Текст книги "Шведская сказка"

Автор книги: Алексей Шкваров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 37 страниц)

Гусман уже нервно похаживал взад вперед по горнице.

– Куда запропастилась эта очаровательная Хельга? Нет, она положительно мне нравиться! Кажется, я поменяю свои планы насчет ее. Ну что за черт, где же она? Дорога каждая минута.

Запыхавшись и чуть раскрасневшись, вбежала девушка:

– Я готова, господин майор.

– Она просто прелестна. И еще совсем ребенок! – Гусман даже застыл на мгновенье, залюбовавшись девушкой. Но тут же опомнился:

– Прошу вас!

На дворе Хадсон с высоты козел уже о чем-то болтал с Дуняшкой, не понятно, правда, на каком языке. Левинг одиноко стоял чуть поодаль.

– Кони накормлены? – Гусман быстро спросил возницу. Хадсон утвердительно кивнул:

– И напоены!

– Тогда в путь! Из ворот и сразу направо, до первой развилки, потом налево. Немедленно! – и распахнул дверцу экипажа, помог забраться внутрь Ольге и сел следом сам.

Дворовая девка остолбенело смотрела, как молодая хозяйка куда-то уезжает. Ольга успела ей крикнуть:

– Так надо, Дуняшка. Не беспокойся. – Гусман уже захлопнул дверцу. Хадсон стегнул лошадей и экипаж покатил к воротам. Левинг, чуть замешкавшись, поднялся в седло и тронулся за ними.

Добрался Алексей Иванович до Кексгольма, зашел в отведенный ему флигелек, да так и не сомкнул глаз до утра. Одолели старика недобрые предчувствия. С рассветом заглянул к коменданту, не застал – рано слишком. Заспанный поручик-адъютант выслушал сетования старого полковника. Тот сослался на раны старые, просил передать, что на недельку-другую в имение назад поедет. Отношение к отставным офицерам было снисходительное, и по заслугам перед Отечеством, и по летам преклонным, потому просьба Веселовского никакого возражения со стороны адъютанта не вызвала. Напротив, юный поручик выразил сочувствие:

– Поезжайте, господин полковник, всем ведомо про ранения ваши.

Веселовский, не мешкая, опять в седло поднялся, денщик-драгун за ним, и поскакали в обратный путь, в Хийтолу.

Глава 19. Погоня.

«Прежде всего действовать»

Латинская истина.

Хадсон хлестал лошадей, что есть силы, подчиняясь приказу. Они быстро выскочили на тракт Кроноберг – Кексгольм, повернули на север. Дорога была оживленной, но спешащие по служебным надобностям воинские команды не обращали внимания на одинокий черный экипаж, сопровождаемый русским офицером. Здесь, на берегах Ладоги был глубокий тыл, мало ли едет какой генерал со своим адъютантом… Не доезжая Кроноберга, Гусман приказал уйти с большака на узкую лесную дорогу. Она должна была вывести их чуть правее Нейшлота, уводя их все ближе к шведским пределам Финляндии.

Киселев гнал лошадей крупной рысью, но отставание от шведов, а Митрий уже не сомневался в том, что они упустили противника, и казнился про себя, было большим. Они повстречались утром, разъехались в разные стороны, значит два дня пути. Казаки мало верили в успех погони, но не ворчали, а молчаливо скакали рядом. Понимали, что и их доля вины есть.

В Хийтолу они ворвались почти вместе с Веселовским. Полковник опередил их не намного и, прочитав прощальную записку Ольги, сидел совсем растерянный в светелке.

– Господи, девочка моя, внученька, куда ж ты бросилась, дитя неразумное, почто не дождалась старика, куда, с кем… – беззвучно шептали губы и крупные, стариковские слезы катились по морщинистому запыленному лицу, оставляя грязные подтеки.

– Барин… – прошептала напуганная Дуняшка, просунув голову в дверь.

– Что тебе? – шепотом ответил ей полковник, не сводя воспаленных глаз со злополучной записки.

– Там… – показала куда-то рукой, – там, барин, казаки какие-то…

– Ну и что казаки? – безразлично повторил за ней Алексей Иванович.

– Да тех же ищут, с которыми барынька наша… – Дуняшка заплакала, краем платка глаза утирая.

– Что? – Встрепенулся старый солдат. – Их уже ищут? Что ж ты… – вскочил, как молодой, отпихнул девку, и на двор опрометью.

