Текст книги "Шведская сказка"

Автор книги: Алексей Шкваров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 37 страниц)

– Это Клер была колдуньей! – Ольга, легкая тень промелькнула по ее лицу, но она тут же счастливо улыбнулась в ответ, не открывая глаза. – А я просто – твоя любимая!

– Ты не просто моя любимая, – шептал он ей в ушко, и она забавно морщилась – щекотно, – ты теперь еще и моя жена.

– Ой! Совсем забыла, а как мы поженимся? – Не стесняясь своей наготы, она села на узкой кровати и, улыбаясь, с любопытством посмотрела на Петра. Пока он раздумывал, она тут же перевернулась и удобно устроилась на его груди, тонкими пальчиками перебирая завитки волос, и ожидая ответа.

– Мы вернемся в Россию, приедем в Хийтолу и обвенчаемся. – твердо произнес Петр.

– А тебя отпустят? – лукаво поглядывала на него.

– Это не имеет значения! – Веселов настроен был решительно.

– Я верю тебе, милый! – и ее головка опустилась ему на грудь. Он стал покрывать бесчисленными поцелуями этот ворох душистых, пахнувших чем-то родным и невероятно близким, волос.

Стединк был рад счастливой развязки всей этой истории. Он выслушал сначала четкий рапорт капрала, затем сбивчивые слова благодарности девушки.

– Дорогая фрекен фон Вальк! – Стединк даже выглядел, как-то торжественно. – Мне доставило неописуемое удовольствие услышать о том, что это… – он запнулся, подыскивая нужное слово, – … это недоразумение, эта неприятность завершились столь благополучно. Позвольте мне от своего имени и от имени нашего короля Густава III, которому я писал и который одобрил все наши действия, выразить восхищение вашим мужеством, свойственным скорее не женщинам, а солдатам. Вы проявили себя, как истинная дочь и внучка офицера. – Стединк склонился и почтительно поцеловал руку девушки.

– А что дедушка… вы его знаете? – изумилась Ольга.

– Имел честь познакомиться с почтенным и заслуженным воином, господином полковником Веселовским.

– Он здесь был?

– Да! И мне было чрезвычайно приятно общаться с ним. А теперь, я думаю, что не мешкая вам следует отправиться в Нейшлот, где он вас ожидает в компании с не менее славным воином и ветераном майором Кузьминым.

– А… как же… Пе… – девушка чуть было не произнеса истинное имя Веселова, но вовремя поправилась, – Пайво Вессари? Мне бы очень хотелось, чтоб мой спаситель сопровождал меня, господин генерал, ведь это в вашей власти. Мне страшно без него. Когда он рядом, я чувствую себя в безопасности.

– Фрекен, – Стединк поклонился Ольге, – мы не будем больше испытывать судьбу, тем более желание дамы – закон для благородного человека. Капрал Вессари отправиться с вами. Но только прошу вас, об одном одолжении – мне необходимо побеседовать с ним наедине.

– Да, господин генерал, – Ольга поднялась и сделала самый учтивый реверанс. – Я еще раз сердечно благодарю за ту заботу и внимание, что встретила здесь. – Она еще раз склонилась перед Стединком и вышла, оставив Петра наедине с бароном.

– Пайво! – Веселов вытянулся перед генералом. Тот в задумчивости расхаживал по кабинету. Потом остановился и. показав на кресло, произнес:

– Присядь! Возможно это наш с тобой последний разговор и последняя встреча. – Петр настороженно посмотрел на барона и присел на краешек кресла, где только что до него сидела Ольга. Стединк сложил руки на груди и продолжил:

