Текст книги "Шведская сказка"

Автор книги: Алексей Шкваров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 37 страниц)

Шведская сказка

Алексей Шкваров

Часть I. ТЕАТР КОРОЛЯ ГУСТАВА.

“Трудно дать единую картину того времени,

когда переплетались мрак и свет, нужда и роскошь,

новые и старые идеи”

Ингвар Андерссон, шведский историк..

Пролог. «ACTA EST FABULA!»

Он сидел в полном одиночестве и чистил оружие. Пара отличных пистолетов, масленка, маленький шомпол, промасленная и чистая ветошь лежали перед ним на деревянном грубосколоченном столе. Он брал поочередно то один, то другой пистолет, внимательнейшим образом осматривал смертоносное оружие, и, найдя, как ему казалось, малейший изъян или кусочек грязи, начинал с остервенением его полировать. Ничто не могло отвлечь этого человека. Все внимание было приковано лишь к оружию. В этом небольшом, полуподвальном помещении царствовала простота, не бедность, но без малейшего намека на богатство и излишества. Все было просто и функционально. Стол, такие же грубые, но добротные стулья, такая же лежанка в углу, прикрытая домотканым пологом. Выделялось лишь оружие, в изобилии развешанное по сводчатым стенам. Шпаги и палаши, ружья и пистолеты. Но и оружие было боевое, в отличие от парадного или охотничьего, обычно разукрашенного драгоценными каменьями, инкрустацией и прочими безделушками, которые не к лицу настоящему солдату.

– Вам надлежит исполнить приговор священного трибунала нашего братства. Выбор великого магистра пал на вас. – Тишину нарушил голос, беззвучно появившегося в помещении человека. Он был глух, как будто звучал из подземелья. Лицо скрывал большой капюшон черного плаща. – Это великая честь, капитан.

Хозяин даже не заметил, как вошел в его скромное жилище этот посланник дьявола. Но и не удивился. Лишь на мгновение вскинул взгляд, увидел лишь капюшон и мощный подбородок, и вновь опустил голову, продолжив работу, от которой его оторвал визит незнакомца. Гость продолжил:

– Сегодня вечером. На бал-маскараде в Опере. Он прибудет после одиннадцати. На нем будет черный венецианский плащ, черная шляпа с белыми перьями и белая маска. Ваш пистолет должен быть заряжен дробью и мелкими ржавыми гвоздями. Осечка не допустима. Если не убьете с одного выстрела, он умрет от заражения крови.

Слова падали, как раскаленный металл, впиваясь в мозг.

– В одиннадцать. Королевская Опера. Сегодня. – Прозвучал загробный голос.

– Да, генерал. – Произнес хозяин, скорее в силу привычки, нежели, зная, кто стоит перед ним.

– Молчать! – еще одна расплавленная капля пригвоздила капитана к столу, – никаких имен! Вы все поняли?

– Да. – Совсем тихо ответил, ощутив легкое движение воздуха. Он поднял голову. В комнате никого не было. Будущий убийца вновь опустил голову.

– Он заплатит за все! – прошептали губы. Густав дважды перечеркнул любовь и жизнь этого человека. Сперва, еще юным пажом, он был влюблен в несравненную Аделаиду Гюс. Да, это можно был назвать первой любовью незрелого юнца к женщине намного старше его. Король перешел ему дорогу. И Аделаида выбрала Густава. Он смирился. Он стал офицером, и к нему пришла настоящая любовь. Но, Боже, это вновь была актриса – Шарлотта Басси. Он подал рапорт на имя короля, он просил Густава разрешить ему жениться. Он даже решил для себя, если король будет против, то он оставит службу и жениться вопреки королевской воле. Король поступил куда хуже. Его послали с каким-то пакетом в дальний гарнизон, а в его отсутствие королевским указом Шарлотта была выслана неведомо куда из Швеции. Венценосный подлец не простил юному пажу увлечения его фавориткой. С тех пор в его сердце залегла глубокая ненависть к королю. Оставалось ждать, когда подвернется случай. Колебаний не было никаких. Он долго ждал все эти годы, и вот теперь приказ таинственного ордена совпал с его жаждой мести. Король умрет!

