Текст книги "Шведская сказка"

Автор книги: Алексей Шкваров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 37 страниц)

Неопытный герцог Карл и обстрелянный адмирал Самуил Грейг, шотландец, полвека назад вступивший в русскую службу, и уже отличившийся в прошлую турецкую войну в Архипелаге. Им вскоре предстояло встретиться в открытом бою. Правда, у брата короля были неплохие помощники – вице-адмиралы граф Вахтмейстер и Врангель, капитаны Бальтазар Горн, Отто Нурденшёльд, Виктор Стединк и другие командиры кораблей.

Настроение командиров нельзя было назвать оптимистичным. Шведские моряки понимали, что они уже допустили одну ошибку, пропустив в Копенгаген первую русскую эскадру. Теперь же им противостоял весь Балтийский флот, превосходящий их и по числу кораблей и по числу орудий . А в тылу оставалась эскадра фон Дезина, соединившаяся с датским флотом. Уверение Густава о том, что моряки на эскадре Грейга неопытны и необучены, лишь отчасти соответствовали истине. Шведы знали, что Грейг собирался уходить в Архипелаг, а значит, в столь долгий путь он не мог отправиться с ненадежными командами. Густав продолжал свою речь:

– Вы разгромите в пух и прах Грейга, сожжете Кронштадт, а наш шхерный флот высадит 20 000 солдат между Стирсуденоми Ораниенбаумом. Все русские войска в это время будут находиться в Финляндии, отражая натиск наших героев – Армфельда, Гастфера и Стединка. Мы беспрепятственно дойдем до Петербурга и овладеем им! Не так ли, ваше высочество? – король повторил свой вопрос, обращаясь к брату.

Герцогу Карлу ничего не оставалось, как сослаться на патриотизм и любовь шведов к своему королю, а себя назвать лишь первым и самым преданным из воинов морских войск его величества.

Шведская эскадра медленно потянулась на выход из Гельсингфорской гавани в открытое море.

Екатерине пришлось вернуться из Царского Села в Петербург. Теперь распорядок ее рабочего дня был изменен. Неизбежность войны висела в воздухе грозовым предчувствием! Она потом сама вспоминала в письме Гримму : «Есть Причина, почему, казалось, что я все так хорошо делала в это время: я была тогда одна, почти без помощников, и, боясь упустить что-нибудь по незнанию или забывчивости, проявила деятельность, на которую меня никто не считал способной; я вмешивалась в невероятные подробности до такой степени, что превратилась даже в интенданта армии, но, по признанию всех, никогда солдат не кормили лучше в стране, где нельзя было достать никакого провианта...»

Так же как и всегда, она вставала обыкновенно в шесть часов утра. Камер-юнгерфа Перекусихина быстро облачала императрицу, Екатерина полоскала рот теплой водой, натирала щеки льдом и прямиком направлялась в кабинет. Там ее дожидался очень крепкий утренний кофе, и тут же начиналась работа. Она изучала те письма, что в порядке срочности подготавливал ей секретарь Храповицкий. Быстро пробежав глазами, она или сразу выносила резолюцию или откладывала в сторону с пометками. На потом.

В девять должна была возвращаться в спальню – принимать докладчиков. В основном людей военных – время то военное почитай было, хоть и не начали еще шведы. Но, нарушая порядок, прямо к завтраку явился Храповицкий – секретарь :

– Началось, матушка!

– Что? Густав пошел? – Екатерина в гневе резко отодвинула чашку, расплескав кофе.

– Через агентов наших тайных с той стороны доносят, что подле деревни Пуумала шведы сперва машкерад устроили. Солдат своих в казаков обрядили и сами на себя напали. Нескольких солдат финских перебили, да помещицу одну, толи вдову, толи жену офицерскую.

– Ну, фуфлыга, и здесь театр устроил. А зачем в казаков-то обрядил? Вона, граф Валентин Платонович, сколь раз уж писал, казаков прислать просил слезно. Да где ж их взять-то? А Густав полоумный нашел! Своих нарядил. Знать скандал готовит европейский, дескать, мы на него напали! А сведения-то верные?

– Да вернее не бывает, матушка! – Храповицкий даже руки к груди прижал, – наш человек был на шведской стороне и лично убил нескольких ряженых, из них одного офицера.

