Текст книги "Шведская сказка"

Автор книги: Алексей Шкваров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 37 страниц)

– Интересуетесь литературой, молодые люди?

– Да, господин барон, – ответил Стединк, – вот обсуждаем одно из сочинений господина Мольера, – и показал раскрытый томик, что был у него в руках.

– А… – протянул старый Шнейдер, – француз… комедии. – Махнул рукой и, шаркая, вышел прочь.

Стединк взглянул на книгу, и обнаружил, что это был отнюдь не Мольер, а Корнель, показал Агнесс, пожав плечами, и оба прыснули тихо от смеха, подумав, что было бы, если б обман обнаружился.

Они встречались и днем, в городе, якобы случайно. Но все это было так мимолетно, что оба начинали этим тяготиться. Нет, Пфальцбург, не был, конечно, Парижем, хотя и здесь нравы царили довольно свободные. Но чувства, вспыхнувшие между этими двумя молодыми людьми, нуждались в защите от ненасытного общественного мнения, превозносящего грязь, разврат и порок, они должны были оставаться чистыми, хотя бы в их собственных глазах, и уж ни в коем случае не выставляться напоказ.

Но молодость брала свое. Не раз уже Агнесс, засыпая, в пустынной супружеской постели – муж, как всегда где-то развлекался, а если даже и ночевал дома, то спал пьяный в другой комнате, представляла себе страстные объятья молодого барона, его ласки, его поцелуи. И эти картины волновали и возбуждали молодую женщину. Голова шла кругом. Сам Стединк думал о том же, но не смел даже намекнуть Агнесс об этом.

Наконец, она не выдержала первой. Опустив глаза, и даже отведя их в сторону, она как-то спросила еле слышно:

– А где вы живете, барон?

Курт слегка опешил от неожиданного вопроса, они только что обсуждали что-то из философских сентенций Вольтера, стоя на улочке возле кондитерской, в центре Пфальцбурга.

– Здесь, неподалеку… – он показал рукой направление и замолчал в нерешительности.

– Вы живете один? – последовал вопрос. Агнесс не поднимала глаз, сосредоточенно выковыривая носочком ботинка крошечный камешек из мостовой и что-то сосредоточенно обдумывая.

– Нет, то есть да, один. – Поправился Стединк и торопливо пояснил, – я живу со своим сослуживцем, но его сейчас нет и не будет еще месяц. Он в отъезде.

Агнесс вздернула головку и посмотрела прямо в глаза Курту. Ее взор светился решимостью:

– А вы не хотите пригласить меня в гости? Прямо сейчас! – Ему показалось, что она даже чуть-чуть притопнула ножкой.

– Сударыня… – Курт даже растерялся, – я… я буду счастлив, если вы посетите мое скромное жилище.

– Ну так ведите! – Агнесс тряхнула головой, отметая все сомнения. – Дайте мне вашу руку, я обопрусь на нее.

Как упоительна, нестерпима и в тоже время неутолима была их страсть. И какие-то … странные ощущения. Такого еще не бывало. Ни с ней, ни с ним. Они вдруг стали не просто частью жизни друг друга, а превратились в одно целое – с общей кожей, общим телом. Отрываясь на секунду друг от друга, они с изумлением смотрели в глаза и сливались опять в одном неистовом поцелую, переплетавшем их нагие тела. Наконец, они очнулись. Вещи были разбросаны по всей комнате, а стены, потолок, красно-золотыми отблесками раскрасило заходящее солнце.

Агнесс резко поднялась с кровати и, не поворачиваясь к Курту, глухо произнесла:

– Не смотрите на меня, прошу вас. – Стыдливо прикрывшись подхваченной с пола тончайшей рубашкой, Агнесс стала одеваться. Стединк перевернулся на спину и закрыл глаза, слушая эту очаровательнейшую музыку шуршания тканей женского туалета. Наступила тишина. Курт открыл глаза и повернулся на бок. Агнесс стояла у окна, уже полностью одетая, и что-то внимательно там высматривала:

– Дорогая, – тихо позвал барон.

– Я прошу вас, – отозвалась она, не обернувшись, – теперь ваша очередь. Одевайтесь.