– Я буду с тобой откровенен. Как солдат с солдатом. Мне не понятна эта война, и по сути, мне еще не ведомо, чем она закончиться, но с большой вероятностью я могу утверждать, что ничем. Мне еще как-то были понятны ее цели и устремления нашего короля, но, к сожалению, его величество отличный драматург, но не стратег. Мы солдаты, и мы выполняли приказы. Плохо ли, хорошо ли, о том судить нашим потомкам. Теперь я чувствую, что финал близок. Драматургии в этой войне хватило на несколько опер, пьес или романов. Надеюсь, это вдохновит нашего короля. Взять хотя бы то, что произошло с несчастной семьей фон Вальк… – Стединк помолчал немного. – Я думаю, что тебе, Пайво, следует отправиться с фрекен Вальк туда, в Россию. Не знаю, что тебя там ждет, но думаю, что господа Веселовский и Кузьмин решат все твои проблемы. Тем более, что как мне кажется ваши отношения между тобой и фрекен фон Вальк более близкие нежели между просто спасителем и спасенной. Ведь сердцу не прикажешь. Впрочем, не мне говорить об этом. – Стединк сразу подумал о себе и Фредерике. Ведь они тоже не были ровней. – Поэтому я решил отправить тебя в Нейшлот. Вот несколько строк, что я написал для господ Кузьмина и Веселовского. – Он протянул конверт. – И напоследок я скажу тебе еще вот что: ты хороший солдат, Пайво, но на этой войне они не особо были потребны нашему королю. – Стединка было очень горестно от того, что Густав вновь прислушивался и попадал под обаяние своих «комнатных собачек», а не тех, кто был истинно профессионалом своего дела. Барон уже получил королевский приказ состоять в подчинении его любимца Армфельда. – Прощай, солдат. Если сможешь, послужи России. Это великая страна, с великой армией и не менее великими полководцами. Впрочем, я не имею в виду тех, кто воевал здесь против нас. Я внимательно следил по европейским газетам, как бьются и побеждают русские солдаты турок. Я читал про Потемкина, Румянцева, Суворова, Репнина и других генералов. Под их началом служить не менее почетно, чем здесь! Прощай, солдат. Дай Бог, мы никогда не встретимся на поле боя. Не нашей бедной Швеции меряться силой с великой державой, но если долг солдата и королевский указ заставит нас… – Барон отвернулся к окну, не договорив. – Иди, Пайво!

Глава 27. Войне конец, но не интригам.

«Всякую войну легко начать, но крайне трудно кончить»

Саллюстий

– Пока суть да дело, пока бумаги писать будут, письма разные, из Выборга в Питербурх, из столицы в ставку светлейшего, потом обратным путем через военную коллегию, ты, маеор, живи себе потихоньку в Хийтоле, да не тужи. Опять же отпуск тебе положен, так год и пролетит незаметно. Все старику твоему радость, да и обвенчаетесь с молодой, все честь по чести отпразднуете, налюбуетесь всласть. А служба… куда ж она от тебя денеться. – проговаривал Петру маеор Кузьмин, с добродушной улыбкой поглядывая на отца его приемного, что заливался слезами горючими от счастья стариковского, да обнимал и целовал в макушку пушистую свою Оленьку. Вот уж привалило, так привалило. И Петька вернулся, и внучку спасли. – Ты, по пути в Выборг загляни, рапорт письменный обстоятельный сочини, доложись генералу Гюнцелю для порядка, а дальше дело канцелярское, бумажное. Генералу и я отпишу, от себя. Смекаю, что Гюнцель тебе то ж скажет, что и я. Он, хоть и из немцев лифляндских, но генерал справный, не чета командующему нашему Мусину-Пушкину. А еще при нем комиссар есть пограничный, из чиновников военных, Рубин его фамилия. Он-то все знает, и коли чего генерал подзабыл, в миг напомнит. Толковый человек этот Рубин. Как уж перебежчик энтот, Спрен…, тьфу, портер, или портен, не выговоришь по-людски, не старался его отодвинуть, генерал Гюнцель не дал. Отстоял. А Мусину-то-Пушкину и докладывать неча! Он у нас ненадолго теперь. Слухи были, что замену ему срочно подыскивают.

– И кто ж? – за время долгого монолога первый раз открыл рот Петр.

– Говорят, граф Салтыков будет. С Кавказу.

– Не знаю, не слыхивал.

– Коли сын того нашего Салтыкова, – подал, наконец, голос старый полковник Веселовский, – дай Бог, чтоб в отца пошел.