– Кто таков?

– Верный слуга государев, секунд-маеор Петр Алексеев Веселов.

– А как оный маеор там оказался? У шведов-то? – прищурилась императрица.

– Именным указом президента коллегии военной светлейшим князем Потемкиным направлен сей офицер туда с миссией тайной. Служит ныне капралом в поселенном финском полку. Помните, матушка, пятаки прислали фальшивые? Его работа!

– Молодец! – похвалила Екатерина, – ты пометь-ка себе, Александр Васильевич, – наградить не забыть маеора. Когда вся пьеса дурацкая закончится. Как его бишь? Веселов?

– Да! Записал все, матушка.

– Еще что?

– Сразу после машкерада, шведы двумя колоннами атаковали нашу крепость Нейшлот. Но взять пока не могут!

– И вряд ли смогут! – усмехнулась Екатерина. – Комендант там хороший. Маеор Кузьмин. Сама помню. Хоть старый, да однорукий, но дело свое хорошо знает. Наплачутся шведы с ним. Что еще сообщают Мусин-Пушкин с Михельсоном?

– В Финляндии остальными шведскими силами командуют два Армфельда – дядя и племянник.

– Это кто из двоих любимчик-то королевский? Дядя или племянник?

– Тот, что помоложе – Армфельд Густав Мориц. Второй, старый уж совсем, и особо воевать не жаждет. Однако тоже двинулся к Фридрихсгаму через Ликалу и Аньялу. А молодой, да прыткий, сбил наш пограничный пост при Абберфорсе и занял местечко Питтис, захватив при том в плен 12 солдат и одного офицера.

– Эк, ротозеи! – поморщилась императрица. – Дай-ка карту.

Храповицкий услужливо развернул.

– Я как генерал-фельдмаршал вся теперь картами обложена, со всех сторон, – пробормотала Екатерина, внимательно отыскивая названные секретарем населенные пункты. Найдя, нахмурилась. – Это что ж они совсем окружают Фридрихсгам?

– Получается, что так! – развел руками секретарь.

– А Левашев ? Василий Иванович? Комендант фридрихсгамский?

– Паникует! Боится, что не устоит супротив шведа.

– Боится! Брал бы пример лучше с Кузьмина старого. Тому сам черт не страшен. А сам-то где?

– Кто? – не понял Храповицкий.

– Да кузен мой ненормальный. Густав!

– В Гельсингфорсе сидит. На борту своей разукрашенной яхты. Флот шведский к выходу в море готовится. Доносят, что в Ораниенбауме, король шведский бал хочет провести.

– В Ораниенбауме… – повторила задумчиво Екатерина. – Вот что, пиши Грейгу – выйти немедленно в море, найти и разметать флот короля шведского, а далее идти прямо на Карлскрону.

– Некомплект людишек у него на эскадре, матушка! – подсказал Храповицкий.

– Пусть любых берет, хоть из штрафных аль арестантских рот. Чернышеву отпиши: пусть не выкобенивается! Дает все, что потребно! Знаю, что недолюбливает Грейга вице-президент Адмиратейств-коллегии. Пущину велеть всех канониров отдать на эскадру Грейга!

– А Кронштадт с чем останется? – ахнул секретарь.

– Сперва флота пусть разбираются, а у нас время покамесь будет о фортеции подумать. – резонно рассудила императрица.

– Офицеров маловато… – продолжал Храповицкий, краем глаза в записи свои подглядывая.

– Гардемарин досрочно выпустить! – Екатерина решала быстро.

Вечером шепнула Повалихиной, когда разоблачалась перед сном:

– Ничего так не хочется, как побить шведа!

