Текст книги "Шведская сказка"

Автор книги: Алексей Шкваров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 37 страниц)

А в Париже умирал Людовик XV… Последний из череды Людовиков запомнившийся истории не только прозвищами , но и поистине королевским величием. У постели умирающего держали совет два самых известных парижских врача – Анн-Шарль Лори и Теофиль де Борде. Посовещавшись вполголоса на вечной латыни, два медика вынесли вердикт и сошлись в методах лечения. На рецепте после диагноза начертали: «Надлежит принимать…» и далее, абракадабра латинская, одним лишь эскулапам, понятная.

– Дайте сюда! – еще повелительно прошептал умирающий. Врачи переглянулись, и Лори почтительно вложил рецепт в чуть шевельнувшуюся руку короля. – Ну-ка, что вы там понаписали. – Людовик с трудом преподнес рецепт к слабеющим глазам:

– Надлежит принимать… – рука с рецептом упала на одеяло, – Боже, мне надлежит! Кому? Мне королю и надлежит… Бедная Франция, что тебя ждет… – король затих. Рецепт выскользнул из его пальцев и медленно кружась упал на ворсистый ковер. Лори нагнулся за клочком бумаги, а де Борде приблизился к лицу Людовика. Прислушался, потом достал из кармана маленькое зеркальце и приставил ко рту его величества. Убедившись, что стекло не запотевает, он повернулся к Лори, застывшему за его спиной с бесполезным теперь рецептом в руках, и пожал плечами. Лори кивнул понимающе, но все же подошел к телу усопшего и пощупал его пульс.

– Король умер! – тихо произнес Лори, опустив на место кисть Людовика.

Весть разнеслась моментально по всем закоулкам Версаля, оттуда в Париж, и дальше, дальше, по дорогам Франции, уходящим за ее пределы. Скакали курьеры, торопившиеся известить европейские дворы, капитаны судов выставляли все паруса, стремясь преодолеть морские и океанские просторы, и донести новость до колоний.

Последняя фаворитка короля, мадам Мари-Жанна Гомар де Вобернье Дю Барри тихо и незаметно удалилась к себе в замок Люсьен, оставшийся ей от покойного мужа, всего в паре лье от Версаля и мирно прожила там до самой своей кончины в 1793 году.

А на престол вступил несчастный внук усопшего короля – Людовик XVI, жизнь которого закончиться самым ужасным образом под ножом гильотины.

Первым делом удалили Эгильона. Любовник фаворитки короля, отправился вслед за ней. Из Стокгольма вернули Вержена и сделали министром иностранных дел. На первом же балу новый король подозвал к себе Ивана Сергеевича Боротянского, нового русского посланника:

– Князь, – король обратился к нему доверительно, – какая мне скажите нужда, что ваша императрица ведет войну с турками, а в Польше одни сплошные конфедерации.

– Никакой, ваше величество! – почтительно склонился перед Людовиком Боротянский.

– Вот и я так же думаю, князь! Идите, я вас боле не задерживаю, – отпустил недоумевающего посланника король.

А своей очаровательной Марии-Антуаннетте шепнул:

– Это все система герцога Шуазеля. Франция должна поддерживать всех. По-моему, Франции пора подумать о себе! Не так ли, ваше величество?

– Вы абсолютно и во всем правы! – ответствовала молодая королева, – я не могу даже позволить себе заказать лишний десяток платьев, а вы, сир, обещали мне еще подарить Трианон.

– Моя дорогая, моя королева, вы ни в чем нуждаться не будете!

– Но я хочу скорее отремонтировать мой Трианон, чтоб даже духу там он осталось от этой невыносимой Дю Барри. – капризно протянула Мария-Антуанетта.

– Вержен! – тут же позвал новоиспеченного министра король, – Вержен, мы прекращаем давать какие-либо субсидии, пенсионы и прочее, Турции, Польше, Швеции и еще кому…? Забыл, напомните!

– Дании, – ошеломленно отвечал Вержен.

– Вот-вот, и Дании.

– Но… – попытался возразить Вержен.