Барон не заставил себя упрашивать и моментально облачившись подошел к ней и обнял за плечи. Она вздрогнула:

– Прошу вас, – постаралась отстраниться. Но он развернул ее к себе и заглянул в лицо. И снова страсть овладела обоими. Снова в стороны полетели ставшие в момент ненужными одежды. Снова он целовал и ласкал обожаемое тело. Снова, как в забытьи она шептала:

– Еще, еще, еще, мой любимый…

А после, испытав уже ставшее привычным наслаждение, она больше никогда не стеснялась его. Лежала рядом, гладила его волосы, когда он попытался что-то сказать, она покачала головой и прислонила к его губам свой тоненький пальчик – помолчи, мол. Так и лежали молча… потом она обернулась и произнесла первую фразу, взглянув на окно

– Темнеет. – И Курту, – помоги мне одется.

И тем же тоненьким пальчиком, указывала, в какой последовательности и какую из мудреных вещичек женского гардероба подавать. Он стоял перед ней совершенно обнаженный и услуживал своей госпоже. От предшествующего стеснения не осталось ни следа, ни у одного, ни у другого.

Когда он помог ей застегнуть крючки корсажа, и на голове уже красовалась изящная шляпка, она притянула его голову к себе, нежно поцеловала в губы, и глядя прямо в глаза произнесла:

– Я люблю тебя!

Он хотел было что-то сказать, тоже о любви, но был остановлен жестом.

– Все! Я пошла. Меня не надо провожать. Мы будем встречаться там же, где и сегодня. В кондитерской. В тоже время. Если ты или я не сможем, то будем оставлять записку у хозяйки. Кажется она очень порядочная женщина. И еще… – Агнесс сморщила носик, задумалась, потом встрепенулась, видно решившись, – еще, не ходи больше к Шнейдерам, Курт.

– Но почему? – взмолился Стединк.

– Я не могу тебя видеть рядом с ним. С этим… моим мужем. Мне нестерпимо больно становиться тогда. – Она отвела взгляд в сторону. Стединку показалось, что сверкнули слезы.

– Но, дорогая, – он шагнул было к ней.

– Нет! – решительно остановила она. – Я прошу тебя, любимый! И не провожай меня, ты же без одежды! Люди не так поймут! – зажурчал ее смех на прощанье. Дверь хлопнула и Агнесс исчезла.

Всего месяц продолжался этот сумасшедший роман. Но сколько счастья дал он обоим. Не скажу о его возлюбленной, но Курт долго еще вспоминал очаровательную жену капитана. О силе его тогда вспыхнувшего чувства говорит один тот факт, что забыть он смог свою Агнесс лишь через многие годы, когда встретил юную восемнадцатилетнюю Фредерику, ставшую его женой.

Его полку было суждено покинуть Пфальцбург, и впереди Стединка ждала уже настоящая военная и придворная служба во Франции, в Швеции, встреча с Густавом, экспедиция в Америку, где к нему пришла и первая военная слава, война с Россией. Но, первая и настоящая любовь, всегда хранилась в его сердце.

Что сталось с очаровательной баронессой фон Шнейдер, сие, читатель, нам не известно. Одно можно добавить и не ошибиться при этом, тот месяц, проведенный со Стединком, был и у нее самым счастливым в жизни. А вот как сложилась дальнейшая судьба бедной женщины, история нам этого не сохранила…

Глава 11. Он хотел любить, а его заставили властвовать.

Проклятая любовь всему виной.

Кто ей поддастся, тот утратит разом

Свободу, мужество и разум.

Лопе де Вега.

Сеймы и сеймики… Раздоры, спесь шляхетская, меха поверх кафтанов провшивленых, бряцанье саблями дедовскими, меды старинные с усов капающие. Эх, Речь Посполитая… Где ж твои времена славные? Давно ль твои ставленники венчались на царство московское? Давно! Давно это было.