– Вот и посмотрим. – с хитрецой произнес Кузьмин.

Веселов сделал все, как комендант Нейшлота ему насоветовал. Генерал Гюнцель рапорта прочитал внимательно, потом с любопытством на Петра уставился.

– Наслышан, наслышан про фас, каспадин майор! – Генерал говорил по-русски правильно, но с сильным акцентом. – Много полезного фы сделали. – Ну а дальше все повторилось в точь, как предрекал комендант Нейшлота – Веселов был отпущен в Хийтолу до высочайшего повеления.

Правда, пограничный комиссар Рубин не выказал радости от появления Веселова. Наоборот, сморщился недовольно:

– И что, господин маеор, никакой возможности остаться далее у шведов не предвиделось?

– Нет! Меня отправил назад в Россию сам генерал-майор фон Стединк, уволив со службы и разрешив женитьбу на госпоже фон Вальк. – ну на счет последнего Петр уже от себя добавил.

– Жаль! – пожал плечами чиновник. – Я бы даже сказал, что некстати нам ваша женитьба.

Петр хотел было вспылить, но удержался, а чиновник, скользнув по нему взглядом добавил:

– Ладно, что получилось, то получилось. Ничего не попишешь. Вы достаточно сделали. Особенную благодарность вам следует выразить за поимку и уничтожение этого, – Рубин заглянул куда-то в бумаги, – Гусмана, что доставил нам там много хлопот. О том особо доложено будет в Военную Коллегию. А пока не смею вас задерживать, отправляйтесь в… – он снова посмотрел бумаги, – в Хийтолу, ожидайте вызова к службе. Честь имею, сударь. – склонил слегка голову.

Со свадьбой тянуть не стали, тем более и пост рождественский не за горами был. Обвенчались скромно в старой церковке в Тиуруле. Из гостей соседи были – Сиверсы да Нестеровы. Кузьмин старый не приехал, но весточку прислал с поздравлениями – служба-с.

Зимой и война затихла вовсе. Екатерине в конец надоел нерешительный Валентин Платонович Мусин-Пушкин, оттого с Кавказа от Гудовича был вызван граф Салтыков. Указом Военной Коллегии 17 января 1790 года его назначили командующим финляндской армией.

Вместе с Мусиным исчезли Михельсон и Шульц, скомпрометировавшие себя поражениями в прошлой кампании, правда, наградами никого не обошли.

Не нашлось место в новой кампании и оправившемуся от ранения и контузии Спренгпортену. Мало того, по приказу Густава он был приговорен Абовским гофгерихтом к виселице за измену.

– Оттого неудобно назначать его вновь. – решила императрица.

– А с остальными, что делать будем? – спросил Безбородко. – Их вона, много перебежало. И родственники среди них Егора Максимовича имеются. С ними как поступим?

– Перебежчики – не чета Спренгпортену. Всем по 100 рублей в месяц назначит, да не за счет казны, а из сумм на чрезвычайные издержки. Ныне эмигрантов ценили дешево. Всех на одном уровне, не важно майор, капитан или корнет. Екатерина отказалась от «воздействия на умы шведской армии» – влияние Спренгпортена, сыгравшего на ее нелюбви к Густаву, кончилось. Лишь Остерман приказал перепечатать добытые Егор Максимовичем речи из Стокгольма, что произносились противниками Густава III в Рыцарском доме, и переправить на ту сторону.

Бумаги попали к Стединку, а генерал, просмотрев их брезгливо, переправил дальше, к Густаву:

– Пусть черпает свое вдохновение. – подумал барон, и не ошибся.

Король обложился папками и с интересом и чувством громко вслух читал доставленные бумаги, ронял критические замечания, изображая в лицах авторов выступлений, направленных против него самого. Дочитав до конца, король грустно, но пророчески заметил:

– Швеция – странное государство. Почти каждые полвека она переживает революцию в способе правления, и тот, который мы имеет сейчас, долго тоже не просуществует.