– Никаких но! – король был непреклонен. – В первую очередь Франция должна подумать о себе. И передайте Тюрго о том, чтоб ремонт Трианона завершился очень и очень быстро.

Как не хотелось Людовику отделаться от внешней политики, ему это не удалось, ибо она, то есть политика, королевским мнением не интересовалась. Это игра, и здесь решают те, чей опыт и склонность к интригам, к расчетливой авантюрности, позволяет взять игру на себя. Король Франции по натуре своей не был игроком, он был скорее… картой, пусть даже козырной. Конечно, Трианон отремонтировали, но субсидии продолжились. Это была традиция, а их нарушать не принято.

А что Швеция? С какой радостью встретил Стединк и его друзья-сослуживцы весть о королевской революции в стране. Густав все-таки сдержал свое слово и вызвал Стединка в Стокгольм. Но обещанная и полученная должность камергера не могли удовлетворить честолюбивого барона. Это была придворная жизнь, в которую можно окунуться на время, но утомительная и не приносящая удовольствия настоящему солдату, коим себя считал Курт. Бесчисленные переезды королевского двора от одного замка к другому – Экульсунд, Грипсхольм, Ульриксдаль менялись один за другим. Вся жизнь протекала в бесчисленных переездах, не взирая на время года и погоду. И в дождь и в снег король срывался с места, а все должны были следовать за ним. Балы следовали за театральными представлениями, маскарады за пиршествами. Король хотел во всем следовать парижской моде. Разгоряченные танцами все высыпали вслед за королем на улицу и мчались дальше, к следующему замку, к следующим развлечениям. Такие скачки вызывали у Стединка лишь острые приступы инфлюэнцы, приковывавшие на недели к постели. Да и нахождение рядом с королем было утомительно и психологически и физически. Густава III обуревала ненасытная жажда деятельности, в его голове клубились идеи и замыслы, иллюзия и реальность смешивались в его планах, порой абсолютно сумасбродных. Какая либо система в подходе к делам, в том числе и военным, у короля отсутствовала напрочь. По крайней мере внешне. Но вскоре мир ожидали большие перемены…

А незадолго до этого, декабрьской темной ночью 1773 года, сотня американцев отправилась в бостонскую гавань. Они пробрались на три английских клипера и вышвырнули за борт 342 ящика с чаем. «Boston Tea Party» означало протест против владычества Англии в ее североамериканских колониях. Ах, какой соблазн для врагов владычицы морей, вот так, просто, без объявления войны, нанести удар в спину коварному Альбиону.

Людовик XVI морщился:

– Не пристало монарху поддерживать мятежников.

Его уговорили:

– Возможен компромисс, ваше величество! Займы, поставки оружия, добровольцы… Нельзя упускать такой момент. Англия наш традиционный враг.

Король не имел ни сил, ни воли. Он согласился.

В Париж прибыл представитель мятежников – Бенджамин Франклин. Согбенный и изможденный плохо видящий старик, в вечной меховой шапке, он источал обаяние и энергию, которые никак не вязались с его внешним видом. Кроме того, что он был выдающимся ученым , Франклин оказался и искусным дипломатом. Он убеждал своей простой и прямой манерой поведения, своей скромной одеждой и блестящим интеллектом. Он сумел пробудить во французах, (несмотря на ледяной прием короля), невообразимую тягу к борьбе за свободу и права человека в Америке. Самое странное, что в первую очередь, этим оказалась охвачена молодежь из самой верной и преданной королю Людовику аристократии.

Еще до того, как король, преодолев свою неприязнь к американцам, согласился выделить некоторые средства и позволил отправить в Америку 200 пушек и 25 тысяч ружей, Франклин уже имел значительное количество своих ярых приверженцев и получил массу частных пожертвований.

Среди первых был молодой маркиз Жильбер де Лафайет. Девятнадцатилетним мальчишкой он получил звание генерал-майора американских войск и уехал сражаться на стороне повстанцев.

