед. – За каждый русский корабль. Плюс и, главное вперед, тысяча двести за твой утлый бриг!

– Ты с ума сошел! – повторил ирландец. Его прошиб пот от таких цифр. Неслыханно! Таких предложений ему еще никогда и никто не делал. – Но это безумие! – последние слова О’Брин сказал вслух. – И мой бриг не утлый! – моряк вдруг вспомнил обидные слова.

– Тем более. И почему тогда безумие? – поднял вверх брови Бенцельшерна. – Разве ты не опытный шкипер и разве не искусная у тебя команда? Русские корабли стоят скученно, тебе нужно лишь подойти вплотную к одному из них и вспыхнуть всем вместе, как свечки. От двух горящих кораблей огонь перекинется на третий, четвертый и дальше, если ты подойдешь с подветренной стороны. Раз, и нет русской эскадры! Все просто. – швед развел руками.

– Это линейные корабли. Там столько пушек, что один их залп разнесет меня в клочья! – сопротивлялся О’Брин.

– А тебя случайно снесет на них! Неисправность такелажа, неправильный маневр. – давил на ирландца Бенцельшерна.

– Датчане – союзники русских! Нас всех вздернут на реях! – шкипер выдавил из себя последний довод.

– В этой суматохе, что поднимется в гавани, вы сядете в шлюпки и скроетесь. А если даже и поймают, то кто будет говорить об умысле. Запутались в оснастке, не смогли управиться с парусами, вас снесло, вы столкнулись, у вас на борту начался пожар от расколовшейся бочки с ромом, на которою попала искра. И все завершилось взрывом. – швед ловко придумывал прямо на ходу.

– А моя команда? Если она откажется? – последнюю попытку предпринял шкипер.

– Ты видел тех, кто отказывается от денег? – Бенцельшерна показал на кошелек. – Я надеюсь, ты пообещаешь им знатное вознаграждение? Не все же заберешь себе?

О’Брин молчал в раздумьях. Велико было искушение, но еще больше была опасность. Старый моряк понимал, что идет война между Швецией и Россией вкупе с датчанами. С ними никто церемониться не будет, и никакие отговорки слушать тоже не будут. Он принял единственное правильное на его взгляд решение:

– Деньги за корабль и груз вперед!

– Я вижу – мы договорились! – самодовольно улыбнулся швед. – Их доставят к тебе вечером на корабль. Где мы и обсудим детали.

– Нет сюда! – отрезал шкипер. – Зачем они мне на корабле, если он все равно взлетит на воздух?

– Ты прав, мой друг. – Бенцельшерна согласился с моряком. – Их привезут сюда. Твоя задача подойти вплотную к флагманскому «Иоанну Крестителю», а совсем рядышком с ним стоят «Три святителя». Поджигай себя, и прыгайте в шлюпки. Ну? По рукам? – швед протянул ирландцу руку. Моряк пожал ее, подумав:

– Как же! Нашел дурака.

Этим же вечером канцлеру Бернсдорфу доложили, что его хочет видеть один английский шкипер.

– Что ему надо от меня? – раздраженно отозвался граф. – Пусть приходит днем, в присутствие и обращается через канцелярию.

– Говорит, что дело касается безопасности русского флота, стоящего в гавани. Иначе бы я не посмел тревожить ваше сиятельство. – низко склонился дворецкий.

– Безопасности русской эскадры? – Сразу встревожился канцлер. – Принять! Немедленно.

Когда О’Брин вывалил на стол графу мешок с золотом и рассказал о своей встрече в портовом кабаке, канцлеру и вовсе стало не до сна. Увидев деньги, он понял, что моряк говорит правду.

Бенцельшерну взяли на следующий день. Он пытался спрятаться у Альбедиля, шведского посланника, но слухи так быстро распространились по Копенгагену, что у дома последнего собралась огромная толпа матросов, требовавшая выдачи виновного.

Датский канцлер собрал во дворце всех дипломатов и объявил им:

– Не нам, датчанам, а всей Европе ныне следует судить об этом деле. Я надеюсь, что вы увидите еще главного виновника столь постыдного и злодейского умысла не в Бенцельшерне, а в гораздо коварнейшем лице!

– Проклятье! Это меня может скомпрометировать! – Густав получил известия их Копенгагена, сидя в своем уютном Хаге. – Немедленно отпишите в Данию, что я с омерзением смотрю на такое покушение.

Бенцельшерна молодцом держался на всех допросах, и сознался лишь после очной ставки со шкипером О’Брином, но при этом всю вину взял на себя, а участие Густава в этом мероприятии всячески отвергал. Следствию он объявил, что побудила его к этому предприятию лишь любовь к Отечеству, а что касаемо денег, так он употребил лишь свои собственные.