Назначенный командующим финляндской армии граф Салтыков был не чета осторожному Валентину Платоновичу, и он сразу разобрался в хитросплетениях и тонкостях существовавших между командирами корпусов, флотов и эскадр. Формально все Салтыкову подчинялись, но на деле… Всё оттуда – из Петербурга проистекало. Кто раньше доложит, кто кого опорочит, а себя выдвинет. Каждый норовил напрямую писать императрице, каждый своими связями при дворе хвастал.

– Разнобоярщина! – Салтыков был краток в своих суждениях. Скажет, как припечатает.

В марте шведы решили начать. Несколько кораблей подошли к Балтийскому порту, да стрельнули пару раз для острастки. Комендант полковник Роберти сразу сдался. Шведы высадились не торопясь, гарнизон отпустили, магазины сожгли, пушки заклепали. А кроме этого и контрибуцию взяли приличную. Роберти оправдывался, что спас и город и гарнизон.

– Что он спас? Хочу знать! – Негодовала императрица. – Себя только! Русский бы так не поступил. Какая разница с Кузьминым в Нейшлоте. Под суд, мерзавца!

На сухопутном фронте шведы перешли также в наступление, и Стединку вновь улыбнулась удача. При учиненной диверсии из Саволакса 15 апреля была одержана победа, противник был вытеснен с позиций, захвачена амуниция, продовольствие, две пушки, 12000 рублей и 39 пленных, в том числе один офицер. 19-го апреля русские попытались выбить шведов обратно, бросив в атаку два батальона преображенцев. Атака была неудачной с потерей 200 человек убитыми и 301 раненного.

19-го апреля шведам удалось нанести еще одно небольшое поражение при Валкиала, близ Кюмени, при этом король был с войсками и даже получил легкое ранение. Добычей шведов стало небольшое количество продовольствия.

Но уже 25-го апреля Нунсен перешел в наступление через Кюмень и захватил местечко Аньяла, ставшее таким знаменитым благодаря конфедерации.

Это вынудило короля отступить. После этого Густав III решил перебраться на галерный флот и руководить боевыми действиями на море. Но 4-мая Стединк наносит удачный удар русским при Партимяки, Густав воспрял духом и… отобрал большую часть войск у барона, передав их любимцу Армфельду.

Мориц был смел и отважен, но ни опытом, ни выучкой в трудном военном деле не обладал. 3 июня он атаковал Хрущова при Савитайполе и был разбит. Сам Армфельд ранен.

Окончательно потеряв интерес к сухопутному театру, король отправился на галерный флот. Идеи сыпались из него горохом:

– Возьмем Фридрихсгам! – галеры шведов послушно двинулись, ведомые королевской волей, а бригадир Слизов, с трудом, но отбил их. Короля неудача не смутила:

– Идем к Выборгу! Будем и дальше теснить русский галерный флот. Мы блокируем крепость с моря, а с суши Выборг окружат наши войска.

– Откуда им взяться? – думали многие, но возражать не решались, не понимая, что это была очередная придуманная королем игра. Зато на галерах ворчали:

– По 5 фунтов сухарей на восьмерых! И долго мы так протянем?

Корабельный флот имел столкновение с русскими у Сескара, закончившееся хорошей пальбой, но безрезультатно, а после потянулся к Выборгу, повинуясь все тому же королевскому приказу. В результате весь шведский флот вместе с королем попался в ловушку, запертый в Выборгской бухте.

Здесь можно было бы поставить точку во всех интригах Густава. Но История, как мы знаем, не терпит сослагательного наклонения. «Разнобоярщина» привела к тому, что никак не удавалось сосредоточить все силы русского флота и нанести один решительный удар, несмотря на все принимаемые Салтыковым меры. Он изо всех сил возводил огромное количество береговых батарей, чтоб иметь возможность разгромить шведов с суши. Но калибры были мелковаты:

– А шведы из своих 36 фунтовых даже картечью стреляют дальше, чем я ядрами! – жаловался он Гюнцелю. Корабельный флот Чичагова держался поодаль, все почему-то надеялись на галерную эскадру принца Нассау-Зигена, который никак не мог выйти из Кронштадта.