– Он не имеет права этого делать! – Людовик XVI в гневе пытался запретить его отъезд, – человеку такого ранга не подобает помогать мятежникам, даже если они борются с ненавистной Англией.

– Но, ваше величество, – уговаривали короля, – когда маркизу было два года, его отец был буквально разорван английским пушечным ядром. Это личные мотивы.

Молодежь Франции, да и не только ее, была охвачена романтикой и жаждой славы, а может и примитивным желанием подраться. Маркиз де Лафайет стал первой ласточкой. За ним потянулись другие.

Густав III сперва тоже поддался первому порыву, и поручил Кройтцу разработать договор о дружбе и торговле между Швецией и Соединенными Штатами. Он интуитивно предчувствовал будущие возможности и потенциал Америки:

– Имеет смысл поддерживать хорошие отношения с этой великой державой, даже если она только зарождается! Однако, как единодержавный монарх, я не могу испытывать симпатий и доверия к демократии и американским идеалам свободы. – Заявил он Стединку, когда тот явился к королю просить разрешения отправиться на войну за независимость.

– Но вы согласитесь, ваше величество, что мне, как офицеру, нельзя упустить такую возможность приобрести желанный военный опыт. Войну в Америке можно рассматривать, как подготовку к войне в Швеции, если нас постигнет такое несчастье.

– Значит, ваше решение обдумано?

– Оно не только обдумано, ваше величество, но и продиктовано разумом!

– Хорошо, Стединк, – согласился король, а в его голове уже роились мысли, – А что если получить там, за океаном, колонию… Может быть, Америка уступит мне какую-нибудь область? Или, может быть, Англия?

Воодушевление первых добровольцев, отправлявшихся на помощь американцам, было неслыханным. Желающих было столько, что тут даже потребовались протекции персон, принимавших в Париже решения. Но Стединк добился своего, как и подтверждения на патент полковника французской армии.

– Нас можно сравнить со старыми крестоносцами, отправляющимися в Святую землю! – восторженно думал Курт, стоя на палубе 77-пушечной «Диадемы», покидавшей Брест в составе флота адмирала д’Эстена. Но ожидания и иллюзии – одно, а реальность – совсем другое… Переход занял три месяца, а морская болезнь могла сломить даже самых стойких, не говоря уж о злокачественной лихорадке, которая развивалась из-за неудовлетворительных санитарных условиях на борту. Многие умерли, так и не увидев, Новый Свет.

Французский флот состоял из 12 линейных кораблей и 14 фрегатов. Силы были значительные и американцы с нетерпением ждали эту «армаду». Но, на войне все решает время и решительность командиров. А над флотом начальствовал граф Жан Батист д’Эстен, хороший генерал, преданный королю, но не флотоводец. Это Людовик XVI произвел его в «вице-адмиралы океанов Азии и Америки». Непрофессиональный моряк он так и не смог найти общего языка с морскими офицерами – командирами кораблей, а потому постоянно уклонялся от встречи с британской эскадрой, намного уступавшей по силе французам.

– Можно атаковать! – подсказывали ему.

– Сегодня штормит. Линию выдержать будет сложно. – Отказывался новоиспеченный адмирал.

– Но ветер благоприятен, ваше сиятельство! – настаивали моряки.

– На борту десант, а значит, корабли тяжелы для маневрирования. – Находил причину д’Эстен. Он не был малодушен, этот храбрый граф, просто он не был моряком.

Наконец, флотилия достигла Мартиники. Здесь надеялись передохнуть, но адмирал приказал:

– Высадить больных. Курс на Гренаду!

Здесь надо дать небольшие пояснения нашим читателям. Бассейн Карибского моря с его многочисленными островами, в котором происходили все описываемые события, имеет название Вест-Индия, с тех самых колумбовских времен, когда генуэзец был уверен, что он открыл путь в Индию, а не на другой континент.

Колонизация островов испанцами сопровождалась поголовным истреблением индейцев, и уже с середины XVI века начался массовый ввоз рабов из Африки для работы на сахарных и табачных плантациях, в рудниках. С упадком могущества Испании Вест-Индия превратилась в главный объект соперничества европейских держав в Америке. В результате бесчисленных войн Англия заполучила острова – Барбадос, Антигуа, Ямайку, Гренаду, Доминику, Тринидад и другие.