Самуил Карлович Грейг был моряк опытнейший. В прошлую турецкую войну еще дрался. Да как! Одна только Чесма чего стоила. На Балтику вернулся, выполняя неприятное для себя поручение – княжну Тараканову обманом захваченную вез на расправу. Мечтал опять в южные моря, но чутьем военным понимал, что до Средиземного моря им пройти не удастся. Шведы вот-вот начнут. Но и силы свои оценивал правильно. Фон Дезин с отрядом прорвался в Копенгаген, еще один отряд контр-адмирала Повалишина из пяти линейных кораблей и двух фрегатов должен был выйти из Архангельска и присоединится к фон Дезину. Таким образом, образовывалась еще одна довольно мощная эскадра. Под рукой у Грейга сейчас было 17 кораблей и 7 фрегатов. Свой флаг он держал на стопушечном «Ростиславе». С высоты мостика корабля адмирал пристально всматривался, как снаряжалась эскадра, как подходило пополнение. Всех собрали с миру по нитке – Грейгу на эскадру: вестовых и писарей, кронштадтских мастеровых и матросов с ластовых судов . Гардемарин юных в офицерские чины произвели, правда, «за мичманов» деликатно прописала Военная коллегия .

– А это что за кавалерия? – спросил Грейг, показав на странную группу солдат в медных кирасах, что грузились на один из кораблей. Каждый из них еще и седло нес на плече.

– Казанского кирасирского полка, Самуил Карлович. – подсказали.

– Я так понял, что Архипелага нам еще долго не видать! А десант на борт берем… Впрочем, – подумав, добавил адмирал, – нам теперь каждый человек важен. Давай-ка кого-нибудь из офицеров кирасирских ко мне. Кто там ими командует?

– Кажется, ротмистр какой-то… Сейчас вызовем, Самуил Карлович! – невозмутимо ответил капитан «Ростислава», Евстафий Степанович Одинцов, герой баталии при Митилино.

– О-о-о – протянул Грейг, высмотрев что-то новенькое, – глядишь и поротых к нам прислали. – показал на пылящую колонну арестантов. – Ну прям по всем сусекам соскребли! Расстарался Иван Григорьевич, никогда от него такой прыти еще не видывал. Поротых это хорошо! За одного битого – двух небитых дают. Знамо, за двоих арестанты драться будут.

– Эй, каторжные! – бодро выкрикнул с высоты мостика, – Молите Бога за государыню-матушку! Потому, ежели б не милость ея, то гнить бы вам в остроге до скончания поганых дней ваших... А теперь хотя бы как люди помрете – в бою, на хлябях зыбких...

– Виват, Екатерина! – отозвался с берега караульный поручик, что шел рядом с колонной. Арестанты промолчали. Еще не свыклись с мыслями о том, что свободу получили. На море помирать-то вестимо лучше, чем на каторге. Правда, все едино помирать.

– Ваше высокопревосходительство! – раздался звонкий голос за спиной адмирала.

Грейг обернулся, несколько удивленный – на флоте по именам и отчествам именовали друг друга. Перед ним застыл, звякнув шпорами, высоченный кирасирский офицер:

– Позвольте доложить. Ротмистр Вальтер фон Гринвальд командирован с командою Казанского кирасирского полка в средиземноморскую экспедицию.

– Сколько у вас людей, ротмистр? – прищурился адмирал.

– Четыре офицера, вместе со мной, ротмистр Генрих Лантинг, маеор Отто фон Ребиндер, корнет Александр Медер, ротный квартирмейстер, два капрала и 36 кирасир. Всего 43 человека. Батальонным начальником должен был быть подполковник граф Сиверс, да приболел по пути и по не здоровью в Петербурге остался. – кирасир рапортовал четко.

– Ну что ж, ротмистр, размещайтесь и привыкайте к морской ныне службе, почти, как в седле качает. – усмехнулся. – Думаю, что боевое крещение вы получите в море. Лошадей, как видите, у нас нет, придется по артиллерийской части состоять. Ну а коль до абордажей дойдем, так палаши ваши в самый раз будут. И… – на шпоры серебряные ткнул, – железки-то сними. Неровен час споткнешься, аль зацепишься за оснастку. – Моряки, вокруг адмирала стоявшие, засмеялись дружно, сильно смутив ротмистра. Гринвальд даже покраснел.

– Ну-ну, не обижайся. Это я так, по-стариковски ворчу. – улыбался Грейг. – У нас, на морях, служба тяжелая, да и шутки, как вода, соленые. Но с шуткой и служить веселее. Привыкай, кавалерия, и не обижайся. Хватит! – строго оборвал все хохочущих моряков.

– Самуил Карлович! – контр-адмирал фон Дезин легко взлетел на мостик. – Пакет от императрицы нашей.