Чушь мололи всякую на шумных сеймиках местечковых, стремясь перещеголять друг друга. Когда аргументов не хватало, с лязгом сабли обнажались, рубились шляхтичи люто. Так в депутаты и выбирались. Два года вельможи знатные, за веревочки разные дергали, шляхтой своей же, в услужении состоящей, управляя. Кого придерживая, кого натравливая, но, внешне, ухаживая за всеми. До выборов! Как же – вольности золотые панов ясновельможных превыше всего. Даже самой Польши!

Как же не хотелось королю управлять этой страной, ее судьба, навязанная ему вместе с короной, его мало интересовала. Сейчас он жил воспоминаниями… о России, о ней, о Екатерине, его первой любви. Как много в его жизни значила эта женщина… Это она сказала ему:

– Я хочу, вы слышите, я хочу вас сделать королем Польши. Вы будете королевским величеством!

– Зачем? Зачем мне это? – задыхаясь от любви, отвечал Понятовский, – зачем вам делать меня королем? Как вы не можете понять, что я хотел бы просто видеть всю жизнь ваше прекрасное лицо на своей подушке…

Ее черные волосы, ослепительной белизны и свежести лицо, большие выразительные голубые глаза чуть навыкат, несколько заостренный носик, чувственные, созданные для поцелуев губы, очаровательная форма рук, гибкий стройный стан, быстрая и в то же время грациозная походка, приятный тембр голоса. Ах, как заразительно она смеялась! Как она ласкова, как приветлива была возлюбленная, ставшая властительницей его судьбы.

Был он ростом мал, коренаст, неловок, слаб здоровьем и во многих отношениях дик и чудаковат. Зато прекрасно образован. Так вспоминал о своей молодости последний король Польши Станислав-Август Понятовский, сидя в одиночестве у окна королевского замка.

Ее впервые он увидел, когда английский посланник Вильямс взял его с собой в Петербург по просьбе дяди Михала Чарторыйского. И понял, что влюблен… Юная Екатерина ответила на чувства молодого поляка со всей страстью женщины, отвергнутой собственным мужем – Петром Федоровичем. Их тайные свидания были наполнены такой страстью и такой нежностью. Нет, Понятовский не был первым любовником для Екатерины, но зато она была для него первой женщиной. А это многое значит…

Как на грех, Вильямс оскандалился с подписанием тайного договора между Россией и Англией. Точнее сказать, оскандалились все. Перепутали бумаги. Те которые должны были отправиться в Лондон, остались в России, и наоборот. А разница между ними была лишь в том, кто первый ставит подпись. Английский король отказался ратифицировать договор, увидев, что подпись его посланника стоит после подписи Бестужева, а Елизавета Петровна устроила своим головомойку по той же причине. Пока меняли бумаги, политическая обстановка в Европе изменилась, и заключение договора не представлялось возможным. Вильямса выслали, а вместе с ним, горько рыдая, покидал Россию, и Екатерину, несчастный Понятовский.

Но, несмотря на всю свою немецкую расчетливость, Екатерина тоже влюбилась. И хитрый проницательный Бестужев не преминул оказать ей услугу. Нажал нужные пружины в Варшаве, в окружении Августа III, и влюбленный поляк вернулся в столицу Российской империи уже через три месяца, но в ранге министра и посланника польского короля и саксонского курфюрста. Возлюбленные снова обрели свое счастье. Но ненадолго.

Белым летним вечером, пробираясь на очередное тайное свидание, Станислав налетел на одной из аллей Ораниенбаумского парка на самого цесаревича Петра Федоровича с компанией. Тот был пьян и заплетающимся языком рявкнул:

– Стой! Кто… такие?

Слуга, сопровождавший поляка, не смутившись, тут же ответил:

– Портной к ее высочеству!

– И для кого она все платья шьет? А? Лизхен, ты не знаешь? – пьяно пробормотал Петр, держась за необъятный стан своей любовницы Елизаветы Воронцовой. Но ответ его удовлетворил, интерес к случайным прохожим был потерян. – А…– махнул рукой, – пускай шьет! Боле, она ни к чему не способна! Ха-ха-ха. – И дико захохотал собственной остроте, увлекая всю компанию за собой. Но протрезвев, а может Лизка нашептала, приказал Петр Федорович задержать странных гостей. Стоило Понятовскому лишь покинуть покои Екатерины на рассвете, как был он остановлен грозным:

– Halt! – и три голштинца на рослых лошадях и с обнаженными палашами окружили поляка.