– Это Зиген – большая загадка! Пишет, что поднял паруса и идет, а нигде его нет. – злословил Салтыков.

На шведской эскадре царило уныние. Попытка прорыва могла осуществиться лишь при попутном ветре. А его не было! Солдаты и матросы голодали, и сам король лишь изредка получал с берега немного зелени, молоко и сметану. На самом деле положение шведов становилось все хуже и хуже. Начались проблемы с пресной водой, которую шведы брали с берега. Неуловимые разъезды казаков и башкир пресекали все попытки. Совсем стало плохо, когда были перехвачены транспортные суда шведов. Взяли 83000 порций сухарей и 5000 мер водки. Дошли до того, что Салтыков стал ежедневно посылать на флагманский корабль Густава бочонок с водой и продукты, дабы сам король-то не голодал. А Густав в ответ переправлял через русского главнокомандующего письма в Стокгольм в распечатанном виде. Театр! А не война.

Наконец-то, подошел русский галерный флот принца Нассау-Зигена. Все говорило о предстоящей капитуляции и короля и всего шведского флота. Надежд прорваться из мышеловки Выборгского залива оставалось все меньше и меньше. Попытки прорваться были просто невозможны, по-прежнему дул противный ветер.

В Петербурге уже готовились встречать пленного короля. Огонь береговых батарей и противодействие русских галер не давали возможности шведам уйти даже частично, на веслах. Финал пьесы мог быть достойным ее автора!

– К черту нашего Густава! – иногда слышалось на палубах, и пользуясь сумраком короткой летней белой ночи, то там, то здесь, виднелись среди волн головы дезертиров, покидавших окруженного короля.

22 июня, наконец, подул нужный ветер. Медлить больше было нельзя, и шведы пошли на прорыв. Авангард галерного флота вел Виктор фон Стединк, родной брат командира Саволакской бригады. Ценой больших потерь, а также значительных ошибок русских, им удалось прорвать блокаду и уйти.

Опоздавший принц Нассау, выжимая все из своих гребцов, понесся догонять шведов и… был разгромлен вдребезги на том же самом месте, при Роченсальми, где в прошлом году он праздновал победу. Измученные люди вступили в бой и потери их были ужасны! Нассау бездумно бросился вперед, не считаясь с противодействующими ветрами, не дававшими никакой возможности маневра, и подставил свою флотилию под убийственный огонь артиллерии шведских галер, расположившихся настолько удачно, что каждый их залп находил свою цель. Принц бросал в сражение, в узость пролива, все новые и новые отряды русских галер, усиливая их скученность, так что ни одно шведское ядро не пропадало даром. Безрассудство и глупость не имели границ. Это была бойня!

Получив печальное известие о разгроме галерного флота, Безбородко желчно заметил:

– Да что об этом думать, в России много людей, дай Бог здоровья его светлости, найдет еще место для православных, где уложить их можно поболе. Не худо ли взнуздали молодца, увидим. Со всем своим умом найдется ли он теперь?

Императрица сперва была поражена масштабом катастрофы:

– После прямо славной победы шесть дней спустя последовало несчастное дело с гребной флотилией, которое мне столь прискорбно, что после разнесения черноморского флота бурею, ничто столько сердце мое не сокрушило, как сие. Кроме семилетней войны таких потерь не имели! – Но причина столь поспешной и необдуманной горячки Нассау-Зигена для нее оказалась приятной.

Ох, как хотелось проявить себя принцу, каких ждал наград, ведь день-то был – 28 июня, годовщина вступления на престол матушки Екатерины! Вот подарок-то был бы! Особый и всем заметный. А пришлось писать Салтыкову, (ну не в Петербург же сразу, это ж не победная реляция!): «Имею несчастие быть обязанным доложить, что флотилия разбита и почти уничтожена!».

Принц умудрился потерять даже свой флагманский фрегат «Святая Екатерина» со всей казной и канцелярией. Позор был так велик, что Нассау-Зиген немедленно просил отставки. Но императрица рассудила иначе:

– Вы исполняли мой приказ, а значит, были правы, что решили атаковать шведа! Вы правы и должны быть правы, потому что я нахожу так!