***

Густав был весел. Еще бы! Черный день – 15 марта канул в Лету. Мартовские иды миновали. Король искренне верил в свою судьбу:

– Я – великий Цезарь! Я умен – сам Вольтер признавал это. Я талантлив – мои пьесы идут на подмостках театров, и им рукоплещут. Мой вкус превосходен – недаром все прекрасное, что окружает меня в королевских дворцах, зовут густавианским стилем. И главное! Железной рукой, нет, одной своей волей (король милосерден!) я восстановил самодержавный порядок в моей Швеции. Я доказал всей Европе и, главное, своей заносчивой sestre, этой стареющей мегере Екатерине, что варварская Россия должна считаться со Швецией. И сделал это силою оружия!

Сегодня пятница, шестнадцатое марта. И это значит, что судьба мне дарит еще один год, ибо я могу умереть лишь так, как умер Цезарь! – Густав III любовался прекрасной обивкой кабинета, изяществом линий мебели. Шелка переливались в лучах заходящего весеннего солнца, добавлявшего красноватый оттенок искрящимся нитям полотна, создавая неповторимое художественное произведение, верх изящества. Такого не передаст ни один мастер кисти!

– Ваше величество! – Мечтания Густава прервал шталмейстер Эссен .

– Да, мой добрый Хенрик, – король был приветлив. Ничто не могло омрачить его настроение.

– Может, мы после театра вернемся во дворец? – фон Эссен казался озабоченным.

– Что так беспокоит тебя, мой друг? Ведь сегодня ночью городской бал-маскарад. Твой король не может не приехать. Народ ждет своего повелителя. – Благодушие не оставляло Густава.

– Предчувствия, ваше величество. И… – шталмейстер замялся.

– Ну что за предчувствия, мой добрый Эссен? Очередной донос? Опять покушение? Ха-ха-ха. – Густав рассмеялся. – В который раз? И если б твой король испугался, то, как бы он смог править? А, Хенрик? Скажи мне!

– Но, ваше величество… тайные … – фон Эссен не сдавался.

– Довольно, Хенрик! – Король поднялся и подошел к нему. Положил руки на плечи. В глаза заглянул. Продекламировал:

– «Есть много тайн, Горацио, на свете, что не подвластны нашим мудрецам…» . А мне подвластны, Хенрик. И я знаю точно, что иды миновали, а это значит, Бог хранит вашего короля.

– Но ваше…

– Никаких «но»! Мы едем в театр, а после в Оперу.

Одалиски и флибустьеры, коломбины и арлекины, халифы и гладиаторы, вакханки и сатиры выпрыгивали из саней и устремлялись в тепло распахнутых дверей Королевской Оперы. Вся молодежь Стокгольма стремилась попасть на это бал-маскарад. Он был единственным в столице, открытым для всех, не взирая на сословия. Гремела музыка. Оглушительно трещали и взрывались хлопушки. С потолка сыпалось разноцветное конфетти. Беззаботные пары кружились в танце.Бал был в разгаре.

Две фигуры все в черном стояли в стороне, прикрытые колонной от веселящейся молодежи. Черная шляпа и венецианская маска скрывала лицо одного, низко надвинутый капюшон черного плаща – другого. Маска склонилась к плечу соседа и тихо спросила:

– Он здесь?

– Да, ваше высочество, уже здесь. – Также тихо прозвучал ответ из-под капюшона. – А Густав не передумает?

– Нет. Он будет.

– Тогда все в руках Божьих! Кара неизбежна.

– Надеюсь. Разойдемся по разным сторонам. Нас не должен никто видеть вместе. – Маска решительно направилась в другой конец зала. Капюшон почтительно склонился.

Часы пробили одиннадцать. В пылу веселья никто этого и не заметил. Взбивая снег копытами к Опере подлетели королевские гвардейцы, опережая карету. Спешились. Отодвинули в сторону запоздавших гостей, освобождая проход для короля. Подкатила карета. Фон Эссен вышел первым и с поклоном подал руку Густаву III. Король легко выпрыгнул на снег.

– Великолепно, Хенрик, я так счастлив сегодня, так весел. Немного проголодался, но я надеюсь, мой добрый шталмейстер позаботился о легком ужине для своего короля. Пожалуй, я бы съел кусочек холодной оленины. Но не более, Хенрик. Я хочу танцевать. С какой-нибудь, ха-ха, очаровательной коломбиной. – Сорокашестилетний король был в ударе и говорил без умолку. – Пошли, пошли, – поторапливал свиту, – за мной друзья, вашему королю не терпится повеселиться. Жаль Армфельда не будет. Он составил бы мне компанию.