Допрашивал сам цесаревич.

– Мне ничего от тебя не надо! – заявил он сходу. – Тебе ничего не будет, если признаешься. Я обещаю. Только будь честен со мной. Ты спишь с ней?

– Нет! – категорически отверг поляк. Какой влюбленный мужчина предаст предмет своего обожания.

– Признайся! – настаивал великий князь.

– Как я могу признаться в том, чего не было! – стойко держался Станислав.

– Дурак! – разочарованно произнес Петр Федорович. – Теперь пеняй на себя! – И оставил Понятовского в одиночестве под замком и крепким караулом.

Сколько провел он тогда времени в заточении, Станислав даже не припоминал. Но достаточно. Наконец, дверь скрипнула, и перед посланником стоял сам граф Александр Шувалов, глава русской тайной экспедиции. Одного взгляда главного инквизитора империи бывало достаточно, что человек лишался чувств. А уж когда раздавался голос графа, его лицо дергалось, от какого-то внутреннего недуга, усиливая испуг того, к кому он обращался. Но сейчас на стороне поляка был его статус дипломата.

– Я думаю, ваше сиятельство, – Понятовский бесстрашно начал свой ответ на вопрос Шувалова о том, что делал посланник другой державы ночью в парке Ораниенбаума, – что и одной и другой державе будет выгодно, дабы нынешний инцидент был исчерпан как можно скорее и без огласки.

Шувалову ничего не оставалось, как иронично хмыкнув, согласиться. Станислав был на свободе, но что теперь ему эта свобода. Как быть с любовью? Он не находил себе места. Попытаться еще раз проникнуть в Ораниенбаумский дворец? Но при дворе уже толковали о том, что Петр Федорович объявил о якобы покушении на него и приказал усилить караулы. Надежду принесла коротенькая записка: «Мой милый друг! Поговорите с Воронцовой, я подкупила ее, она все устроит. Ваша К.»

Понятовский устремился на первый же вечер к малому двору. Бал проходил в Петергофе. Екатерина не показывалась, всем заправляла фаворитка великого князя Елизавета Воронцова. Польскому посланнику удалось пригласить ее на танец. И низко склонившись перед ней, он прошептал:

– Сжальтесь! Одна вы можете сделать два сердца счастливыми!

Ее глаза вспыхнули злорадно и торжествующе, но сдержавшись, фаворитка надменно наклонила голову и также тихо ответила:

– Сегодня ночью. Приходите к Монплезиру и ждите. Я вас встречу.

– Я же говорил тебе, дурак, признайся, и не будет никакой кутерьмы! – встретил его Петр. Понятовский еле нашелся, что сказать:

– Но, ваше высочество, встретив так неожиданно вас, лучшего ученика великого Фридриха, я растерялся…

Петру польстило внимание к прусскому полководцу:

– Да! Фридрих действительно великий! Жаль этого не понимают в варварской России. Но все! Все! Мир, мир! – Великий князь был как всегда порывист. – Для полного удовольствия нам не хватает кое-кого. – Он тут же ушел в спальню и притащил заспанную Екатерину в одной рубашке. Она щурилась спросонья на яркий свет и ничего не понимала.

– Ну, теперь, я надеюсь, вы будете довольны? – произнес Петр Федорович и соединил руку своей жены с рукой поляка. – Ну дети мои, – продолжал дурачиться великий князь, – вам меня кажется более не нужно. – И ушел с Воронцовой.

Ах, какие сладкие были те ночи! Всего четыре. Государыня Елизавета Петровна вмешалась:

– Срамотища! Жена наследника престола с иноземным посланником блудит! – отчитывала она Екатерину.

– Это не блуд! – пыталась защищаться невестка. – Это любовь!