Там он увидел нескольких казаков, о чем-то выспрашивающих окруживших их крестьян.

– Куда, куда они поехали? Да ты толком сказывай! – покрикивал на конюха, что корм давал шведским лошадям, сотник.

– Да по той дороге, что на Корелу ведет.

– Каку таку Корелу?

– Ну на Кексгольм по-ихнему.

– Не могли они быть на той дороге! – вмешался Веселовский. – Я сам прискакал из Кексгольма.

Казаки, увидев полковника, подтянулись. Митька вперед выступил, баском представился:

– Сотник полка атамана Григория Андреевича Дьячкина Митрий Кисилев.

– Сотник, милый, – к нему бросился Алексей Иванович, – что тебе ведомо? Куда они внучку повезли мою? Кто они такие? Не молчи, родной! Говори, сынок! – Веселовский прямо тряс Митьку за грудки.

– То не ведомо мне, ваше высокородие куда! – старался отцепиться от старика казачок. – ведомо лишь, что шведы это!

– Шведы? Ах ты беда, беда-то какая. А какие шведы-то? Сказывай, сынок, все что знамо тебе, сказывай старику. – не отставал от Кисилева.

– Ваше высокородие. Ну шведы, они и есть шведы! – сотник не знал, что сказать.

– Разные они, сынок. Ольгин-то батюшка то ж швед. Дочка-то моя покойная за ним замужем была. А потом у них и эта, конфедерация случилась, многие из шведов от короля откололись, да на нашу сторону подались. Так из каких шведов-то энти? – старик был почти в бреду.

– Ну точно не из этих! – тряхнув папахой мохнатой, изрек Митрий.

– А из каких?

– Сдалось мне, что из энтих, прошлогодних! Ну, оборотней, одним словом.

– Господи! – Алексея Ивановича совсем силы покинули, валиться стал на землю. Казаки подхватили его под руки, кто-то из дворовых лавку быстро принес. Усадили старика. Воды принесли, побрызгали. Совсем плох был.

Митрий нахмурился, к казакам обернувшись, толковал вполголоса:

– Совсем неладно дело. Они еще и девку господскую похитили.

Казаки молчали, насупившись. Авдей покряхтел, в землю глядючи и молвил:

– Искать их надобно!

– Дураку понятно, что надобно! – рассердился Митрий, – А как? Где? Ветра в поле! Эх! – рванул папаху с головы.

– Не горячись, сотник. – продолжал спокойно Авдей. – По следам! Их кибитка колеса имела особые. Я пока сюда скакали, заприметил. Один обод шире, другой чуток поуже будет. Железо видать сбилось. Это как у коня – одна подкова прям из кузни, а другая ношена. У плохого коновода, вестимо. – добавил.

– Сможешь распознать? – Киселев впился в него взглядом.

– А чего ж тут не смочь… не впервой. По звериному следу тяжелее бывало идти.

– Тогда на конь, казаки, и айда за ними!

Веселовский уже пришел в себя, слова последние сотника услышал:

– С вами я!

– Ваше высокородие… ну куда ж… обузой будете. – попытался отговорить его Митрий. Но полковник и слушать не стал. Уже на ногах стоял крепко, как и не бывало обморока:

– Семен! – денщика крикнул, – коня мне! Едем! – и Митрию, – ты за меня старого, казачек, не бойся. Обузой не стану, а коли сдохну, так сразу и избавитесь. Только помни, я еще сорок лет назад с донцами всю Финляндию прошел. Все дороги окрест знаю. Не уйдут супостаты! Лишь бы с Оленькой ничего не сделали, Господи, спаси и сохрани! – вспомнилась вдруг Маша, стрелой башкирской убиенная, – нечто, Господи, опять наказать меня хочешь.

Митрий не доволен был, что старый полковник вознамерился с ними отправляться, но делать нечего, пришлось подчиниться. Двух коней с собой взяли подъемных, на них овес кинули, да торбы с припасами съестными. И в путь!

Авдей прав оказался. След на дороге был виден хорошо. И даже когда на большак выскочили, то увидали сразу, что повернул налево он. Значит, не в Кексгольм! Встречных опрашивали:

– Не видали кибитки черной, а с ней офицер в чинах прапорщицких?

Многие кивали.