Все выдохнули облегченно. И шведы, и русские. Воевать больше никому не хотелось. Густаву уже наскучила война, лагерная жизнь, грубая и тяжелая, к тому же связанная с постоянным риском для собственной жизни. Он привык к удовольствиям, развлечениям, путешествиям. Англия и Пруссия обманули, англичане вовсе отказали в деньгах, а пруссаки договорились было с голландскими банкирами о займе в 3 миллиона под 3 процента, но Густав хотел субсидии, а не займы. Сделка не состоялась. Турки тоже не дали обещанного (дали, но меньше в 10 раз). Итоги не утешали. Государственные финансы были расстроены. Швеция затратила 24 млн. талеров (около 36 миллионов рублей) и потеряла свыше 10 000 человек. Несмотря на разгром аньяльской конфедерации и парламентской оппозиции, внутренние противоречия не были преодолены. Швеция не могла себе приписать полную победу, несмотря на блестящий финал при Свенскзунде . Нападение Густава III на Россию, со всеми интригами, фатальными и бессмысленными ошибками, изменами, голодом, мучениями и болезнями, осталось самой неизвестной войной для Швеции. Потомки помнят, в основном, лишь эту заключительную победу, в которой королевский флот взял вверх над русскими. Но имелись и плюсы: король предстал героем, разделившим все тяготы и лишения войны со своей армией и флотом, а главное, можно было начинать переговоры о мире.

Императрице тоже осточертела бессмысленная война. Да и финансы удручали. С началом войны бумажных денег в ходу было 46 миллионов, а к 1790 году – 60. Лаж вырос с 2% до 15%. В порыве гнева она как-то приказала собрать все дворцовое серебро и переплавить на деньги. Исполнили и доложили:

– Две с половиной тыщи пудов набралось, матушка!

– Это в деньгах-то сколько?

– Мильон семьсот пятьдесят тысяч рубликов.

– Тащите назад все! – Сморщилась. – Шуму много, а толка мало! Надоело все! Пруссаки воду мутят, войной грозят и с нами и с цесарцами. Как на родах сижу, толи мириться будем, толи тройную войну вести! Всё! Начинать со шведами переговоры надобно. – Велела. – Замириться status quo ante , но декорум сохраняя.

Густав попробовал было настаивать на своих прежних требованиях, но всерьез их никто рассматривать не собирался. Короля представлял его любимчик Армфельд, от русской стороны прибыл генерал Игельштром , самовлюбленный немец, с замашками древнего рыцаря, воинственный, вспыльчивый, хитрый, приятный в обществе и несносно гордый. Переговоры начались в приграничной Вереле, и продолжались всего две недели. Текст договора был заранее определен императрицей, и отступлений от него не намечалось.

– Но хоть чего-то нужно добиться от русских, Армфельд! – настаивал король.

Попробуй добиться, когда Игельштром связан инструкциями Екатерины и не отступает от них на шаг. Бедняга Армфельд весь извелся, но нашелся пункт предыдущего Абовского договора 1743 года, который можно было использовать в своих интересах. Тем договором определение правильности границы между государствами, проходящей по реке Кюмень возлагалось на пограничных комиссаров, но исполнено не было. Учитывая множество притоков этой реки и бесчисленное количество островков, и в мирное время случалось немало курьезов, когда шведам или русским, чтобы следовать своим путем, приходилось запрашивать разрешение сопредельной стороны пройти той или иной дорогой, случайно заходившей ненадолго в чужие владения.

– Мы добьемся уточнения границ и тем самым будем иметь территориальные приобретения. – Уговаривал короля Армфельд. Густав смекнул быстро – даже самый крошечный островок, полученный в результате нападения на Россию, на страницах газет его стараниями может вырасти в глазах Европы до неимоверных размеров. Кроме того, русские обещали некие материальные субсидии.

– Сколь Густав хочет? – допытывалась Екатерина.

– Три миллиона! – отвечал Игельштром.