– Отчего, Хенрик, ты так не любишь веселиться? – продолжал король уже с набитым ртом, за обе щеки уплетая оленину.

– Я люблю, ваше величество – грустно отвечал шталмейстер.

– По тебе не скажешь. – Густав просто насмехался над удрученным видом фон Эссена.

Дежурный капитан передал в кабинет письмо.

– Что там? – поинтересовался король, не отрываясь от ужина. – Хенрик, вскрой, прочитай.

Гофшталмейстер подошел к офицеру, принял конверт, распечатал его, быстро пробежал глазами и побледнел, как смерть.

– Ну что там, Хенрик? – нетерпеливо повторил Густав, запивая мясо красным вином.

– Ваше величество… – фон Эссен смотрел растеряно на короля.

– Дай сюда! – Густав протянул руку и выхватил письмо:

«Ваше… так, остерегайтесь… так, сегодня покушение…». Подписи нет! А, Хенрик? Анонимно. Скажи, это ты придумал? – Король с сожалением посмотрел на шталмейстера.

– Нет, что вы, ваше величество, – бледный Эссен отчаянно замотал головой.

– Ну, ладно, не смотря на все ваши старания, вам не удастся испортить мне настроение. Послушай, Хенрик, я целый вечер провел сегодня в театре. В своей ложе. Времени на то, что меня убить было предостаточно. Неужели ты веришь этой глупой шутке? Надеюсь, она не от тебя исходит. – Густав поднялся из-за стола, брезгливо отбросил листок бумаги и тщательно вытер губы салфеткой. – Идем на бал. Где мой карнавальный плащ, шляпа и маска?

– Ваше величество. – Эссен опустился на колени.

– Ну что еще? – недовольно спросил король, примеряя белоснежную венецианскую маску.

– Я вас умоляю, оденьте под плащ кирасу!

– Хенрик! – король натянул черную шляпу с белыми перьями, и зашвырнул себе на плечо черный плащ. Выпрямился, гордо подняв подбородок:

– Caesarem deset stantem mori! Цезарю подобает умереть стоя! Так, кажется, говорил Веспассиан? За мной, Хенрик! – и устремился вниз по лестнице, на ходу распахнув плащ, так что всем был виден сверкавший на груди орден Серафимов .

В зале было столпотворение. Королю и фон Эссену приходилось протискиваться между танцующей и веселящейся молодежью. Дежурный капитан безнадежно отстал, оттесненный масками. Хенрик изо всех сил старался держаться ближе. Как ему хотелось схватить короля за руку, не отпускать ни на шаг. На какое-то мгновение и он оказался отрезан от Густава отплясывающей парой – коломбина и пират с огромной бутафорской саблей. И тут, слева от короля, он увидел человека, опустившегося на одно колено и выбросившего вперед руку. Тускло сверкнула вороненая сталь.

– Король! – завопил фон Эссен, стараясь перекрыть шум музыки и человеческих голосов. – Король! Слева!

Столько было отчаяния в этом крике, что Густав вздрогнул и обернулся всем телом. Звука выстрела даже не было слышно. Все заглушали музыка, смех и разговоры. И тут и там взрывались хлопушки. В этой какофонии различить выстрел было невозможно. Хенрик отшвырнул прочь коломбину с флибустьером и оказался рядом с королем. Глаза Густава округлились от боли. Потом лицо исказила гримаса. Король прижимал руку к телу, а сквозь пальцы на пол уже капала кровь. Он прошептал побледневшими губами:

– Я ранен, Хенрик. – Свободной рукой Густав впился в плечо шталмейстера. Эссен с отчаянием осмотрелся. Капитан с десятком гвардейцев уже был рядом. Объяснений не требовалось.

– Вы двое, помогите королю. – коротко бросил капитан, – Остальные за мной. Перекрыть все выходы.

Ослабевшего Густава перенесли к стене, опустили на мраморную скамью. Кровь хлестала из раны на боку. Фон Эссен пытался, как мог остановить ее. Вокруг продолжалось веселье. Никто и не обращал внимание на лежащего короля. Вновь показался капитан, широкой грудью прокладывая себе дорогу, и бесцеремонно расшвыривавший танцующие пары.