В Вест-Индии находились и значительные французские колонии – Мартиника, Гваделупа и Сан-Доминго. Отсюда нескончаемым потоком шли караваны судов с сахаром, кофе и какао.

Захватить Гренаду с ее столицей Сент-Джорджем означало бы крупную политическую и экономическую победу над вечным противником. Тем более, что здесь, на острове, англичане хранили много золота и других ценных товаров, поскольку остров был хорошо укреплен и его крепость считалась неприступной.

Представьте себе высокую, отдельно стоящую гору, господствующую над городом, гаванью, рейдом и всеми окрестностями. Ее крутые склоны окружены палисадами и тремя рядами полевых укреплений, расположенных амфитеатром друг над другом. Прежде чем начинать штурм самой горы атакующим необходимо преодолеть относительно протяженный участок равнины, расположенной у самой подошвы. Гарнизон форта составлял 240 солдат и 600 ополченцев. Пушки обслуживали матросы.

Три тысячи французов высадились на Гренаду вне пределов досягаемости английских орудий. В три часа ночи началась атака тремя колоннами. Стединк вел среднюю.

– Вам, предстоит взять большую батарею! Ваша цель – дула этих пушек. – Показал на рекогносцировке Стединку адмирал д’Эстен.

И теперь они шли под сильным огнем заметившего их противника.

– Быстрее! – командовал Стединк. Нужно было, как можно скорее преодолеть открытый участок. Гранаты и бомбы сыпались дождем, но ничто не могло остановить французов, истосковавшихся по хорошей солдатской работе после трехмесячного плавания. Они кричали:

– Да здравствует король! – и брали палисад за палисадом, укрепление за укреплением. Все были охвачены одним яростным порывом. Достигнув со всеми высокой каменной стены батареи, Стединк остановился и попросил солдата помочь взобраться.

– Нет! – воскликнул француз, – Я хочу быть первым.

Его убило тут же, и Стединк был вынужден воспользоваться его телом, как ступенькой.

Менее чем за час гора была взята, а захваченные пушки развернуты на город. Губернатор Гренады лорд Маккартни был вынужден сдаться на милость победителей.

Французы еще не успели перевести дух, как на траверсе острова уже появилась английская эскадра лорда сэра Джона Байрона с 22 линейными кораблями и 30 транспортами с пятитысячным корпусом пехоты.

Англичане начали сражение, прежде чем французы успели выстроиться в линию.Но Бог и удача сопутствовали д’Эстену. Стединку предстояло впервые в жизни участвовать в морском бою. Каждый залп англичан убивал вокруг него 10-12 человек, шканцы на корабле были заляпаны кровью и мозгами, везде валялись оторванные куски тел. Эффект морского боя более скор и более ужасен. Противники в упор расстреливают друг друга из пушек, как из пистолетов.

Когда все кончилось, адмирал спросил Стединка:

– Ну что, полковник, каковы ваши впечатления?

Еще ошеломленный непрерывной девятичасовой канонадой и несколько раз контуженный взрывной волной, Стединк высказался откровенно:

– Если на суше от наших солдат требуется мужество, то здесь, – он показал на окровавленную палубу, – героизм и хладнокровие. Я бы не хотел служить на флоте!

Французам удалось сбить мачты на четырех английских кораблях и возникла угроза их захвата. Сэр Джон Байрон предпочел отойти, воспользовавшись благоприятным ветром. Все корабли французов остались в боеспособном состоянии, и после небольшого ремонта флот двинулся к побережью Джорджии. Цель – город Саванна. Д’Эстен откуда-то получил сведения, что взять его будет легко, тем более, что американцы обещали выставить достаточно сил в помощь французам.

Но на берегу их встречали какие-то оборванцы, называвшие себя солдатами Континентальной армии. Число их не превышало шестисот. Но их командир, бравый генерал Бенджамин Линкольн, беспечно хвастался:

– Отличные ребята! Не смотрите, что они выглядят, как отбросы общества.