– Пятьсот тысяч! – отрезала императрица. – И ни копейки более. – А поводу пересмотра границ добавила. – При дальнейшем в том упорстве к крайнему сожалению продолжение войны неизбежно!

Вместе со всеми предложениями о мире, Екатерина дала ясно понять своим генералам о возможности продолжения боевых действий – и на суше, и на море. Потерпевший сокрушительное поражение Нассау-Зиген тут же предложил Императрице новый план боевых действий, при чем в том же самом злополучном Рочельсальми. Салтыкову было подтверждено: «ни мало не отлагать военных действий, стараясь пользоваться всякими удобными к тому способами … и не давать себя обманывать весьма неосновательной надеждою мира, и что король шведский ищет только выигрывать время затруднениями при всей оказанной от нас умеренности».

Генералы, Армфельд и Игельштром – не дипломаты, посему, торговались для виду, но недолго. Шведы все время оглядывались на армию Салтыкова, да и русский флот по-прежнему запирал шведский в том же самом злосчастном Свенскзунде, и они понимали, что русские учтут уроки последнего поражения, и, скорее всего, успех будет за ними. Перемерять границы договорились устно и подписали мир.

– Фу! – Вздохнула с облегчением Екатерина. – Одну руку вытащили, теперь и другой полегче будет. – Имея в виду турецкую войну.

Лишенный войск, а значит, и возможности что-либо предпринять, Курт фон Стединк, барон и генерал-майор, кавалер многих орденов, как Швеции, так и других стран, где довелось ему сражаться, прозябал в полном бездействии в пустынном Саволаксе. Он еще раз изложил королю свои мысли по поводу возможных действий для продолжения кампании, но накануне заключения мира получил от Густава неожиданное предложение: «Речь идет о вопросе к Вам, – писал король, – найдете ли Вы уместным принять должность посланника в Петербурге. Это должно быть Вам довольно приятно. Вы обладаете не только нужными манерами, но и опытом жизни при крупном дворе, а поскольку у Вас слава победителя русских, то Вас будут ценить. Кроме того, я надеюсь, что смогу возместить Вам пенсии, потерянные во Франции из-за службы в Швеции во время войны».

Барону не хотелось становиться дипломатом, но мир уже был заключен и его артикулы были хорошо известны Стединку. Тем более, что король обещал деньги, а это было немаловажным стимулом. Перспектив военной службы Стединк не видел, возвращение во Францию было невозможно. Значит, особых возражений принять или нет предложение короля, у него не находилось.

Он отвечал: «Я готов подчиниться воле Вашего Величества. Но у меня есть некоторое пожелания: хороший секретарь посольства, хороший гофмейстер и сильно утяжеленный кошелек. Как Вы знаете, Ваше Величество, все свое скудное земное имущество я оставил в Париже. Во время революции, как я понимаю, все пропало. Поэтому мне хотелось бы получить возмещение за потерянные во Франции жалование и пенсию, это 12 000 ливров плюс 50 000 ливров компенсаций за утраты». – Просить всегда надо больше, чтоб получить хоть что-то!

Но король, пообещав, с деньгами расставаться не хотел и не давал себя убедить. Ко всему прочему он намекнул, что мог бы назначить на этот пост и человека более высокого ранга. Например, барона Таубе, одного из своих «комнатных собачек». Но бедняга был слаб здоровьем, и едва ли можно было ожидать, что он примет этот пост. А потому, Стединку следовало как можно быстрее отправляться в путь.

Поспешай, не торопясь! Стединк так и поступал. Во-первых, он устроил званый обед для русских офицеров, из тех полков, что стояли напротив него. И самым почетным гостем для него был, конечно, комендант Нейшлота, маеор Кузьмин. Старик от приглашения не отказался, но, как всегда, с простодушной хитрецой, сетуя на отсутствие у «них» парадных мундиров, пытался усесться в укромный уголок, подальше от общества, сверкающего орденами, драгоценностями и золотом позументов вышивки камзолов. Стединк заметил и самым любезным образом попросил старика занять почетное место рядом с собой. Денщики шустро разлили шампанское. Стединк поднял свой бокал, обращаясь к Кузьмину:

– Господа! Позвольте мне первый тост поднять за настоящего героя, кавалера, как мне известно, самой почетной и высшей военной награды России – ордена Святого Георгия, скромного труженика войны коменданта крепости Нейшлот майора Кузьмина. Такие солдаты, как он, составят честь и гордость любой армии и любой страны. Мы вместе переносили ужасные тяготы и лишения войны, но такой стойкости ко всему, какой обладает русский солдат, я не встречал. И восхищен этим! Виват, господа! – и барон первым чокнулся со стариком.