– Где ж ты был раньше? – мелькнула мысль.

За капитаном шли гвардейцы с носилками. Стонавшего и скрючившегося от боли короля быстро уложили на них, сверху капитан укрыл Густава плащом, и понесли прочь из Оперы. Бал-маскарад продолжался.

Густав стойко перенес зондирование раны. Лейб-медики действовали быстро. Но королевский хирург недовольно качал головой, извлекая из раны дробь и ржавые головки гвоздей.

– Этого еще не хватало! – бормотал врач.

Закончив и перевязав короля, хирург приказал дать ему паллиативы . Измученный страданиями Густав забылся тяжелым сном. За дверями хирурга в нетерпеливом ожидании встретили ближайшие родственники и придворные. Посыпались вопросы:

– Что? Что с ним? Как король? Его величество вне опасности? Пулю удалось извлечь?

Хирург молчал, собираясь с мыслями. Наконец, произнес:

– Рана очень серьезная. Покушавшийся стрелял не пулей, а дробью. Нам остается уповать на милость Божью и крепость здоровья его величества. Я надеюсь, мы сделали все, что было в наших силах.

На утро Густав пришел в себя. Ослабевший от потери крови, он сохранил ясность ума и потребовал вызвать к себе секретаря Шредерхейма. Ему король продиктовал указ о назначении временного правительственного кабинета.

– Пусть во главе его станет мой младший брат Карл, герцог Зюдерманландский, генерал Густав Мориц Армфельд назначается генерал-губернатором столицы, а генерал Таубе – министром иностранных дел.

Прошла неделя. Густав чувствовал себя неплохо. Но в воскресенье 26-го марта его состояние резко ухудшилось. К ранению добавилась сильная простуда. Короля душил мучительный кашель. Каждый его приступ вызывал нестерпимые боли в ране. Началось нагноение. Агония наступила в ночь на 29 марта 1792 года. Невыносимо страдая, король попросил лейб-хирурга наклониться к нему и прошептал, чуть оторвавшись от подушки:

– Скажи мне правду, старый доктор! Я умру?

Глотая слезы, врач лишь кивнул головой.

– Хорошо, – король откинул голову. Густав дышал тяжело, постоянно облизывая пересохшие губы. Черты лица его заострились. – Позовите мне Шредерхейма. И оставьте нас.

Секретарь появился моментально. Густав лишь скосил на него глаза, не в силах даже повернуть голову:

– Пиши мой друг. – Голос короля звучал хрипло. Он говорил медленно, с остановками. Было видно, что речь королю уже дается с трудом. – Мне необходимо дополнить завещание. Власть в королевстве…до совершеннолетия принца Густава Адольфа… переходит опекунскому совету. Совет будет состоять … из герцога Карла… Армфельда и … генерала Таубе. Все, дай я подпишу. – Секретарь вложил в руку Густава перо и поднес поближе специальную дощечку с закрепленным на ней листом бумаги.

– Приподними меня, Элис – прошептал король. Секретарь, осторожно придерживая за спину, помог приподняться. Каждое движение вызывало ужасную боль. Но Густав нашел в себе силы. Слабеющей рукой, царапая и разбрызгивая чернила, король вывел: «Густав».

Секретарь осторожно опустил короля на подушку и принял из его рук перо и бумагу.

– Скрепи своей подписью, Элис. – прошептал из последних сил Густав и тяжело задышал. Теперь с его губ еле слышно срывались какие-то слова. Шредерхейм склонился над умирающим, стараясь понять их смысл. Взгляд Густава блуждал по сторонам. Секретарь разобрал лишь:

– Я не верю Карлу… я не верю Карлу…

Вдруг глаза короля прояснились. Его взгляд остановился на Шредерхейме. Густав виновато улыбнулся и четко произнес:

– Все, мой друг. Acta est fabula. Пьеса сыграна. – И испустил дух.

Герцог Карл действовал решительно и быстро. Верховный судья королевства Вахтмейстер на первом же заседании опекунского совета заявил, что дополнение, подписанное королем Густавом на последних минутах жизни, не имеет юридической силы:

– По законам нашего королевства сию бумагу должны были скрепить своими подписями два свидетеля. А мы видим лишь подпись нашего покойного короля и его секретаря. Таким образом, в законную силу вступают подписанное ранее завещание, по которому единоличным регентом королевства определен его высочество герцог Карл Зюдерманландский.