К этим шести сотням подтянулось еще 750 ополченцев такого же удручающего вида людей уставших и от войны, и от жизни.

Начиналась осень, и сильно штормило. Высадка экспедиционного корпуса затянулась на две недели. Побережье было не оборудовано, люди ютились в палатках, не хватало продовольствия. Как бывает всегда в таких условиях – начались болезни. Не лучше было и моральное состояние армии. Та золотая парижская молодежь, охваченная первоначальным общим возбуждением, приуныла. Молодые люди уже испуганно озирались по сторонам и приходили в ужас оттого, что им предстоит, возможно, провести зиму среди топких болот Джорджии, вдали от страстных парижских возлюбленных, без развлечений, изысканных ужинов, театра и балом.

Зато англичане времени зря не теряли. У генерала Огастина Превоста было всего пятьсот солдат, зато 120 пушек. Саванну окружали хорошо укрепленные позиции, за которыми расстилались болота.

Скорее от отчаяния, чем руководствуясь здравым смыслом, адмирал д’Эстен принял решение атаковать позиции англичан, разделив весь сводный отряд на пять колонн. Стединк исполнял обязанности начальника штаба их небольшой армии и на совете высказал свои сомнения по поводу целесообразности атаки. Его поддержал граф Дильон, командовавший одной из колонн. Неожиданно за наступление высказался незнакомый Стединку офицер, выделявшийся среди остальных своей богатырской статью. Он говорил с заметным акцентом, что выдавало в нем иностранца. В своей пространной речи он почему-то сослался на русских, называя какую-то фамилию, видно их военачальника.

– Кто это? – шепнул Стединк Дильону.

– Казимир Пулавский. Из Польши. – Пояснил граф.

– Ах вот почему он вспомнил о русских… – протянул барон, – И что ему сильно от них досталось?

– Да, господин полковник! – с вызовом бросил поляк, услышавший вопрос Стединка. – Нам действительно от них здорово досталось. И с какой бы ненавистью я не относился к ним, я должен признать, что лучше солдат я не видал! Благодаря их командиру Суворову!

– Ну-ка поведайте нам всем, дорогой граф, что ж такого примечательного совершили солдаты этого…, как вы сказали Сувороффа? – вмешался в разговор д’Эстен. И Пулавский рассказал:

– Это было ровно десять лет назад. Мы дрались с регулярными русскими войсками, пытаясь спасти нашу несчастную Польшу. Вместе с моим покойным братом Францом-Ксаверием у нас под рукой был трехтысячный корпус великолепной конницы. В трех лье от Бреста нас атаковал Суворов. Русских было, как я узнал потом, всего триста человек, и пехотинцев и конных вместе взятых!

– Прямо триста спартанцев! – не удержался и вставил кто-то.

– Да! Всего триста! – поляк в ярости повернулся к произнесшему и одним своим видом заставил проглотить улыбку на губах. – Только спартанцы оборонялись, а русские атаковали!

– Пехота… конницу? Один к десяти? – адмирал недоверчиво покачал головой.

– Да, монсеньор! Они штыками сбрасывали моих шляхтичей с коней, как будто это были не вооруженные до зубов всадники, а снопы с сеном. Это были дьяволы, а не люди! Все наши попытки перестроиться и атаковать были безрезультатны. Русские моментально собирались в шеренги и отвечали мощными залпами и остриями своих штыков. А после снова переходили в атаку! Я запомнил одного русского, я даже узнал потом его имя – Петр Веселов. От его штыка пал не один добрый шляхтич! – Пулавский замолчал, опустив голову. Молчали и все остальные. Стединк подумал про себя:

– Вот она кровавая действительность войны, когда нужно иногда безоглядно идти вперед, чтобы победить.

– Ваши потери были большими? – нарушил молчание адмирал.

Пулавский лишь горько махнул рукой и тяжело вздохнул:

– В тот день я потерял своего любимого брата. Он заслонил меня и принял пулю, предназначавшуюся мне.