– На твоей любви заговоры возводят! Нечто не понимаешь этого? – возопила императрица. – Горе мне, горе! Да что ж за напасть такая? На кого престол российский оставлю? Петрушка – глуп. Пьет беспробудно и мечтает всю Россию по примеру Фридрихуса прусского перекроить. А мы бьем оного короля и нечего с него нам в пример брать. А великий князь дальше собственного носа ничего не видит, из-за толстого зада Лизки Воронцовой, да и сводничеством занимается. И кого? Собственной жены с полячишкой. Хорошо хоть наследника успели родить. Уйди с глаз долой! А полячка твоего тот час вон прикажу выслать! – кричала уже вдогонку.

Так и расстались влюбленные. Через четыре года умерла Елизавета Петровна, на престол взошел Петр Федорович, да ненадолго. Вскоре молодая вдова уже была на троне в одиночестве. Вот когда воспрял Станислав. Но, молодая императрица не спешила встретиться с бывшим возлюбленным. Да и вокруг нее толпились широкоплечие, задиристые и неуступные братья Орловы. Не подпустят!

В Польше умер Август III. Страна опять погрузилась в хаос шляхетских распрей. Наследников-то не было. Станислав старался увернуться от всей этой суеты, но за него решила все Екатерина:

– Во время пребывания в России он оказал своей родине услуг больше, чем любой из министров Речи Посполитой!

Российский посланник Николай Васильевич Репнин и объявил в сейме:

– Такова воля императрицы! – Поляки было вспыхнули, но… сорок тысяч русских штыков у границ и 4 миллиона 400 тысяч рублей взяток были серьезными аргументами за кандидатуру Станислава-Августа .

Корона Польши, так нечаянно упавшая на голову сыну мазовецкого воеводы Понятовского и его жены Констанции, урожденной княгини Чарторыйской, стала ему безразлична, как только он понял, что былого не вернешь.

Теперь он был легкомыслен, безбожен, предан веселой, развратной жизни, совершенно неподготовлен к той роли, которую ему навязали. Его мало интересовала судьба Польши, навязанная ему вместе с короной, он так и не сумел снискать расположение поляков, которые видя его равнодушие под конец возненавидели его. Страной управлял Репнин. Даже театральные представления в Варшаве не начинались до тех пор, пока свое место в ложе не займет русский посланник, и даже король был вынужден ждать.

Собранный сейм 1766 года должен был по указке из Петербурга решить вопрос о диссидентах . Россия потребовала уравнять их в правах с католиками и даже ввести в законодательные учреждения. Это вызвало бурю возмущения среди польских магнатов и католической верхушки. Король слабо протестовал:

– Убедите императрицу, – доказывал он Репнину, – что ее последние приказания, как гром среди ясного неба, и для меня лично, и для всей Польши.

– Ее императорское величество не понимает, какую опасность для короля, и для всей Польши, будут представлять диссиденты, допущенные к законодательной деятельности. – Репнин передавал слова Екатерины, но у самого кошки скребли на душе. Настроение в Польше было таково, что без введения русских войск дело закончиться не могло.

Он отписывал в Петербург: «Здесь множество безумных и беспутно-отчаянных голов, которые говорят, что лучше до крайности дойти и потерпеть разорение от русских войск, чем пойти на принятие диссидентства. Клянутся скорее погибнуть, чем допустить какое-нибудь послабление».

Каждая встреча короля с Репниным заставляла Станислава морщиться, как от зубной боли.

– Как мне все это надоело! – думал про себя несчастный король, – католики, протестанты, православные. Почему я должен все время приспосабливаться? Я же обещал Репнину провести через сейм религиозную веротерпимость, а им все мало! О, Екатерина, во что ты меня втянула…

– Я другого не могу даже представить! – произнес Станислав вслух, что рассердило Репнина:

– Ее императорское величество всегда будет желать благосостояния Польше, но в тех, кто противиться, она видит злодеев не только спокойствию вашей страны, но и своей собственной особе. Я буду вынужден арестовать епископов краковского и виленского, как первых противников дела и возмутителей здешнего покоя.

– Но вы этим лишь оскорбите меня и нанесете вред мне! – попытался возразить король.