Губы младшего брата покойного короля тронула чуть заметная презрительная насмешка.

Всех приверженцев короля – «густавианцев» отстранили. Их преследовали. Многим пришлось бежать. Убийцу Густава схватили очень быстро, и также быстро обезглавили . Без лишних разговоров. Более никого не разыскивали.

Внешняя политика Швеции перешла в руки Густава Адольфа Рейтерхольма, бывшего камергера королевы Софии Магдалены, сосланного покойным королем в Рим. С герцогом их связывало тайное общество вольных каменщиков. Эти двое и стали править Швецией. Но сочетание было неудачным. Герцог Карл был амбициозен, но слаб, ленив и податлив. Рейтерхольм – трудолюбив, но очень стремился к власти. Отношения с соседями опять обострились.

Таков финал, читатель, шведской пьесы. Законы жанра соблюдены. Интрига закончилась смертью того, кто ее начал. Ее главный герой, он же автор, погиб от руки подосланного убийцы. «Весь мир стал подмостками сцены!» – любил говорит Густав III. Шекспир был бы доволен. Но вернемся в начало. За пятьдесят лет до этого. Занавес!

Глава 1. А между тем в провинциях российских…

Ни один день не проходит без чего-либо.

Тит Ливий – римский историк

Неспокойно было в провинциях российских. Людей лихих развелось без счета. Много беглых приходило из заграницы. В шайки сбивались. Разбоем да грабежом промышляли. С добычей обратно за рубеж уходили. То одно дело.

А были разбои и особого рода. Рыльский помещик Поповкин сам собрал партию разбойную из крестьян своих, да беспаспортных разных с беглыми рекрутами вкупе, пришел к соседу своему помещику Нестерову в село Глиницы, пограбил, пожег, двоих убил до смерти.

Брянского помещика Ивана Зиновьева люди на Большой Смоленской дороге разбоем промышляли. Купца Григория Кольцова пограбили, к хозяину в усадьбу приволокли. На цепь посадили, били сильно.

В Белгородской губернии прапорщик отставной Сабельников содержал пристань разбойную, людей лихих отряжал на воровские дела, долю имел свою от промысла ихнего, порой и сам не гнушался поучаствовать.

Особы женского пола также не смущались ремеслом разбойным промышлять. Помещица новгородская девица Катерина Дирина вместе с братом своим гардемарином Морской Академии Ильей да с родственниками – Агафьей, Ефимом и Тимофеем, взяв дворовых своих и крестьян числом до пятидесяти, разорили дотла деревню Кукино, помещика Ивана Мусина-Пушкина. При том драку учинили, крестьян побили, а некоторых и до смерти.

Канцелярии губернские завалили делами подобными. Разбирательства тянулись годами. Помещики перекупали секретарей магистратских, или связями родственными пользовались. На обиженных возводили напраслину. Купца Григория Кольцова побитого и захваченного людьми от помещика Зиновьева освободила брянская воеводская канцелярия. По суду разбой доказан был. Но Зиновьев, следствия в Брянске избегая, подал челобитную в Главный магистрат. В Москву. Дескать, братья купца Кольцова – Иван да Кузьма, сами в дом к нему приезжали и бесчестили сильно. А обер-президентом в Главном магистрате сидел сродственник ближайший Зиновьева – Степан. Он и судил. По-родственному. Поверенного братьев Кольцовых в железа заковали и под караул сунули. Мало того, помещик брянский Иван Зиновьев в сговор вошел с асессором коллежским Афанасием Гончаровым, чтобы тот обвинил Кольцовых, а с ними еще 700 человек купеческого сословия, что де приступали к его двору конюшенному и из ружей стреляли по его крестьянам. Гончаров прошение в Сенат подал. Там задумались, почему дело сродственника разбирал обер-президент магистрата. И пошла морока. Сенат ответ запросил, Главный магистрат донес, что бумага нужна гербовая, а ее покупать надобно за счет виновных Кольцовых. Те не являются, следовательно, ответ писать не на чем. Сенат приказал купить ее на средства Главного магистрата, а по окончании разбирательства, взыскать деньги с виновного. Пока искали бумагу гербовую, возмущение великое сделалось в самом Брянске. Кто за тех, кто за этих. Капитан Рязанского полка Махов с командой воинской прибыл, да сделать ничего не смог. Крестьяне с посадскими людьми объединившись, отпор дали сильный. Сенат обеспокоился и велел Военной Коллегии послать в Брянск достаточно драгун со штаб-офицером:

– И если не сдадутся – сказано было, – поступить с ними, как со злодеями. Но в самой крайней нужде.