– Попадалась! Туды поскакали… – за спину, назад показывали. Значит, след был верный.

Проскочили б казаки ту развилку неприметную, кабы не глазастый Авдей. Углядел таки в песке, копытами, да солдатскими башмаками истоптанном, полоски нужные.

– Погодь, братцы! – натянул поводья. Казаки на ходу осаживали коней. – Кажись сюды свернули.

Настроение Гусмана было никудышное. Шкурой чуял погоню. На расспросы Ольгины отвечал односложно и раздраженно. Девушка начала что-то подозревать. Но посчитала, что шведскому майору не удобно перед ней признаваться в своих опасениях быть настигнутыми русскими, оттого присмирела и крепилась. Дорога была ужасная, она петляла и извивалась змейкой в густом лесу, то поднималась вверх, так круто, что лошади с трудом втягивали экипаж, то резко падала вниз, да еще и загогулиной. Лишь мастерство Хадсона спасало преследуемых от падения. Начались бесчисленные озера и протоки. Но дорожка была кем-то проложена явно с умом. Каждый раз, когда путь преграждался водой, это оказывался брод, или же стояли хлипкие, в десяток узких бревен, кое-как скрепленных между собой, но мостки. Тогда Гусман и Ольга выходили из экипажа, Хадсон спускался со своих козел и осторожно, держа лошадей за поводья, переводил всех на другую сторону.

Ночевали в каком-то заброшенном финском хуторе. Куда подевались хозяева было не понятно. Но ушли все, бросив хозяйство и забрав скот. В небольшой курной избе имелась даже посуда. В яслях Хадсон обнаружил немного овса для лошадей, а потом еще умудрился поймать невесть, как затерявшуюся курицу. Сам ее выпотрошил, сам и сварил. Сели молча ужинать. Гусман с подозрением посматривал на Левинга. Юный фенрик выглядел неважно. Изредка, майор ловил его взгляд на себе и Ольге, но Генрих тут же прятал глаза и хмурился.

– Черт бы побрал этого молокососа! – подумал Гусман. – Кажется, пришло время от него избавляться. Я уже не хуже его разбираюсь в дорогах, а лишняя лошадь нам не помешает. Я пересяду на его коня, и экипаж поедет намного быстрее.

Ольге есть не хотелось, но она заставила себя проглотить несколько ложек.

– Господин майор! – она все таки решилась поговорить с Гусманом.

– Да! – отозвался раздраженно.

– Прошу меня простить, что я вмешиваюсь, – очень вежливо начала девушка, дабы не оскорбить чести шведского офицера. Знала бы она тогда с кем разговаривает. – Но мне кажется, что если мы даже и встретим, случайно, какой-нибудь разъезд, то мое положение внучки полковника русской армии освободит нас от каких-либо неприятностей. Я заметила, что у русских очень сильно развито чинопочитание… – она не успела докончить своей фразы, как Гусман вспыхнул:

– Оставьте свои советы при себе, милая барышня! – произнес он очень грубо. Ольга широко распахнула глаза, не понимая тона. – Что вы себе вообразили? – Его прорвало. – Вы, что думаете, что все это я затеял ради спасения вашего отца? Вы! Вот моя цель! Вы арестованы, и я вас везу в Швецию, чтоб вы предстали перед судом, как и ваш отец-мятежник.

– Так значит, вы меня обманули и похитили? И… и, посмели для этого выдумать всю историю с моим несчастным отцом? – Ее прекрасные глаза наливались слезами.

– Да! – коротко бросил Гусман. Девушка закрыла лицо руками и горько заплакала. Хадсон невозмутимо продолжал есть, бросая лишь короткие взгляды на всю компанию. Левинг отложил ложку в сторону и недоуменно посмотрел на Гусмана.

– Что вы уставились на меня, Генрих? – зло спросил его майор. Его ярость все возрастала и возрастала. Фенрик не выдержал тяжелого взгляда своего начальника, опустил голову, и тихо, но твердо возразил:

– Мне кажется, господин майор, что вы не совсем подобающим образом разговариваете с девушкой благородного происхождения!

– Я не останусь с вами! – Ольга вдруг стремительно встала и направилась к двери.

– Хадсон! – кратко приказал майор. Солдат кивнул и, бросив миску, одним прыжком догнал Ольгу и схватил ее за руки.