– Ну что ж, господа! Я думаю, совет окончен. Мое решение – атака! – Адмирал был не преклонен.

Выходя из палатки, Стединк поравнялся с поляком:

– Примите извинения, граф, если мой вопрос показался вам несколько бестактным! – барон коснулся пальцами краев шляпы.

– Пустое, полковник! Так говорят все, кто не сталкивался с русскими. – Пулавский добродушно и широко улыбнулся. – После встречи с ними, мнение, как правило, меняется. – Поляк протянул шведу свою мощную ладонь. Они обменялись крепким рукопожатием, и дальше пошли рядом.

– Что ж случилось с вашей несчастной родиной? И в чем причина этих бедствий, в результате которых вы оказались здесь? – поинтересовался швед.

– Причина, полковник, в том, что поляки предпочитали иметь не сильного единовластного короля, а дорожили своим правом «veto»на сеймах и сеймиках! И поняли это слишком поздно! Ну и кто мне теперь скажет, где Речь Посполитая? Или то, что осталось от нее? – с горечью произнес Пулавский.

– Вы правы, граф! – кивнул Стединк, – мы в Швеции почти докатились до этого, но хвала Господу, наш Густав произвел революцию и ограничил полномочия риксдага.

– Надеюсь, что вашу страну да минует участь моей несчастной Польши, и ее не поделят ненасытные соседи. Помните об этом всегда, мой дорогой полковник, и помогайте своему королю! – Пулавский откланялся и пошел к своим солдатам. На мгновение обернулся, сорвал шляпу и помахал ей на прощанье:

– Удачной атаки, господин полковник!

Стединк в раздумьях поднял руку, отвечая на приветствие поляка:

–Да, мой король! Хоть ты и выглядишь иногда смешным, беспечным, хоть твои планы порой безрассудны и беспорядочны, но мой долг – хранить тебе верность. Как и подобает солдату.

И началось. Французы шли, увязая по пояс в болоте, а их расстреливали в упор. Ценой огромных потерь, оставляя в грязной зловонной жиже убитых и раненых, многие из которых беспомощно тонули, колонне Стединка удалось добраться до линии английских укреплений. Им даже удалось водрузить над захваченной батареей американский флаг. Но англичане ударили в штыки своими резервами, сброд из Континентальной армии тут же дал деру, и французам ничего более не оставалось делать, как отступить, снова под убийственным огнем английских пушек.

Стединк потерял половину из своей колонны. Не лучше обстояло дело и у его соседа Дильона. Вдобавок Стединк сам оказался ранен. В запале боя он и не обратил внимания на порцию дроби, что задела его бедро. Кровотечение было не сильным, и он махнул на ранение рукой. Но ползанье по болоту занесло инфекцию и несколько дробинок стали весьма опасными для жизни. Корчась от боли под ножом хирурга, выковыривавшего из бедра эти крупинки свинца, он смог заметить, как в палатку внесли Пулавского, что так горячо и пылко рассказывал вчера о русских. Сейчас же четверо солдат с трудом удерживали на носилках его огромное неподвижное тело. Хирург оторвался на мгновение от Стединка, посмотрел внимательно на раненого и, вздохнув, отрицательно помотал головой, мол безнадежен. Так погиб бывший «староста жезуленицкий, полковник, ордена святого Креста кавалер, панцирный товарищ, региментарь и комендант войск коронных конфедератских» Казимир Пулавский.

Выздоровление Стединка протекало медленно. Адмирал д’Эстен, отчаявшись продолжать кампанию, принял единственно правильное решение возвращаться назад во Францию. Его поход не имел того значительного успеха, на который рассчитывали и в Америке, и в Париже. Раненый Стединк возвращался вместе с адмиралом. И здесь его ждала слава… Все, начиная с самого короля, жаждали пообщаться с героем.

– Вот тот, кто своими талантами, своим мужеством, способствовал победе в сражении, которое было столь же жестоким и неистовым, как и трудным! – так отозвался о Стединке адмирал д’Эстен.