– Виват! – прокричали за столом, поднимая бокалы и чокаясь.

Старик пригубил свой бокал, усмехнулся вполголоса:

– Эк, в нос шибает, да и кисловато. – Подождал когда стихнет шум и заговорил негромко по-немецки, чем весьма удивил барона:

– Ах, сударь мой! Премного благодарен вам за то, что оценили вы русского солдата. Судя по вашей речи, вы ведь урожденный немец, хоть и служили до этого под французскими знаменами? – Стединк кивнул утвердительно. – Во! Знамо короля прусского Фридриха, что прозвали Великим вестимо почитаете?

– Фридрих Великий – кумир для каждого солдата! – напыщенно произнес барон.

– Во-во, – покивал головой старик, – мы с ним тоже встречались и почитали. Боялись даже сперва, а потом, ничего привыкли. Под Егерсдорфом, под Куненсдорфом, под Кольбергом. Славный был вояка, царство ему небесное. Сказывают, будто он однажды изрек, дескать, этих русских легче перебить, чем победить… Отчего так, господа? -старик обвел взглядом присутствующих. Все примолкли, внимательно внимая трескучему и чуть хрипловатому голосу маеора. – А все от него, от солдатика русского! От стойкости его, о которой так правильно сказали ваше превосходительство. А на чем она держится стойкость-то солдатская? На любви к отечеству своему, к государыне-матушке, к вере нашей православной, да и к нам, отцам-командирам, хоть и не всегда мы-то платим им той же монетой. Ох, и не всегда! Вот и хочу просить вас всех – берегите солдата и любите его. А за слова ваши добрые, ваше превосходительство, – поклонился маеор Стединку, – от всего воинства русского, как говориться, поклон низкий. Похвала противника, хоть и бывшего, то награда высшая для воина. Что до войны, меж нами случившейся, с прямотой солдатской скажу – глупая она была и смысла никакого не имела. Однако, заплачено за нее сполна, и присягой каждого из нас и кровушкой солдатской. Жить надо в мире нам, как добрым соседям, дабы не расплачиваться за чью-то глупость и коварство своей шкурой. Извините, господа, коли сказал, что не так. Не по-благородному. Мы с младенчества к строю, да походу приучены, а не к манерам деликатным, да речам изысканным. – Кузьмин замолчал. Стединк прекрасно понял все, и смысл сказанного, и ту неловкость, что возникла за столом на справедливые слова русского коменданта, а потому моментально поднял тост:

– За мир между нашими монархами, за императрицу Екатерину и короля Густава, за мир между Швецией и Россией! Виват!

– Виват! – звякнули бокалы.

Наконец, Стединк тронулся в путь. Хлестали бесконечные осенние дожди, дороги развезло, посол Швеции ехал в самой простой карете, никоим образом не достойной той высокой миссии, что надлежало ему исполнить.

В середине сентября Стединк прибыл в Петербург.

Глава 28. Посол короля в Петербурге.

«Отчего бы нам не жить в мире?»

Вергилий.

– Прошу простить меня, ваше величество, – Стединк начал свою первую речь перед русской императрицей с извинений, – но у меня нет никаких писем от его величества короля Густава III, подтверждающих мои полномочия при вашем дворе.

– Полноте, генерал, – усмехнулась Екатерина, – что можно требовать от человека, прибывшего из глухомани Саволакса прямо в Петербург и даже не успевшего повидать своего короля. Что до посольских полномочий, то мне вполне достаточно вашего слова.