В Лифляндию, от Военной Коллегией поступило: выдвинуть в провинции порубежные Белгородскую и Брянскую полки драгунские – Ингерманландский и Нижегородский. Генерал-губернатор, фельдмаршал и граф Петр Петрович Ласси , отдыхая на старости лет от трудов прежних ратных на поприще мирном, даже обрадовался. Тесно стало в провинции от войск, как вернулся из похода заграничного корпус Репнина. С прокормом плохо. Полки, особливо драгунские, лошадьми вовсе исхудали. Фуража не хватало.

– Дошли, наконец-таки, до Петербурга донесения мои. Там, на травах добрых и полки конные воспрянут. А то, сердце кровью обливается, думами изошел весь, как прокормить ораву такую, воинство русское. Помещики местные лифляндские скаредны и жадны донельзя, да скандальны. По пустяку каждому в столицу отписывают. Судами грозят. А Сенат все слушает их. Слава тебе Господи, – перекрестился старик, – сдвинулось.

Недолго думая, вызвал к себе Петр Петрович генерала Фролова-Багреева, кавалериста знатного. Миниховской школы. Вытянулся генерал пред губернатором. Торсом стройный, хоть ноги и кривоваты, как положено истинному коннику, взгляд умный, прямой, честный и проницательный, усы молодецкие, черные, прям не по возрасту.

– Подкрашивает, – подумалось старику, – молодится. Ну да дело его. – И вслух:

– Вот что, генерал мой любезный. Указ коллегиальный мы давеча получили. Надлежит нам два полка драгунских отправить в провинции порубежные – Брянскую, да Белгородскую. Совсем там житья не стало от людишек разбойных, от волнений крестьянских. Оно, конечно, не дело для регулярства службу полицейскую нести, но выбирать не приходиться. Надобно приказ сполнять. Да и нам, в хлопотах наших по содержанию воинства послабление выйдет. – Кряхтя, поднялся губернатор, бумагу протянул казенную. Фролов-Багреев принял почтенно.

– От Военной Коллегии определено следовать ингерманландцам и нижегородцам. Отправляйся к полкам назначенным, генерал, смотр учини. Лошадей проверь. Да что я учить тебя буду. После доклад составь подробнейший.

Фролов-Багреев знаток был в деле конском. Дотошно осмотрел полки. От взгляда опытного ничего не утаилось. Оттого доклад не утешителен был:

– Государевы лошади, ваше сиятельство, не в состоянии находятся. Егда им маршировать куда назначено, то от пути дальнего изнурение полное наступит. Не дойдут!

Нахмурился Петр Петрович. Парик теребил раздраженно, так что пудра густо осыпалась. Рано обрадовался указу полки драгунские отпустить на земли украинские, белгородские да брянские. Черт с ней, со службой полицейской, с разбойниками, да с крестьянами. Разберутся драгуны. Утихомирят. Зато корма там знатные и дешевые. Но сейчас осенью, по беспутице, не дойдут полки, коль так состав конский плох.

– А с другими каково?

Фролов-Багреев задумался на мгновение, после тряхнул головой, рубанул рукой воздух решительно. Чего скрывать-то?

– Да почти то ж, ваше сиятельство. Чуток может получше в Ямбургском и Рязанском. Хотя нет. В Рязанском – плохо. В Санкт-Петербургском малость получше. Да, и еще, – добавил, – людьми недостаток везде. В офицерах особенно.

Ласси подумал, подумал и решил:

– Вот что. Приказ подготовим. Пойдут Ямбургский и Санкт-Петербургский. В Коллегию так и отпишем. Дескать, нам на месте рассудительнее кого посылать. Пусть полки высылают квартирьеров. Отправлять всех будем зимой. Путь легче. А с людьми, с офицерами… из полков гарнизонных перевести надобно. Конницу нашу сам поведешь, генерал.