– «Следовать с Божьей помощью вперед, искать флот неприятельский и оный атаковать! И после победы идти к Карлскроне.» – зачитал вслух Грейг. Оглянулся по сторонам и приказал: – Господ адмиралов и командиров кораблей прошу ко мне на совет!

– Тебе, Мартын Петрович, – фон Дезину, – в авангарде быть. Для лучшего надзору. Ибо экипажи твои самые слабые. В кордебаталии я останусь, а арьергард поручим Козлянинову. Понимаю, что экипажи наши из сплошных рекрутов собраны, зеленых, аки трава майская, но объявить всем, что ныне лишь на флот едина надежда. Токмо эскадра наша путь шведу на Петербург прикрывает. С Богом, господа! Курс на Гогланд. Набирать люфт ! – и протяжно запели горны.

Флот двигался очень медленно – ветра не хватало. Лишь к 5 июля начали огибать остров с юга. А на следующий день на горизонте показались шведы.

– Между нордом и вестом видны корабли неприятельские! – выкрикнули с марсов.

Сошлись линиями между банками Стеншхер и Калбоденгрунд. Ветер был слабый, но выгодный для русского флота. До пяти часов вечера противники маневрировали, стараясь выбрать позицию поудачней. К исходу пятого часа, Грейг отдал команду:

– Спуститься на неприятельскую линию и вступить в бой!

Затрещали барабаны, эскадра стала выстраиваться в боевую линию. Но мало было опыта у командиров. Фон Дезин со своим авангардом отстал безнадежно, 74-х пушечный «Иоанн Богослов» под командой Вальротта вывалился за линию, за ним отвернули 66-ти-пушечные «Дерись» Коковцева и «Память Евстафия» Обольянинова, запутавшись в парусных маневрах. Все преимущество огневое в миг потеряли. Зато остальные горели желанием драться. И сошлись!

Откинулись крышки орудийных портов, выпустив наружу зияющие жерла пушек. Тотчас в межпалубные деки ворвались солнечные лучи, осветив привычный полумрак. Юнги носились, рассыпая белый песок.

– Это еще зачем? – озабоченно спросили непривычные к морским порядкам кирасиры-казанцы.

– Чтоб на крови своей не скользить! – пояснили им опытные канониры.

– Хосподи, пронеси и помилуй! – крестились кавалеристы.

Шведы начали первыми. Ядра впивались в борта русских кораблей, но те двигались, покуда не отвечая. На пистолетный выстрел шли. Наконец, Грейг махнул:

– Пли!

Грянули первые выстрелы. Орудийные стволы быстро раскалились. Картечь сметала все живое на своем пути, книппеля крушили такелаж. Пронзительно запахло смесью из пороховых газов и испаряющегося уксуса, что нещадно лили на пушки, охлаждая. Со шведской эскадры полетели брандкугели . Кое-где у русских вспыхнули паруса.

– Ответить тем же! – распорядился Грейг. – Атакуем флагмана.

И навалился «Ростиславом» на «Ее Величество Шарлотту» с герцогом Карлом Зюдерманландским на борту. Последний впал в оцепенение. Вокруг него умирали люди, рушился такелаж, а герцог невозмутимо стоял на палубе и раскуривал трубку. В один момент шведам даже показалось, что русские совсем их одолели, и перед флагманом замаячила перспектива сдачи в плен. Когда рядом с герцогом убило личного камердинера, брата короля попытались увести вниз, намекая на возможность нелицеприятного исхода боя, и даже предложили сесть в шлюпку, но он был не преклонен и упрямо отвечал:

– Я скорее готов умереть и взорвать корабль, чем сдаться!

Адмирал Врангель, видя упорствующего герцога, приказал немедленно командирам близлежащих кораблей оттаскивать флагмана за линию на шлюпках, а на прикрытие от всеразрушающего огня русских бросил вперед 60-ти пушечный «Ваза» под начальством храброго командира графа Бальтазара Горна. Полуразбитую и окутанную пламенем «Шарлотту» вытащили из-под огня. Вместе с ней отошли еще три шведских корабля, прикрывая флагман. Шел уже четвертый час сражения. Шведская эскадра начала отворачивать через фордевинд , Грейг приказал держаться правого галса . Сражение возобновилось. Теперь против «Ростислава» оказался «Принц Густав» с вице-адмиралом графом Вахтмейстером. Стопушечный «Ростислав» в упор расстреливал шведа, который с трудом отбивался своими 60 орудиями. Дуэль была неравной. Вахтмейстер приказал спустить флаг. Сев в шлюпку, он переплыл на «Ростислав» и церемонно вручил Грейгу свою шпагу.