– Как вы смеете! – Она пыталась сопротивляться. Левинг вскочил, но в эту же секунду грянул выстрел и он с удивлением посмотрел, как по его мундиру расползается кровавое пятно. Не проронив ни слова, фенрик рухнул замертво на пол. Ольга застыла, ошеломленная убийством, которое только что совершилось на ее глазах.

– Ad patres! Надоел! – произнес майор, засовывая еще дымящийся пистолет за пояс, и повернулся к оставшимся. – Свяжи ее, Хадсон. И стереги, как следует. Будет кричать – заткни ей рот!

– Давай руки, протягивай! – приказал драгун девушке, и она безропотно повиновалась, не в силах произнести ни единого слова. Затем он опустился на одно колено, и чуть приподняв ей подол платья, также ловко связал и ноги. Подняв жертву на руки, он перенес и уложил ее на единственную имеющуюся в избе лавку. Подумав, он сорвал себя шляпу и пристроил ей под голову. Удовлетворенный своей работой, он повернулся к майору:

– Я во двор. К лошадям.

– Иди! У нас есть три-четыре часа. Как начнет светать – в путь.

Когда солдат вышел, майор даже, не глядя в сторону несчастной девушки, расположился спать сидя прямо за столом.

Та первая ночь для похищенной девушки была самая страшная. Она лежала связанная по рукам и ногам, на полу валялся покойник, а его убийца спокойно похрапывал себе за столом. Если он так легко смог убить человека у нее на глазах, то можно себе представить, что её ждет впереди.

– Одна надежда, что он везет меня, чтобы отдать под суд. Если это так, то нечего страшиться. Ведь я не совершала никакого преступления, и если даже, как утверждал этот страшный майор, мой отец и виновен в чем-то, в заговоре против короля, в конфедерации, то я-то разве имею к этому какое-то отношение? Я много слышала про короля Густава, про его страсть к театру, балам и прочим развлечениям, про некую чудаковатость, но никто и никогда не рассказывал о его коварстве, жестокости и кровожадности. Король справедлив, – думала Ольга, стараясь хоть как-то ослабить причинявшие ей боль, впившиеся в запястья и лодыжки веревки, – он не допустит беззакония.

В тяжелый и страшных раздумьях она не заметила, как пролетело несколько часов, отведенных Гусманом на сон. Лишь первый луч солнца коснулся верхушек деревьев, лишь раздалось первое щебетанье лесных птиц, майор очнулся от сна, осоловело оглянулся, посмотрел на Ольгу, потом на мертвого Левинга, валявшегося почти у его ног. Отгоняя остатки сна, он потер ручищами глаза и поднялся во весь рост.

– Пора в путь, фрекен фон Вальк! – прохрипел Гусман и недобрая улыбка скользнула по его лицу. – Эй, Хадсон! – крикнул майор уже выходя из избы, и его голос теперь доносился снаружи. – Забирай девчонку, грузи ее в экипаж. Мы отправляемся.

Казаки и Веселовский ночевали прямо в лесу. Митрий и полковник порывались продолжать погоню, но старый Авдей и тут вмешался:

– Не гоже так! Не дай Бог в темноте проскочим какой поворот, пропадет след, опосля точно ничего не найдем.

Пришлось согласиться. Лошадям корма задали, стреножили, сами пожевали всухомятку, водой из ручейка запили, и улеглись, охранение оставив. Через пару часов, караул сменили, а там и рассвет забрезжил. Вновь по коням.

Дорога вывела прямо на брошенный хутор.

– Ночевали они здесь! – безошибочно заявил Авдей. – Вона натоптали. И следок туфельки видать. Знамо с ними дочка-то ваша… – Веселовскому показал.

Из избы вышло двое казаков. Один сказал, за спину кивая:

– Свово кончили! Тама лежит мертвецки.

– Это кого ж? – спросил Митрий.

– Да прапорщика, что в форме русской был.

– Бумаги какие есть при нем? – поинтересовался полковник.

– А мы и не смотрели… – пожал плечами тот же казак.

– Ну так посмотри, дурья башка. – Разозлился сотник. Хотя, наверное, на себя больше – ведь сам-то не посмотрел, когда встретились на дороге, хоть и протягивал ему прапорщик.

Казак вернулся в избу и скоро вышел опять к ним.

– Только одна бумага-то… – протянул заляпанный кровью листок. Веселовский взял в руки, развернул, вчитался. Митрий сбоку заглядывал.