Вот и кончилась служба спокойная для премьер-майора Веселовского. Жил Алексей Иванович со своей женой Эвой при гарнизоне рижском, дочка росла, третий годик пошел. Все здоровы, в счастье да согласии. Все его радовало. И жена красавица, и дочка росла прелестная. Носилась по дому вихрем. Как ходить начала, так сразу все бегом и бегом. Свалится, сама поднимется, – ни слезинки, и дальше торопится. Лопотала что-то свое. Не всегда понятное. Эва с мужем старалась по-русски разговаривать, хоть и тяжело ей язык давался. А с Машенькой все больше по-немецки. Вот и лепетала девчушка невесть что. Толь по-русски, толь по-немецки. Обхватывала отца за шею, прижималась к нему, и давай в ухо шептать. Смеялся Веселовский. Целовал в макушку светлую кудрявую. Душа счастьем переполнялась.

На службу ходил Алексей Иванович, батальоном командовал. Экзерсисы ружейные с солдатами отрабатывал, караулы отряжал и проверял, да каждый день к вечеру домой. К дочке с женой любимым. Только раз, днем осенним ненастным, вернулся в дом безрадостный майор.

– Что так рано, дорогой мой супруг? – весело встретила Эва. Плохо еще говорила жена по-русски. Слова медленно подбирая, да с акцентом сильным.

Сел майор на лавку, даже епанчу не скинув. Молчал.

– Что? Что случилось? Was? Was ist los? – от волнения Эва перешла на немецкий, не заметив. Подбежала к мужу. За плечи обняла, головкой белокурой прижалась.

– Другую службу мне назначили, Эва. – грустно поведал.

– Какую? Где, Альоша? – Эва рядом на скамью опустилась, объятья не разжимая.

– В полку опять драгунском. Эскадроном начальствовать буду. А полк к походу готовиться. На Украину уходит. В Брянск. К границам поближе. Волнения там крестьянские, да разбой на дорогах неуемный. Вот и посылают… – Веселовский стал лоб тереть усиленно, мысли стараясь в порядок привести.

– Мы с тобой поедем! – решительно сказала Эва. Маша вдруг проснулась в колыбели. Закряхтела, ворочаясь, захныкала. Мать к дочке метнулась. На руки взяла. Покачала. Та почмокала, загугукала спросонок и опять угомонилась.

– Мы с тобой поедем! – шепотом повторила Эва. И головой покачала для убедительности.

– Куда? – также тихо и горестно спросил Веселовский. И вспомнилось вдруг: «Маша, покойная, вот тоже так говорила. Собралась тогда со мной. На край света. А что вышло?». Закрыл глаза майор и увидел наяву. Оренбургские степи. Крепость Разсыпную. Осаду. Грохот залпов и визг степняков. Машеньку Тютчеву. И стрелу. Длинную, башкирскую, что из груди ее торчала. Застонал от боли давней душевной. Охватил голову русую руками.

– Никогда! Никогда! – подумалось, – никогда не возьму их с собой. Я не могу, права не имею, рисковать последним, что есть у меня.

Эва обеспокоено, с ребенком на руках, подошла. Спросила:

– Что с тобой, милый?

– Эва! – Веселовский уже решил все. Голову поднял. В глаза посмотрел, – Ты напишешь матери с отцом в Швецию. Тебе с Машей надо будет поехать к ним.

Эва молчала. В глазах блестели слезы. Она все поняла.

– Ты…ты вспомнил? Да? – жена знала всю печальную историю.

– Да! – тихо, но твердо ответил. И поднялся. – Давай-ка перекусим что ль, жена. Да и раздеться надобно. Вона, как с улицы ворвался, так и сижу в епанче. Скоро Машенька проснется, поиграем.

Обедали молча. Веселовский вспоминал, как днем отводил он роту на смену караулов в дом губернаторский. Там, во дворе, его старый фельдмаршал Ласси и увидел. Узнал сразу же:

– Веселовский?

– Я, ваше сиятельство. – Вытянулся майор.

– А ты здесь? – Ласси оглянулся на караул, все понял, – в полку гарнизонном?

– Так точно, ваше сиятельство. – Кивнул.

– Такой офицер и здесь. – Покачал головой фельдмаршал, – это тебя Кейт определил?

– Так точно, ваше сиятельство, Яков Иванович перед отъездом своим.