– Очень жаль, если вы так понимаете, – жестко парировал Репнин, – но я должен дать, наконец, почувствовать гнев ее императорского величества тем людям, которые пренебрегают собственным благосостоянием. Ваша родня, Чарторыйские уже открыто заявляют, что скорее выгонят диссидентов, чем согласятся на уравнивание их прав.

– Я постараюсь их образумить. – Вяло отвечал Станислав-Август. Но Репнин его уже не слушал:

– И я хочу, что ваше величество, понимало, те государства, что ныне только просят о правах диссидентов, придут сюда с вооруженной силой и скорее перевернут всю Польшу, нежели откажутся от своих требований. – Разговор был окончен.

В страну вошли русские войска. Корпус Салтыкова встал подле Торна на Висле, Нуммерс расположился в Литве, и Кречетников в Волынском воеводстве, между Львовым и Сандомиром.

Варшава бурлила. Епископ краковский Каэтан Солтык яро громил с трибуны сейма всех сторонников признания диссидентов:

– Я требую удалить все русские войска!

– Дозволям! – кивали паны.

– Я никогда не соглашусь с признанием гражданских прав еретиков!

– Добже! – слышалось в ответ.

– Я требую смертную казнь для тех еретиков, кто посмеет просить помощи у иностранных держав!

Его поддержал епископ киевский Залусский, воевода краковский Венцеслав Ржевусский, да сын его Северин:

– Вольность для диссидентов – то затея дьявольская!

Остальные кивали:

– Бардзо добже! Согласны!

– Дозволям!

Репнин понимал, что сейм нужно закрыть, а главных коноводов арестовать. Ночью 2-го октября 1767 года в предместье Варшавы – Прагу ворвался эскадрон ахтырских гусар подполковника Пишкевича. Оставив эскадрон, командир поспешил к дому русского министра. Репнин уже дожидался Пишкевича, нервно расхаживая по двору посольства. Усатый серб, волоча длинную саблю по земле, кривоного переваливаясь, приблизился к министру:

– Готов ли ваш эскадрон к походу? – начал без предисловий Репнин. Получив утвердительный кивок гусара, продолжил:

– Тогда принимайте не мешкая четырех государственных преступников и сопровождайте их до Вильно. Там передадите их под расписку генералу Нуммерсу, который отправит их дальше в Калугу.

Во дворе стояло три большие четырехместные кареты. Арестованных выводили по одиночке. В первую усадили епископа краковского Солтыка, во вторую графа Ржевусского с сыном, и в третью епископа киевского Залусского. Тронулись тут же. Пользуясь темнотой ночи поезд промчался через столицу никем незамеченный. На Праге к нему присоединился эскадрон ахтырских гусар и сотня казаков. Инструкции данные Пишкевичу гласили: «держать в строжайшем секрете, кого везут, следить, чтоб арестанты ни с кем не общались,…на ночлег останавливаться только в глухих деревушках…от арестованных не отлучаться ни днем, ни ночью, в случае же попытки отбить арестантов, отражать нападение оружием и в крайности скорее перестрелять их, чем отдать в руки поляков». Ничего подобного не случилось, и отряд благополучно достиг Вильно.

Взбешенные поляки явились а Репнину с требованием освободить арестованных, а всем остальным депутатам поручиться за их безопасность. Но ответ князя был хладнокровен:

– Я никому не отдаю отчета в своих поступках, кроме одной моей государыни. Арестованных не выпущу, а безопасность остальных будет зависеть от их поведения!

Твердость Репнина с одной стороны, и страх – с другой, сделали свое дело. Сейм был отложен до 1768 года. Перед его началом через Варшаву проследовали русские полки: Ахтырский гусарский, Нижегородский и Тверской карабинерные, Троицкий и Белозерский пехотные, шествие замыкали пять сотен донских казаков. Дружно топала пехота, шаг впечатывая в брусчатку. Конные ехали, в равнении строгом. Лишь искры брызгали от кованых копыт, да грозно звякала амуниция. А казаки, по-татарски в седлах развалившись, ухмылялись оробевшим варшавянам. Демонстрация вполне удалась, и сейм прошел благополучно. Православные и протестанты получали признание в Польше, притом, что римско-католическая вера объявлялась господствующей, а король и королева должны быть католиками. Правда, королю Станиславу разрешалось жениться только лишь на польке, заключение династического союза с другим государством, могло нарушить все политические планы Екатерины. Но Станислав-Август и не стремился к этому. Помимо множества любовниц, место фаворитки при нем прочно занимала очаровательная Эльжбета Грабовская, подарившая королю двух дочерей и трех сыновей. Рассказывали, что после смерти своего мужа она даже уговорила короля тайно обвенчаться с ней. Сам король всегда впоследствии отвергал это.