– Прапорщик Васильев, Ямбургского полка. Господи, это ж мой полк…

– Может знаете этого прапорщика? – сотник спросил на всякий случай.

– Навряд ли, сколь уж лет минуло. Но, пойдем, глянем. – Веселовский шагнул в избу, Киселев за ним.

Левинг лежал на полу, опрокинутый навзничь выстрелом в упор. Алексей Иванович внимательно всмотрелся в его лицо, искаженное предсмертной гримасой, и отрицательно покачал головой:

– Молодой какой еще. Нет, он мне не знаком.

– Тогда по коням? – спросил Митрий, равнодушно смотревший на мертвеца.

– Да, да, скорее в погоню. Тут уже и до шведских земель недалече. Уйти могут. – заторопился враз Веселовский.

Погоня продолжалась, но похитители уходили от преследовавших. Поднявшись на очередную горку, Гусман привстал в стременах – он теперь ехал верхом, всмотрелся вдаль и за синевой ближайшей протоки заметил знакомые финские мундиры. Это были передовые посты Саволакского корпуса Стединка.

– Мы добрались, Хадсон. – оглянулся назад. Вдалеке, где-то в полумиле от этого места мелькнули мохнатые казачьи шапки и пару шляп. – Нас догоняют, солдат! – усмехнулся майор. Хадсон тоже выпрямился во весь рост, с радостью разгибая затекшие от беспрерывного сиденья члены, и обернулся вслед за Гусманом. Осклабился:

– Теперь уж не догонят!

– Гони! – коротко бросил майор и начал спускаться первым.

Караульный Саволакского полка заметил приближавшийся экипаж со скачущим рядом офицером и поднял тревогу. Солдаты, привычно похватав ружья, быстро выбегали и занимали позицию, беря незнакомцев на прицел.

– А ну стой! – грозно выкрикнул командовавший постом капрал, когда Гусман впереди кибитки влетел на пост.

– Майор Гусман, королевский драгунский полк. Прочь с дороги. – швед напирал на солдат, не обращая внимания на острия их штыков. Капрал попятился, но упрямо повторил:

– Извольте остановиться, господин майор. Здесь проходит граница, и мы ее охраняем. Нам нужны ваши бумаги, иначе будем стрелять!

– А ты умеешь читать? – насмешливо спросил Гусман.

– Обучены! – огрызнулся капрал, и требовательно выкинул руку вперед.

– Ну, держи тогда! – майор засунул руку за пазуху, вытянул королевский указ и передал его капралу. Тот развернул, пробежал глазами и побелел, увидев внизу подпись и печать самого короля. С почтением, он вернул бумагу торжествующему Гусману и пробормотал:

– Мы исполняем свой долг.

– Я не в обиде, капрал. – Майор наклонился к нему и почти дружелюбно спросил. – Поведай лучше, где мы вышли на наши земли? Чьи войска стоят здесь. По форме вижу, что вы финны.

– Саволакская бригада генерал-майора барона Стединка. – отрапортовал капрал. – Его штаб-квартира в полумили отсюда, в Ахолаксе.

Гусману не хотелось встречаться со Стединком, поэтому он продолжил расспрашивать начальника караульного поста:

– А дорога, что идет отсюда, она единственная?

– Да, господин майор. Других нет. По ней вы попадете прямо в штаб.

Больше Гусман не успел ничего спросить, как из кибитки раздался жалобный крик несчастной Ольги:

– Солдаты, помогите! Спасите меня! Я дочь капитана фон Валька вашего полка. Меня похитили!

Капрал насторожился, остальные финские солдаты подошли поближе, крепко сжав ружья в своих мозолистых крестьянских руках.

– Все верно, капрал! – невозмутимо разъяснил ему Гусман. – Ты же видел королевский указ. Среди прочих государственных преступников там значиться и фрекен Вальк, дочь бывшего капитана вашего полка. Их вместе с отцом ждет виселица. Это они предавали нас русским, оттого у нас ничего и не получалось в прошлую кампанию. – Но видя обступивших его финских солдат, выражение их лиц, Гусман добавил. – Теперь они изобличены и будут доставлены в руки правосудия. А тех, кто попытается им содействовать ждет также виселица! – Грозно закончил свою речь майор. – Хадсон, трогай! – крикнул вознице.