– Да… – глаза старика затуманились, – какого генерала потеряли… А ты слышал, майор, Кейт ныне фельдмаршалом стал? А Манштейн? Приятель твой старый? По походам миниховым? («И это помнит» – мысль мелькнула.) То ж генерал уже. Хоть и к виселице приговорен императрицей нашей. Во как ценит их король-то прусский, Фридрих. Не то, что наши, – махнул рукой.

– Я очень рад, – тихо молвил Веселовский, – за Якова Ивановича.

– Да-да, – рассеянно кивнул Ласси и замолчал, задумавшись, на трость опираясь.

Веселовский продолжал стоять перед фельдмаршалом навытяжку. За ним замер весь караул в ожидании. Молча стояли адъютанты и офицеры свиты губернатора. Все ждали. Ласси размышлял. Наконец посмотрел прямо на майора:

– Так, Веселовский! Ты отличный и храбрый офицер. Я помню, как ты отличился тогда в последнюю кампанию со шведами. И с полком Санкт-Петербургским да казаками донскими Ефремова прошел всю Финляндию. Вот и назначаю я тебя в тот же полк. Эскадроном начальствовать будешь. Третьим. То по рангу твоему премьер-майорскому. С генералом Фроловым-Багреевым пойдете. Понял. А там, глядишь, и до полковника недалеко будет.

– Слушаюсь, ваше сиятельство. – Чуть слышно ответил Алексей, стараясь не смотреть в глаза фельдмаршалу, чувства бушевавшие внутри не выдать.

– Ну и отлично. – Ласси повернулся и пошел внутрь дома. За ним и свита потянулась. Веселовский оглянулся на караул заждавшийся. Махнул рукой командиру ротному:

– Произведите, капитан, развод и смену. Без меня. Я домой пойду. Не служу здесь более. – Так и направился прочь со двора губернаторского.

Лошадь взял под уздцы и, в седло не поднимаясь, шел пешком медленно. Думал. Первой мыслью было отправить Эву с Машей в Хийтолу. К матушке. Но сам отмел. Не годиться! Не сможет жить там Эва. Видел он, как тягостно было ей, когда ездили в Хийтолу. Еще до рождения Машеньки. Разные они совсем с матерью. Да и уклад весь жизни русской деревенской ей не понятен. Крестьяне косились на нее. По-русски тогда Эва почти не говорила. Как с ними обращаться? Чужим ей казалось все.Только из-за Веселовского терпела Эва, и как радовалась, когда вернулись в Лифляндию. Здесь-то в Риге было привычнее. Нет, не поедет она! Надобно в Швецию, к родителям ее ехать. Морем. Господи, как они управятся? Ветра, качка. Ведь одни поедут. Без меня. Эти мысли не покидали Веселовского. Мучался майор.

И сейчас сидел молча. Обдумывал все. Молчала и Эва. Украдкой слезу смахивала. Не выдержала первая:

– Когда ж уходите?

Оторвался от дум безрадостных, на жену посмотрел:

– Месяца три-четыре еще здесь будем.

– Ну и слава Господу нашему, Иисусу Христу, – перекрестилась Эва, обрадовалась, – хоть не завтрашний день. Проводить нас сможешь. На корабль посадить.

– Навряд ли, – сокрушенно головой покачал майор, – до весны еще уйдем. Море льдом сковано будет. Вам летом уезжать придется. Без меня. Эва, – посмотрел в глаза жене. – Я попрошу генерал-губернатора нашего, фельдмаршала, графа Ласси, Петра Петровича, позаботиться о вас. Он и корабль определит вам понадежнее, и капитана поопытнее. Как льды сойдут, погода наладиться, так и отплывете. Даст Бог, плавание тихое выдастся. А до лета… до лета здесь побудете.

Эва слушала мужа опечаленно. Расставание было неизбежным. Тут и Машенька проснулась. Головка растрепанная, в кудряшках, из колыбельки показалась. Ручки к отцу протянула. Зевала еще сонно. Встрепенулся Веселовский. Подхватил на руки ребенка. Закружил. Сон Машин, как ветром сдуло. Залилась смехом веселым, безмятежным. Как колокольчик серебряный зазвонил. Так весь вечер и провели в забавах. А на утро собрался Веселовский в полк драгунский. Должность новую принимать.