Глава 15. Весеннее пробуждение.

«Суета сует и всяческая суета»

Из «Екклезиаста»

Наступил новый 1789 год. Год, который войдет в русскую историю громкими победами Суворова, покрывшему русское оружие новой славой. Но здесь, на севере, все были в ожидании весны.

Носились слухи, что Густав опять намерен требовать возврата всей Финляндии.

– Ей Богу! Ну никак не угомониться! – насмешливо заметила Екатерина. – Я пошлю ему, наконец, карту Российской империи и число душ по губерниям!

– Можно приложить и расписание войск. – осторожно вставил Храповицкий.

– Да и это можно! – согласилась императрица.

Вернулся с турецкого фронта Потемкин.

– Ох, светлейший, – пожаловалась ему, – то ли старею, что не могу найти ныне ресурсов, то ли другая причина нынешним затруднениям.

– Да нет, Катя, какие твои годы! – Отмахнулся князь. – Просто границы стали обширнее и войск недостаточно, а у других держав они все в куче.

– Ну и что ты мне посоветуешь?

– Да договориться со всеми! Пруссии пообещать все Померанию, нам взамен всю Финляндию.

– А Густав?

– Что Густав? Еще напрячься, завоевать всю Финляндию, увести оттуда все население и превратить всю страну в совершенную пустыню. Это лучший план обороны против шведов.

– Дай войска! – попросила императрица.

– Нет! – отрезал Потемкин. – Ныне османов будем воевать со всей силой. Прошлая кампания, хоть и ознаменована взятием Очакова, удовлетворения не принесла мне. Хотя, – подумав, добавил, – пришлю сюда принца Нассау-Зигена , пускай галерным флотом командует. Он там у меня не может ужиться с Суворовым. С гонором оба, принц кавалер знатный, да и моряк вроде б не плохой, но мне Суворов дороже.

– Ладно! – со вздохом согласилась Екатерина. – Ныне флотом поставлю Чичагова начальствовать, а гребной флотилией тогда принца Нассау. Вот с генералами, что делать не знаю. Ты, говоришь, у тебя грызутся, так и здесь тако же. Интригуют генералы. Главнокомандующий на Михельсона, тот на него. Спренгпортен на обоих. Недовольна я Мусиным-Пушкиным. Ну никаким авантажем не воспользуется, одним словом, дурак! Всю зиму простояли! Хорошо хоть проходы занять догадались, ныне за столицу не опасаюсь.

Потемкин смотрел на шведскую войну пренебрежительно, и успокаивал императрица, говоря, что она слишком много внимания ей уделяет.Мысли светлейшего были далеко от Петербурга – на берегах Босфора.

***

Плохую услугу оказали своему повелителю Абдул-Гамиду визирь с главным евнухом. Ни о чем не хотел думать и слышать султан. Одна черноокая черкешенка занимала теперь его дни и ночи. Любовная страсть высасывала все соки из Абдул-Гамида, и силы его таяли. Война с русскими, продажность чиновников, пустая казна – вся эта мирская суета уже не занимала султана. Он молил Аллаха только об одном: продлить его способность наслаждаться женским телом. Ради этого он терпел назойливых врачей, но стоило одному из них лишь заикнуться о воздержании, как гневный взор повелителя удалял его навсегда из дворца.

– Наша тень Аллаха на земле и правда стал напоминать тень! – озабоченно выговаривал Юсуф-Коджа главному евнуху.

– Я ничего не могу поделать! – с понурым видом соглашался негр. – Его не оторвать от проклятой девчонки.

– А с ней не пытался говорить? – визирь пристально вглядывался в кроваво-белые глаза евнуха.

– Она оказалась хитрая бестия! – отводил взгляд кизляр-агаси. – Ее боится теперь весь гарем.

– Но почему? – изумился Юсуф-Коджа.

– Потому что достаточно ей сказать повелителю о том, что кто-то из жен или одалисок отозвался о нем не почтительно, как виновную тут же удаляют прочь и переводят в рабыни.

– А может… – и Юсуф-Коджа выразительным жестом показал, как можно расправиться с непокорной черкешенкой.

– Ты что! – замахал руками евнух. – Скорее мы сами окажемся в мешке и на дне Босфора.

– Что тогда делать? После того, как пал Очаков, что мы можем еще ожидать от русских? – визирь был в растерянности. – Я не могу все время править от имени султана! Нужно вводить новые налоги, нужно собирать новую армию. Сераскиры видят, что повелитель правоверных отошел от дел. В конце-концов он очнется от любовных чар и нас будет ожидать лишь топор палача.