– Я слышал, что у капитана Валька погибла семья в самом начале войны, а вместе с ней и несколько наших парней? – Капрал стоял упрямо на дороге.

– Так это ж русские их и убили! – усмехнулся Гусман.

– Если верить вам, господин майор, и той бумаге, что вы нам показали, выходит, они предавали нас русским, а те их и убили за это? Так что ли? А среди финских полков ходят упорные слухи, что нападение на Пуумалу было шведами содеяно!

– Капрал! – майор повысил голос. – Ты видел печать и подпись самого короля? И с каких пор финны стали так много разговаривать. Ты прежде всего солдат, и обязан молча исполнять приказы, а не верить вздорным слухам. Ну так что? Ты будешь продолжать мне препятствовать в исполнении королевского приказа? – В голосе Гусмана явно зазвучала угроза.

– Проезжайте! – капрал с неохотой отошел в сторону. – Перкеле! – тихо выругался.

Солдаты вынуждены были расступиться. Первым из их кольца выехал Гусман, за ним проследовала и черный экипаж с несчастной девушкой. Она продолжала взывать к помощи, но солдаты застыли в нерешительности, не смея нарушить королевский указ. Когда Хадсон отогнал экипаж на достаточно безопасное по мнению майора расстояние, тот приказал ему остановиться:

– Завяжи ей рот! Мне надоело слышать эти стенанья. А я вернусь пока к нашим доблестным финнам. Надо ж предупредить их о казаках, что идут по нашему следу. Неровен час и пропустят.

Хадсон спустился на землю и полез внутрь. Майор развернулся и поехал назад к посту. Капрал и солдаты все также стояли на месте, пристально рассматривая подозрительных путешественников.

– Капрал! – повелительно произнес Гусман, подъехав к ним. – За нами гоняться русские казаки и, как мне показалось, пара драгун или карабинеров. Не дайте им застать себя врасплох. Спрячьтесь все и будьте наготове. Пара хороших залпов из укрытия и вы рассеете эту банду! А то они пройдут до самого Ахолакса. По вашим трупам! Или вы не знаете еще, кто такие казаки? – усмехнулся майор и развернул коня обратно.

Капрал нахмурившись стал раздавать немедленно команды. Когда Гусман уже вернулся к экипажу, он оглянулся и не обнаружил ни одного солдата на дороге.

– Вот так-то лучше! – И махнув Хадсону рукой, поехал вперед.

– Геть! Геть! – казачьи кони вынесли прямо на мост. И грянул залп. Три казака, словно споткнувшись на всем скаку, рухнули вместе с конями на бревенчатый настил. Одна лошадь, заржав жалобно, полетела с моста, разбрызгивая кроваво-хрустальную воду.

– Назад! – дико заорал Митька, поднимая коня на дыбы и перегораживая путь остальным. Пригнувшись и прикрывая собой Веселовского, казаки метнулись обратно. Влетели в лес, спешились, тяжело дыша.

Митька уже зорко всматривался в чужой берег.

– Ждали нас, сучий потрох! Троих наших положили… и Авдея старого… Может живой кто? – но сам покачал головой. – Нет! Замертво полегли.

Казаки достали ружья и встали за деревья. Выстрелили несколько раз.

– Не видать, черт, где они спрятались! – в сердцах бросил кто-то. Густая зелень на другом берегу речки надежно укрывала противника.

– Кончай тогда палить в белый свет. – Приказал сотник. – Андрейка! – позвал Кисилев молодого казачка. – Сползай, схоронясь, к берегу, может, и на ту сторону сподобишься. Разузнай, сколь их там засело. – Тот кивнул молча и исчез.

Прошло около часа в тревожном ожидании. Финны больше не стреляли, да и казаки попусту припас не тратили. Андрейка тенью выскользнул из-за дерева. Одежда на нем была вся промокшая.

– Человек двадцать! Финны. Все настороже. В засаде сидят. Глядят в оба. Сам, чуть не попался. – тяжело дыша и вытирая стекавшую с кудрей воду, рассказывал казак.

– Чертовы финны! Не прорваться! А если выше по течению? – Предложил Митрий. Казаки переглянулись. Их оставалось всего трое вместе с сотником. Веселовский смотрел на них с надеждой и молчал, не смея приказывать. Риск был очень велик!