– Флаг давайте, а шпагу заберите себе. Вы дрались храбро! – Грейг был честен по отношению к противнику.

– Я могу сказать лишь одно, – грустно ответил Вахмейстер, – мы не ожидали, что русские будут так стойко сражаться. Нас и короля Густава убеждали в обратном. Думаю, что нашему королю, стоило бы повесить тех, кто внушал ему это. Сегодняшний день показал, что шведы дрались, как англичане, а русские – как львы!

– Я англичанин, сэр, и могу это подтвердить! – поклонился ему Грейг.

– Если вы еще и засвидетельствуете это письменно, для моего короля, я буду весьма вам признателен. – склонился в ответ Вахтмейстер.

– Несомненно! – Грейг был истинным рыцарем.

Сражение затихло само по себе около десяти часов вечера. Стоял полный штиль и пороховой дым, так и не рассеявшись, окутал все горьким туманом. Корабли противников мерно покачивались, не видя друг друга из-за сплошной густой пелены.

В пылу боя, не заметили, как 74-х пушенный «Владислав» снесло в центр шведской эскадры, и он остался там один против пяти линейных кораблей. В его корпусе зияло 34 пробоины, а три пушки разорвались при стрельбе, покалечив уйму людей. Его храбрый командир Берг отбивался изо всех сил. Из 700 человек экипажа 257 погибло. С разбитым вдребезги такелажем, вышедшим из строя рулем и сгоревшими парусами он был обездвижен, и послал шлюпку за помощью к фон Дезину. Неподалеку оказались и Вальротт со своим 74-х пушечным «Иоанном Богословом» и Обольянинов с 66-ти пушечным «Памятью Евстафия» – в трубу с несчастным Бергом разговаривали, но ни малейшей защиты не оказали, а Коковцев на своем «Дерись» вовсе прошел мимо и скрылся от сражения, не обращая на призывы о помощи. Так шведы захватили «Владислав», да потихоньку за собой уволокли.

Грейг узнал об этом лишь около полуночи. Вспыхнул весь – догнать и отбить приказал. Но полный штиль и повреждения, нанесенные русской эскадре, лишили его этой возможности.

Шведы же, спускаясь по ветру, слабевшему еще во время сражения, спускались к западу, утаскивая с собой «Владислава». При полном штиле они остановились, а с рассветом появился ветерок и они пошли к Свеаборгу. Так закончился день 6 июля 1788 года – день преподобного Сисоя по русским святкам. С тех самых пор, в честь Гогландского сражения, почти сто двадцать лет, в составе русского флота постоянно значился корабль с именем «Сисой Великий».

Историки будут еще долго спорить по поводу того, кому все же досталась победа. Но фактом остается следующее: да, действительно, шведы до утра оставались на месте, выстроившись в боевой линии. Но по их же свидетельству, запас ядер и пороха был исчерпан полностью, и они с ужасом ожидали утра, понимая, что русские могут продолжить сражение, в котором шведский флот будет обречен. Однако, и Грейг понимал, что русские эскадры получили значительные повреждения, а посему, обнаружив уход шведского флота, он не стал их преследовать, а занялся прежде всего ремонтом своих кораблей, отойдя к Сескару.

Наиболее поврежденные «Всеслав», «Болеслав», «Мечеслав», «Премислав» и «Слава» отправились к Кронштадт, туда же пошел фрегат «Надежда Благополучия», потащив за собой плененного «Принца Густава». С ними же Грейг отправил арестованных Коковцева, Вальротта и Обольянинова.

О потерях сторон говорить сложно, цифры называются очень разные. Шведы вообще старались не разглашать, упоминая погибших лишь на одном взятом в плен «Принце Густаве». Сошлемся и на тех и на других:

По Грейгу: погибло 329 матросов и солдат, 8 офицеров, 696 раненных нижних чинов, 13 офицеров. С «Владиславом» потеряно около 700 человек.