А между тем в Подолии, в городе Бар, принадлежащем князю Любомирскому, брат епископа каменецкого Красинский сошелся с адвокатом Иосифом Пулавским:

– Не будет покоя проклятым схизматикам пока жива святая католическая церковь! Ни король, ни сейм московитам покорный не сможет одеть чужие ошейники на верных псов Господних.

Епископ вызвал монаха Марка из Бердического монастыря:

– Вот, – показал конфедератам на изможденную худую фигуру, завернутую в грязную, поношенную рясу. Из-под капюшона, скрывавшего лицо, горели, жгли безумием религиозным глаза. – Вот он! – повторил Красинский, – брат Марк. Истинный пес Рима и нашей святой церкви. Он не просто монах. Это трибун нашей веры. Он мертвого поднимет и заставит слушать святую мессу.

– За свободу и веру поднимайтесь поляки! – надрывался монах на площадях городков и местечек, взором бешеным пугая людей. Рукава рясы развивались, как крылья, грозили скрюченными тощими пальцами. Нависал монах над толпой драконом – люди ежились, словно от холода смертельного. – На костер всех еретиков! В огонь схизматиков! Никому пощады! Истребить всех! Огонь божественный, очистительный, спасет нашу святую веру от нечисти! – заходился в хрипе и кашле.

– А кто утесняет-то веру нашу? – шептались промеж себя крестьяне, слушая гневную проповедь.

– За чью свободу-то подниматься? – вторили им другие, – За шляхетскую? Та кто ж их разберет? То одну конфедерацию составляют против одних, то другую, против других… то русских звали, то теперь врагами объявили их… А сами грабят и католиков и еретиков…

– Вона, слыхали, про ротмистра Хлебовского?

– А что?

– Кого ни встретит на дороге, католика, нищего, аль жида, конец один – веревка.

Оттого мало крестьян подалось на увещевания конфедератов. В шайки влились лишь одни любители легкой поживы, прикрывавшиеся красивыми словами о вольности да вере. Русские отряды легко настигали и рассеивали конфедератов, да и сами поляки говорили:

– Русским и проводники не нужны, по телам повешенных дорогу всегда легко найдешь.

Однако скопища мятежников, рассеиваясь перед русскими, вновь собирались в других местах. Глумились особливо над православными. Храмы разоряли, после предавали огню. Убивали всех подряд. Крестьян вешали. Свои сабли тупили, женщин и детей разрубая на части. Коль силенок расправу чинить не хватало, по-другому мстили – церкви греческой веры на откуп евреям–арендаторам отдали. А те, на всем гешефт выискивая, в конец обнаглели. Везде замки амбарные понавесили – плати люд православный, коль в храм захотелось. А разве можно лишить последнего, что осталось у бедного крестьянина? Веры его, предками завещанной? Ни тебе креститься, ни в мир иной уйти отпетым. Не по-людски поступали евреи. Паны-то вроде б и рядом, да только поднимется волна мщения народного, где они окажутся? За все платить придется! И правых, и виноватых захлестнет, ибо нет страшнее русского бунта! Особенно, если он на вере попранной зиждется. И загорался огонь войны народной. То там, то здесь начинали полыхать усадьбы панские, местечки еврейские, шинки да хаты арендаторские. Занималась колиивщина .

Глава 12. Гайдамаки.

«Это вам, вражьи ляхи, поминки по Остапе!»