Знойным летним днем 1780 года, в Версале, Людовик XVI наградил его орденом «За воинские заслуги», добавив при этом:

– Сегодня жарко, месье де Стединк, но не так жарко, как было у вас в Гренаде!».

Помимо ордена, он получил 6000 ливров годовой пенсии и должность заместителя командира одного из самых престижных полков французской армии – Эльзасского.

Джордж Вашингтон наградил Стединка орденом Цинциннати с правом передачи его по наследству.

Не забыл о нем и Густав III. Из Стокгольма прислали орден Меча.

Париж рукоплескал герою. Стединк стал кумиром и в его честь даже поставили пьесу.

Особое внимание ему уделяла королева. Мария-Антуанетта была юна, естественна и порывиста. Ей надоедал удушающий версальский протокол. Она любила танцевать, обожала музыку и театр. Больше всего нравилось собираться с друзьями без особых формальностей в своих личных апартаментах.

Причина благоволения Марии-Антуанетты к Стединку был ее интерес к другому шведу – Акселю фон Ферсену. Красавчик Аксель был также в Америке, но не смог, или не имел такой возможности отличиться, как барон, и соответственно его обошла стороной та слава, что обрушилась на Стединка. Зато он получил несколько другую награду, может не меньшую, а большую, чем Курт – любовь королевы!

– Какая она умопомрачительная! Барон, как я люблю нашу королеву! – в минуту откровенности вырвалось у фон Ферсена, – Нет, она истинная женщина, мой дорогой, Курт!

– Ну кто бы сомневался, Аксель. Ведь она еще и королева! – смеясь отвечал ему Стединк.

– Нет, Курт, ты не понимаешь… Она истинная женщина. Ей в три часа дня нельзя говорить то, что можно в шесть, а в шесть нельзя то, что в девять. Мне просто пришлось поменять свой тон в разговоре с ней лишь по той причине, что она сменила цвет стен в своем будуаре! – с пылкостью возлюбленного объяснял своему другу Аксель.

Постепенно, Мария-Антуанетта образовала свой маленький круг общения. Помимо Ферсена и Стединка в него вошли посол Кройтц и еще один швед, веселый и жизнерадостный, отличный танцор Эрик Магнус де Сталь. Причина его приближения ко двору крылась в тех нежных чувствах, что он питал к мадемуазель Луизе Неккер , считавшейся самой богатой невестой Европы. Ее отец, швейцарский банкир, стал министром финансов Франции. Кроме сердечной привязанности де Сталь был весьма обременен долгами, поэтому его интерес к девушке имел далеко идущие цели.

Друзья собирались очень часто. Жилище королевы, что она оборудовала себе в Трианоне, можно было назвать достаточно скромным. Она отказалась от позолоченной, с обилием зеркал обстановки в стиле Людовика XIV и от изогнутых форм, столь любимых Людовиком XV. Мебель получила прямые линии, но была элегантна и легка. Над этими бюро, письменными столами, стульями, табуретами, кроватями и панелями стен трудились лучшие резчики по дереву – Ризенер, Эбан и Жакоб.

Встречались или в «золотом» салоне, по цвету ткани обивки стен, оформленном более официально, или в другом – в ромашках. Кройтц любил посидеть в раздумьях в библиотеках – в синей, или в зеленой, в горошек. Молодежь беседовала, играли в карты, в «жмурки», музицировали или танцевали. Под шумок, королева могла удалиться с фон Ферсеном в отдаленную угловую комнатку, а все остальные, старательно делали вид, что не замечают их отсутствия.

Дамы блистали нарядами, демонстрируя последние творения моды. Мария-Антуанетта заказывала по 170 платьев в год. Может показаться странным, что круг друзей королевы состоял не из французов, или австрийцев – соотечественников, а из шведов. Но Мария-Антуанетта находила их более искренними и менее расчетливыми, чем молодые французские дворяне. Конечно, королева была центром внимания, но заметно выделялась и мадемуазель Неккер, по которой так страдал де Сталь. И своей одаренностью и безусловным литературным талантом. Когда Мария-Антуанетта то ли в шутку, то ли всерьез, предложила:

– А давайте поженим, Стединка и нашу Луизу! – бедняга Сталь был в отчаянии. Курту пришлось пообещать ему, что подобных намерений он не имеет. Хотя предложение было весьма заманчивым Что ни говори, а 400 000 ливров годовой ренты!