По шведским источникам: погибло 127. ранено 334, с «Принцом Густавом» потеряно около 600 человек.

Из тех самых казанских кирасир, отправившихся вместе с Грейгом, погиб их командир – ротмистр Вальтер фон Гринвальд, семь рядовых, да еще трое с одним капралом после сражения умерли от ран. А корнет Александр Медер отличился в том бою. В поручики, за храбрость, наконец, был произведен. А то с 1779 года все в корнетах ходил…

– Слава Богу! – воскликнула Екатерина, получив радостное известие. – Теперь все увидят, что флот наш превосходнее шведского!

Был отслужен благодарственный молебен, Грейгу послали орден Андрея Первозванного. На радостях и трех провинившихся командиров пощадила императрица. Особенно Чернышев на этом настаивал, ох и не любил же граф англичанина Грейга:

– Брось за них просить, Иван Григорьевич! Все они виселицы достойны, как Грейг пишет, – изрекла Екатерина, – да будет с ними. Шпаги над головами преломить и – в матросы! Пожизненно.

– Что с пленным-то этим Вахтмейстером делать будем? – полюбопытствовал Чернышев.

– А что с ним делать? – задумалась Екатерина. – Отправить в Москву, да поручить заботам старого князя Александра Михайловича Голицына с обер-прокурором Гагариным Гаврилой Петровичем вкупе. Пусть сведут знакомство с ним поближе, да разузнают о намерениях истинных короля шведского. – и Храповицкому – Грейгу отпиши, пусть, как отремонтируется, вновь идет неприятеля искать. Добивать шведов.

А искать шведский флот и не было надобности. Все корабли спокойненько стояли в Свеаборге. Офицеры гуляли на берегу и наслаждались теми почестями, что их осыпал король по случаю «победы».

– Во всех церквях отслужить молебны! Пусть вся нация, исполниться любви к своему отечеству и к славе своих героев! Пусть все газеты напечатают победные реляции, а нашего славного графа Горна, умершего от ран, защищая своим кораблем моего брата, увековечить в стихах. И пусть наша академия назначит премию тому из поэтов, кто лучше всех сможет воспеть жизнь и подвиги этого героя, павшего на поле чести! – Густав, как всегда был театрален, и речи его насквозь пронизывала напыщенность. – Трофеи, – Густав имел в виду флаг, а также пленных, взятых на «Владиславе», – отправить в Стокгольм. Пусть их увидят все жители нашей столицы!

Заранее заготовленную декларацию собственного сочинения с обвинениями России в интригах, нарушении международного права, произволе и насильственном уничтожении договоров приказал во всех газетах европейских напечатать:

– Пред всей Европой раскрою суть императрицы коварной!

Но Армфельду шепнул:

– Все бы ничего, но пленение Вахтмейстера весьма умаляет мое удовольствие, производимое успехами нашего флота! – Это действительно было неприятно Густаву, как и те слова, что он услышал от своего брата – Карла сразу же после возвращения от Гогланда:

– Вы были неоткровенны со мной и ложно уверяли в бессилии русских! – в запале высказался герцог Зюдерманландский.

– Пусть хвастает, как хочет! – заметила по поводу выступлений короля Екатерина, – в глазах людей беспристрастных, сам, как всегда, выйдет смешон.

А тут еще и Грейг подпортил праздник Густаву. Рано утром 26 июля, в сильном тумане, русский авангард из трех кораблей с «Родиславом» во главе, под флагом капитана Джеймса Тревенена, атаковал шведское охранение близ Свеаборга. Обрубив канаты, шведы начали уходить. «Принц Густав Адольф» сел на мель и был вынужден спустить флаг. Остальные шведы спрятались в шхерах. Плененный корабль русские сожгли на глазах у всего деморализованного шведского флота, сняв с него 14 офицеров и 530 матросов. Стащить с мели не было никакой возможности, «Принц Густав Адольф» на 20 футов уже набрал воды.

– Вот так! – удовлетворенно хмыкнул рыжебородый Тревенен. – И с неуклюжими и неловкими мужиками, за неделю ставшими моряками, можно побеждать, ибо под огнем неприятельским они быстро стали смышлеными и стойкими воинами.