Н.В. Гоголь «Тарас Бульба»

Пьянит степь весенняя запахами травяными душистыми. Вся, как океан зелено-золотой колышется. Трели птичьи, кузнечиков трещание, сливались в один неповторимый звук, что вкупе с ровным дыханием земли, ее запахами, цветами полевыми под небом лазоревым, создавали одно целое – свободу козачью. С десяток конных запорожцев молчаливо двигались по степи, радушно обнявшей их. Лошадиные груди рассекали широтой своей травы душистые, как волны морские. След всадников терялся, ибо высокие стебли тут же смыкались за ними, и лишь козачьи красные шапки маячили меж цветов и колосьев.

– А шо, панове? – нарушил общее молчание рослый молодой козак, заметно выделявшийся среди запорожцев и статью и лицом мужественным со шрамом, – може вечерять будем?

– То добре мыслишь, Максим! – откликнулся тут же ехавший рядом козак – жилистый, ростом не великим, зато усами длиннющими да носом крючковатым выделявшийся средь остальных.

– Тогда, давай панове, к байраку тому подгребаем – показал Максим Железняк плетью на выделявшийся посреди степи бескрайней пригорок. – А ты, Шило, – тому козаку, что откликнулся, – озаботься о кулише добром.

– О то добре! За раз кулиш сварганим! Гайда! Гайда! – запорожцы заворачивали коней. Достигнув пригорка, козаки слезли с лошадей, спутали их и на траву пустили. Шило суетился, огонь раскладывал, котел на него ставил. Пока варево доходило, степенно выпили по чарке, хлебом с салом закусили. Шило потянулся было еще плеснуть горилки, но нарвавшись на суровый взгляд куренного, вздохнул тяжко и к котлу вскипавшему присел.

– И неча вздыхать, Шило! – Тяжелый взгляд атаман подкрепил словами. – Не гоже в пути напиваться, единственно для подкрепления сил козацких чарка полезна. Забул, куда идем? На богомолье! То-то.

Шило закивал головой, не отвечая, весь, казалось, в кулиш ушел. Козаки, лениво разлегшись по сторонам, посмеивались:

– Шило, росточком мал, да до горилки охоч дюже!

– И куды, в него влезает?

– Да туды! В унутрь.

– Сам мал, тильки утроба ёво дюжая

Козак незлобливо огрызался:

– Подите вы к бису все!

Всхрап лошадиный послышался. Козаки переглянулись, насупились. Руками загорелыми к саблям потянулись.

– Журба, – атаман шепнул лежащему рядом запорожцу, саженного роста с усами, падающими на могучую грудь, – поди-ка, глянь, хто там?

Козак кивнул молча, и беззвучно шурша шароварами синими, ползком ушел в траву. Остальные замерли, узловатыми пальцами сжав рукояти сабель. К броску изготовились. Несколько минут томительного ожидания и к костру вышел Журба, ведя с собой монаха православного, тощего и длинного.

Запорожцы оставили сабли, поднялись разом, поклонились:

– Здоровеньки булы, отче!

– И вам паны-козаки, здравствовать – отвечал монах, согнувшись в поклоне, крест деревянный рукой красной отекшей придерживая, другой на посох опираясь

– Сидай с нами, отец, поснидаем – Железняк рукой показал на варево в котле бурлящее. Монах не отказывался. Благословил трапезу по-быстрому.

– Шило!

– Ась?

– Налей чарку горилки отцу странствущему. – Козак кивнул, достал флягу, налил. Сам носом потянул запах знакомый, но заметив, что атаман внимательно наблюдает, хмыкнул и отставил флягу, тщательно закупорив ее.

Сели все в кружок, ложки достали, да уплели за обе щеки весь котел с кулишом наваристым да густым. После воды напились, что в тыквах заместо сосудов хранилась. Поужинав, разлеглись запорожцы, люльки достали, всяк свою, у кого длинная, у кого короткая, табаком из кисетов вышитых набили, от угольков прикурили, дым выпустили. Вечерело.

– Откель путь держишь, отче? – люльку посасывая, спросил Максим.

– Из обители Мотренинской в Переяславль послан игуменом нашим, отцом Мелхиседеком, к владыке тамошнему Гервасию. – отвечал монах, от огня взгляда не отрывая.

– Ого! – воскликнули запорожцы, – и мы туда ж путь держим.