Изменения коснулись и шведского посольства. Следуя указаниям от самого Густава, Кройтц отремонтировал особняк посольства – этот старинный дворец Hotel de Bonac на рю де Гранель. Теперь стены украшали произведениями всех крупных живописцев того времени, среди которых доминировал великолепный портрет самого Густава, принадлежащий кисти Рослина . Все должно было говорить, нет, кричать, о том, что Швеция богатая и щедрая страна. По большим праздника Кройтц приказал, чтобы фонтаны небольшого парка, примыкающего к посольству, извергали струи вина на радость парижанам. Посольская жизнь была направлена на возвышение престижа Швеции и авторитета ее правителя.

Версаль манил, Париж притягивал, Франция очаровывала, но Стединк оставался верен себе – только служба, и только война – вот истинные ступени офицерской карьеры. Как бы весело и непринужденно не протекало время при дворе, но Курт начинал тяготиться им. Он вспоминал слова своего деда, фон Шверина, о том, что внук должен быть фельдмаршалом. Конечно, он не мог их помнить, но так утверждала его мать. Но не участвую в сражения, как можно воплотить свою мечту?

– Что жизнь при дворе? – размышлял иногда барон, сидя в своей уютной квартирке на рю Миромениль, – я слишком прямодушен, чтоб нравиться придворным, слишком чувствителен, что не желать что-то улучшить, но и слишком слаб, чтоб это осуществить. Хорошая должность в армии, на которую я мог бы безбедно жить – вот единственное, что меня может удовлетворить.

Он предлагал сформировать отряд из 1000 шведов с офицерами-добровольцами, и вернуться в Америку. Но эти планы не привлекли внимания ни во Франции, ни в Америке. Все уже устали от войны.

В скромном отеле «Д’Йорк» на рю Жакоб, 3-го сентября 1783 года, встретились четверо джентльменов. Трое из них – Бенджамин Франклин, Джон Джей и Джон Адамс, представляли Соединенные штаты Америки, а четвертый – сэр Дэвид Хартли – Великобританию. Так был подписан мир между Англией и новой державой на другом берегу Атлантического океана.

Глава 17. Королем быть мало, надо стать мужчиной.

Пользуйся юностью; жизнь быстро проходит:

последующие радости не будут столь прекрасны, как первые.

Овидий, римский поэт.

– Не нравиться мне поведение нашего молодого короля – доверительно шепнул Шеффер Карлу Спарре. Здоровяк удивился:

– Чем, мой друг?

– В облаках витает – пояснил воспитатель, – детские увлечения не прошли, по-прежнему представляет себя Юлием Цезарем, мечтает превзойти подвигами всех – самого Цезаря, Помпея, Александра Македонского, Фридриха Великого и своего тезку Густава-Адольфа заодно.

– Что ж плохого в амбициях юного Густава – не понял Спарре.

– А то, что король лишь тень великого имени! Мы восхищаемся древностью, но живем-то днем сегодняшним. А у нашего короля богатое воображение, неизвестно куда оно нас еще заведет. Он представляет, что жизнь это сплошной театр, он автор пьесы, а все остальные в ней актеры. – Шеффер выглядел озабоченным.

– Это его любовь ко всему французскому – отмахнулся Спарре, – мы же сами добивались, чтобы союз с Версалем был вечным, поставив на нашего Густава, когда он был еще кронпринцем.

– Да, – кивнул Шеффер – и слишком преуспели в этом. Переусердствовали. Захвалили и завалили почестями от самого Вольтера. А они, почести эти самые, меняют характер, и не в лучшую сторону. Как бы король наш не потерял бы совсем голову, намаемся потом. Удила закусит и понесет. Не остановишь.