– Так! – тряхнув головой, решил сотник. – Вы, ваше высокородие, – Алексею Ивановичу, – с денщиком, покуда здесь побудете. Мы поднимемся выше, там я приглядел местечко подходящее, и на ту сторону махнем. А ты, Семен, – денщику полковничьему, – как стемнеет, к мосту проберешься и наших казаков убиенных, – папаху снял, перекрестился, за ним и все казаки, – сюда перетащишь. Здесь и похороним, по-христьянски. Покуда светло, не сиди тихо, расхаживай. Ветками шевели. Пущай думают, что мы здеся сидим, выжидаем. Будут стрелять, тож бахни в ответ. Ну все, не поминайте лихом, коли что.

Казаки в седла поднялись и растаяли в лесной зелени. Остался полковник один со своим Семеном. Опустился на мох пушистый, обхватил голову седую руками, да так и сидел без движения. Семен, мужик лет сорока, из охотников. молчаливый, под стать начальнику, исполнял все, как велено было. Ходил пригибаясь меж деревьев, ветками шуршал. Пару раз не выдержали финны стрельнули. Он тоже, ружьишко от седла отвязал, и, не целясь, пальнул в финскую сторону. Потом еще разок. Так и до темноты досидели. Хорошо облаками затянуло, не зги не видать – луну прикрыло. Веселовский поднялся:

– Пойдем, Семен, казачков убиенных вытащим.

– Да ваше высокородие, я сам.– попытался остановить его денщик. – Куда ж вам-то?

– Пойдем! – старик не обращал внимания, – Одному не справиться.

Вдвоем, кряхтя и соскальзывая по настилу, потащили одного за другим. Финны, не смотря на темень, видно их заметили. Один раз даже стрельнули – вжигнула пуля мимо плеча старого полковника. Но, поняли, что русские не переправляются, а мертвых своих уносят, и чей-то окрик послышался, стрельбу запрещающий. Опять тишина наступила.

С рассветом Киселев с казаками вернулся.

– Ну! – с мольбой и надеждой к ним кинулся Веселовский.

Казаки глаза отводили в сторону, удрученно. Митрий ответ держал:

– Не пройти! – хмуро буркнул. – Чуть дальше поста лагерь их стоит. Войска там… не меньше полка, а то и двух, будет. Всякие. И пешие, и конные. Густо их там. Пройти можно, но если токмо в обход. Верст с десяток круг делать придется.

– А…? – упреждая вопрос, Митрий кивнул:

– Видели мы кибитку эту самую черную. Прям посередке стояла. Этот… ну офицер шведский, что с ней был, очень долго спорил с самым главным из шведов. «Енералом», что ли. Бумагу какую-то показывал. Видно важная птица…

– А Оленька? – молящее спросил старик, затаив дыханье.

– Не видели мы барышню, ваше высокородие. – опустил голову сотник. – Может в кибитке она… Так, не выходила.

– И дальше что? – старик еще на что-то надеялся.

– Этот офицер долго спорил с «енералом». – Митька сапоги разглядывал. – Почти кричали друг на друга. Опосля «енерал» развернулся резко и ушел. А тому офицеру целый конный отряд дали. С полсотни. И дальше поехали.

– Горе-то какое! – полковник опустился опять на землю. Казаки потоптались и рядом сели, сами все в раздумьях.

– В Нейшлот надо ехать! – вдруг схватился за соломинку спасительную Алексей Иванович. – Да. да! В Нейшлот. Там маеор Кузьмин, ветеран старый, он все ведает, что на шведской стороне делается. Там и Петька мой, жених Оленькин, где-то у шведов. Сыщем, сыщем, кровиночку нашу. Поехали, казачки до Нейшлота.

Митрий с казаками и не возражали. Делать-то что-то надобно!

Глава 20. Дела военные, дела амурные.

«Всякого влечет своя страсть»

Вергилий

Эх, и хороша же была фрейлина Дарья Щербатова. Эти тайные встречи, эти ночи, наполненные ароматами любви, эта все поглощающая страсть, а с другой стороны, стареющая императрица, которой нужно все равно уделять внимание, и если не в алькове спальни, то хотя бы присутствовать на скучных советах, говорить умные слова, когда все мысли там, в объятьях прекрасной фрейлины. Как трудно было бедному фавориту Мамонову! Давно весь двор шептался о бурном романе фаворита и фрейлины. Пока только Екатерина была в неведении, погруженная в государственные беды и совершенно бессмысленную войну со шведским кузеном.