Главное, все-таки в другом – Густав отправлял своего брата Карла с флотом к Кронштадту, а тот не дошел и до Гогланда. Какая тут высадка корпуса в Ораниенбауме, какой тут обещанный завтрак с дамами… Пустые оказались мечты… Блицкриг провалился.

Глава 3. На берегах Босфора.

«Кто стар, тот молодым огнем пылать не может».

Ибн Сина (Авиценна), врач и философ.

Здоровье Абдул Гамида ухудшалось. К своим 64-м годам султан Блистательной Порты испытал в своей жизни все. И «радость» тюремного заточения, в котором он провел не только молодость, но и зрелые годы, по воле своего родного брата Мустафы III. А когда, наконец, кованые двери темницы распахнулись, явив миру новую тень Аллаха на земле – первым делом, нужно было насладиться жизнью. И это было вторым, не менее тяжким испытанием. А как может насладиться жизнью правоверный мусульманин? Он должен вкусить все ее прелести – от сладкого шербета и каурмы, до обладания бесчисленным количеством женщин. Ибо если Аллах дозволяет иметь четырех жен, то количество наложниц и джарийе он не ограничивает. Но при этом, мусульманин должен оставаться набожным и богобоязненным. Таким и был все свое царствование Абдул Гамид. Темница приучила к тишине и молитве, а кизляр-агаси позаботился, чтобы наслаждения султана не прекращались ни на один день.

Каких только женщин не побывало на ложе султана: смуглые гречанки, с жесткими и курчавыми волосами; неутомимые в любви желтокожие египтянки; еврейки, с огненными волосами и телом такой белизны, что светилось в темноте южной ночи любви; сладострастные женщины с берегов Тигра и Ефрата, по примеру древних вавилонянок особым настоем уничтожавших все волосы на своем теле, отчего оно становилось гладким, как мрамор; скользкие, как пантеры, не отличающиеся от диких кошек цветом своей кожи, нубийки, голубоглазые и светловолосые славянские женщины, доставленные сюда с невольничьих рынков Анапы; нежные, маленькие и пугливые, как горная серна, черноглазые черкешенки, и многие, многие другие, кого направляла в гарем султана опытная рука и щедрый кошелек кизлар-агаси.

Да и само ложе любви Абдул Гамида заслуживало особого описания. Это была не просто кровать, это был одр, великолепное изделие достойное лучших французских мастеров, изготовленный из ливанского кедра, покоящийся на мощных ножках отлитых из чистого серебра, и увенчанный пурпурным шатром, разукрашенным золотой вышивкой и драгоценными камнями.

Когда Абдул Гамид вышел из заточения, бушевала неудачная для турок война с Россией. Выходом из нее был скорейший мир, который и подписали в Кучук-Кайнардже уже через шесть месяцев. Абдул Гамиду хотелось спокойствия и наслаждений. Два года спустя мощнейщее землетрясение разрушило султанский дворец, но Абдул Гамид приказал его срочно отстроить, видя в нем все сосредоточение своей власти и своего спокойствия. Здесь он чувствовал себя в безопасности. Ведь тридцать восемь лет в заточении создали свой взгляд султана на мироздание. Тридцать восемь лет проведенных в ожидании… Чего? Престола, внезапной смерти в виде шелкового шнурка или чашки ароматнейшего кофе с растворенным в нем ядом? Всего двенадцать с небольшим мирных лет минуло, и опять над сералем развивается бунчук – черный лошадиный хвост, – знак войны.

– Всего двенадцать лет… – тоскливо подумал Абдул Гамид, беспокойно ворочаясь на своем великолепном ложе. – О, Аллах, почему им всем нужна эта война? Моим безголовым и продажным министрам, кровожадным и ненасытным янычарам, евнухам и даже моим женам… не говоря об остальных гяурах – французах, шведах, поляках. Их послы обтирают ежедневно пыль у Порога Счастья, лишь бы убедить меня, что война лучше мира. Только почему мои хваленые янычары, смелые в речах, изрекаемых на стамбульских площадях, так трусливо разбегаются перед этими неверными с первым же выстрелом? Мой брат казнил семерых визирей, я дал возможность служить и воровать (о, я уверен в этом!) Юсуфу-Кодже все эти двенадцать лет. Прощать русским потерю Крыма нельзя, но разве лишь войной можно решать такие вопросы. Разве длинная борода Юсуфа не означала его мудрости все эти годы? Или я ошибался в нем? Он слишком внимательно слушал и неверных, щедрой рукой отсыпавших ему золото, и фанатиков-дервишей, крутящихся волчком у янычарских казарм и, брызгая пеной, кричащих, что никакие русские не пошатнут силы воинов ислама, которые непоколебимы, как минареты наших мечетей. И вот снова война…