– Я не уверен, что он очнется. – загадочно произнес евнух, и прошелестев своим дорогим халатом удалился в глубь дворца, оставив Юсуф-Коджу в недоумении.

Юная Зейра, совершенно обнаженная, лежала рядом со своим повелителем и подавала ему виноград, ягодку за ягодкой. Абдул-Гамид медленно жевал, выплевывая косточки. Сегодня он себя чувствовал далеко не лучшим образом.

– Повелитель… – прошептала вдруг девушка, положив свою надушенную голову ему на плечо.

– Что моя маленькая госпожа? – отозвался султан, с удовольствием вдыхая аромат волос черкешенки.

– Знаешь, о чем я думаю, когда смотрю, как ты берешь в рот эти ягоды?

– О чем мое дитя?

– Я представляю, что это мои соски. – и смутившись, черкешенка прильнула к Абдул-Гамиду всем телом, а тонкая рука, чуть звякнув браслетами скользнула в низ его живота. По всему телу повелителя пробежала дрожь, в виски кольнули горячие иголки. Закряхтев, он повернулся к черкешенке, навалился на нее всем своим грузным телом и начал лихорадочно целовать груди, впиваясь ставшими вдруг непослушными пальцами в упругое тело. Девушке удалось скользнуть по шелку простыни чуть ниже, она обхватила стан повелителя стройными и тонкими ногами, призывая войти в святилище наслаждения.

Абдул-Гамид тяжело и прерывисто дышал – и от возбуждения, и от плохих легких, его больное сердце бешено стучало, а в ушах стоял непереносимый гул, но повелителя правоверных все больше захватывало и возбуждало ритмичное погружение во влажную, горячую плоть. В последнем приступе страсти султан зарычал и впился ногтями в ягодицы девушки. Его потрясли первые судороги, но вместе с тем, вдруг стало нечем дышать, а сердце пронзила нестерпимая боль, он широко открыл рот, стараясь позвать на помощь, но разом обрушилась тьма. Он замертво упал на извивавшееся под ним тело стонущей черкешенки. Ощутив невероятную тяжесть рухнувшего на нее султана, Зейра с трудом выбралась из-под него, и поняла, что Абдул-Гамид не подает никаких признаков жизни. Цепенея от ужаса, она быстро оделась, но потом уселась рядом с телом умершего и задумалась. Поразмышляв, он тряхнула решительно головой, так что множество мелких косичек запрыгали по ее плечам, и издала громкий вопль.

В покои тут же ворвались евнухи-охранники.

– Лекарей! Быстрее! Спаси Аллах нашего повелителя! Ему плохо! – закричала черкешенка. Пятясь спиной из спальни, испуганные охранники побежали за помощью. Новость о том, что султану стало плохо, моментально распространилась по дворцу. Примчался кизляр-агаси, с ним прибежали врачи. Но мудрые врачеватели с сожалением лишь покачали головами и развели руками.

– Все теперь в воле Всевышнего! – произнес один из них. – Но скорее всего наш повелитель не доживет до утра.

– До утра! – повторила про себя юная черкешенка. – Значит, у меня есть время до утра. – Она незаметно для всех проскользнула в свои покои, быстро скинула с себя восточный наряд и одела приготовленное для такого случая европейское платье. Из драгоценностей он выбрала только самые крупные бриллианты и спрятала их на груди. Там же нашлось место и небольшому кинжалу с позолоченной рукоятью. Еще Зейра взяла с собой несколько золотых монет. Обернув голову темным платком, она быстро миновала дворцовую стражу, которая была сейчас занята тем, чтобы сдержать натиск желающих попасть во внутрь. Добравшись до берега, черкешенка тут же нашла лодку.

– Мне нужен корабль, который скоро покинет Стамбул. – шепнула она лодочнику-греку. Блеснувший в ее руках золотой ни оставил никаких сомнений.

– Я отвезу вас, госпожа, на греческое судно, что ночью уходит в Галац.

Когда во дворце, наконец, спохватились, черкешенки и след простыл. Найти ее было невозможно. К утру Абдул-Гамид скончался, и из заточения вышел новый повелитель правоверных – Селим III.

Ему было всего 28 лет. Он был умен и образован. Но то, что ему сейчас предстояло, казалось, простому смертному было не по плечу. Но Селим был султаном, а значит повелителем. Раз его не удавили шелковым шнурком в детстве, раз не подсыпали яда в кофе, раз Аллах его выбрал, он должен что-то предпринять.

Юсуф-Коджа с трепетом наблюдал за новым повелителем.