Но мир не без добрых людей, шепнули императрице. Будучи женщиной, она лишь взглянула искоса на Мамонова, потом на Щербатову, и все стало ясно. Для очистки совести – а, вдруг, ошибаюсь, чем черт не шутит, может померещилось на старости лет, напраслину возводят на любимого Сашеньку, – Екатерина вдруг позвала к себе фаворита:

– Сашенька! – начала она ласково, – Вижу в тягость тебе все дела наши скорбные, да и я совсем тебя забросила, не могу, как прежде веселиться. Пьес потешных боле не сочиняем вместе, все какие-то памфлеты пишу в одиночестве. Совсем одолел меня фуфлыга шведский. Да и старею, старею я… а ты все боле скучаешь.

– Что ты, матушка! Ты любой своей фрейлины краше и моложе. – обеспокоился Мамонов.

– Ну уж таки и любой! Тем более, что и правда, в матушки гожусь. – усмехнулась Екатерина. – В общем, Сашенька, решила я озаботиться судьбой твоей. Не век тебе со старухой куковать. Намерена я ныне иначе тебе счастье устроить. И невесту присмотрела тебе подходящую, дабы фамилия твоя всегда благоденствовала. А дочь графа Брюса составляет в России наипервейшую, богатейшую и знатнейшую партию. Женись на ней, Саша! На будущей неделе граф будет при дворе генералом дежурным, так я прикажу, чтоб он с дочерью во дворец явился.

Мамонов побледнел весь, в ноги рухнул царице:

– Матушка! Ежели и правда мне счастья желаешь, то позволь иначе мне выбор свой сделать!

– Как же? – прищурилась Екатерина. А сама вся напряглась внутри. Вот оно! Сейчас все и откроется.

– Не хочу я с графом Брюсом и его фамилией дела иметь. Я давно уже жаждал открыться, уповая на милость твою, да все дела и заботы мешали. Сколь раз хотел, да то одна война, то другая.

– Ну так откройся! – внешне безразлично произнесла царица.

– Полтора года, как смертельно я влюблен во фрейлину твою, Дарью Федоровну Щербатову. – сказал, а сам голову опустил – что-то будет?

Императрица помолчала. Комок горький в горле застрял, не протолкнуть. Аж дыханье сперло. Вот оно что, значит, люди не лгали. Выдохнула, стараясь говорить, как можно спокойнее:

– Ну что ж, Сашенька, могу ли я быть помехой в молодом деле? Можешь считать, что благословение мое получил. А теперь иди, – еле сдерживаясь, произнесла Екатерина, – иди, меня дела проклятые ждут. Совсем одолели. – и отвернувшись, направилась к рабочему столу, ибо слезы жгучие уже навернулись на глаза, вот-вот хлынут, а не хотела царица, чтоб видел Мамонов ее бабскую боль и обиду. Как дверь за фаворитом притворилась, так и дала волю себе императрица. И ревела, и подвывала по-бабски, и кулаком по столу стучала. Кто-то тихонько заглядывал в кабинет, но тут же испуганно исчезал. Наконец, успокоилась, Екатерина. Посидела, повсхлипывала еще малость, загнала боль в себя, поглубже. Снова занялась заботами государственными, ими заслониться хотела от душевной боли. Сашку изгнать-то легко, а вот из души вырвать тяжелее, а еще нужно забыть, да и самой признаться, что старуха она.

Как не крепилась Екатерина, как не пыталась изобразить прежний интерес к делам государственным, к войнам шведской, да турецкой, к интригам английским и прусским, все из рук валилось. Оттого безразлично воспринимала и все известия от армий да посольств получаемых. Здесь на севере все само затихло. Мусин-Пушкин, не понукаемый ныне строгими окликами императрицы, и вовсе замыслил кампанию сухопутную заканчивать.

20 июня 1789 в «Дневнике» статс-секретаря Храповицкого записано следующее: «...перед вечерним выходом сама ее величество изволила обручить графа A.M. Мамонова с княжной Щербатовой; они, стоя на коленях, просили прощения и прощены». Екатерина II, подарив Дмитриеву-Мамонову на свадьбу 100 тыс. руб. и свыше 2200 душ крестьян, удалила его от двора.