– О, падишах, тень Аллаха на земле, дозволь мне твоему недостойнейшему слуге нарушить сладкий поток твоих мыслей… – послушался дребезжащий, как кофейная чашка в руках неумелого слуги, голос визиря.

Султан недовольно обернулся вполоборота и отыскал в полумраке покоев сгорбленную в нижайшем поклоне фигуру Юсуф-Коджи:

– Что ты принес мне, недостойный? Какую очередную плохую весть ожидать твоему повелителю?

Подползая на коленях, визирь приблизился к ложу Абдул Гамида:

– Да не посмеют мои грязные уста осквернить уши своего повелителя плохими вестями.

– Говори! – коротко приказал султан.

– Король шведов Густав сдержал свое слово и объявил войну кралице! Его войска осадили русскую крепость Нейшлот, а флот закупорил эскадру Грейга в Балтийском море.

– Значит, их король падок на золото также, как мои министры? – усмехнулся Абдул Гамид в свою густую, тщательно расчесанную и пахнущую благовониями бороду. Султан откинулся на спину и стал рассматривать витиеватую роспись на потолке. Визирь молчал, сделав вид, что не расслышал последних слов повелителя. Весть была приятна Абдул Гамиду. Он даже пожертвовал свои золотые подсвечники из дворца, подавая пример всем банкирам и ростовщикам империи, когда набирали три миллиона пиастров для ненасытного шведского короля. Правда, если б султан знал, что из трех миллионов монет, один осел в сундуках визиря…

– А что Очаков?

Юсуф-Коджа вздрогнул от неожиданного вопроса. Судьба крепости, осажденной русскими войсками Потемкина еще не была решена, но флот их непобедимого Гасан-паши был только что разгромлен возле острова Фидониси, а посему комендант Очакова больше не мог рассчитывать на его помощь. Но говорить об этом падишаху было опасно. Хитрый Юсуф решил немного обождать. Он успел уже договориться с кизляр-агаси, что сегодня для повелителя будет приготовлен особый подарок – совсем молоденькая девочка-черкешенка. Юсуф-Коджа сам приобрел ее для султанского гарема, а главный евнух пообещал ему, что лично проследит за приготовлениями новой наложницы к брачному ложу величайшего из владык.

– Стены Очакова непреодолимы для гяуров, число которых тает с каждым днем от огня мужественных защитников ислама. Кроме того, их поразил гнев Аллаха, наградив всех русских неизлечимыми болезнями. – Скороговоркой пробормотал визирь. Немного помолчав, и убедившись, что Абдул Гамид не собирается продолжать беседу, Юсуф-Коджа добавил: – Я вижу, мой повелитель, что тебя ожидает твой верный кизляр-агаси, позволь мне, прахоподобному, не отвлекать тебя от более важных дел?

Абдул Гамид и на этот раз промолчал, лишь чуть шевельнул драгоценными перстнями на толстых пальцах. Подметая пол длинной бородой, и усиленно отбивая поклоны, чуть ли не касаясь лбом мрамора покоев султана, Юсуф быстро нашел двери, бесшумно растворившиеся перед толстым задом главного визиря Оттоманской империи. Поднявшись, наконец, с колен, он снял чалму и вытер струившийся пот услужливо поданным полотенцем. Здесь же, за дверью его поджидал и главный евнух, огромного роста упитанный, лоснящийся негр со сморщенным лицом. Абсолютно лысый и неопределенного возраста. Его маленькие, маслянистые глаза проблескивали сквозь щелки кожи, и внимательно следили за выползшим из покоев султана визирем. Толстые губы расплылись в широкой улыбке, отчего лицо превратилось в сплошное скопище морщин, напоминавших морскую губку: