Текст книги "Шведская сказка"

Автор книги: Алексей Шкваров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 37 страниц)

– Как настроение повелителя? – вежливо осведомился евнух у Юсуф-Коджи.

– Теперь все зависит от тебя, кизляр-агаси. Тень пророка на земле должна забыть обо всем на свете в ближайшие два-три дня и не заметить, как завтра я принесу ему плохую весть о несчастье, постигшем наш флот возле этого проклятого острова змей . – Юсуф пытался отыскать глаза евнуха.

– Иначе, нашему великому визирю может не повезти, ха-ха-ха, – затряслись морщины евнуха.

– А ты просто лишишься больших денег! – зло отозвался Юсуф.

– Мой дорогой визирь, – примиряющее сказал кизляр-агаси, и дотронулся до плеча Юсуфа, – я никогда не подводил тебя за долгие годы нашей дружбы. Наш повелитель сегодня будет на небесах от наслаждений! Он забудет обо всем, это я – главный евнух султана, тебе обещаю, или я ничего не понимаю в женщинах, а значит и в жизни.

– Что, девчонка и, в правду хороша? – успокаиваясь, спросил так, для порядку, визирь.

Евнух лишь зацокал языком.

– А как тебе удалось так быстро ее обуздать? – не удержался Юсуф и полюбопытствовал. – Впрочем, – он тут же поправился, – извини, это секреты твоей профессии.

– Да нет здесь никаких особых секретов. – Развел руками в стороны евнух. – Девчонка немного была диковатой, но она мусульманка, и это снимает с нас много забот. Она сейчас пребывает на вершине счастья, что сможет ублажить саму тень Аллаха на земле. А нам, грешным слугам падишаха, лишь оставалось научить ее танцам и премудростям искушений и любви. – Кизляр-агаси скромно опустил голову.

– Интересно, когда ж тебя сделали евнухом? – мелькнула мысль у визиря. – В детстве, или позднее? – Но вслух произнес:

– Я надеюсь на тебя!

Кизляр-агаси закивал головой, не поднимая глаз.

Ну что ж, наступало время евнуха, и великому визирю нужно было возвращаться к своим делам. А они складывались плачевно. Турки в эту войну терпели поражение за поражением. Сначала проклятый шайтан Суворов отбил все попытки высадить десанты на Кибургскую косу, затем этот Пол Джонс, американец на русской службе вместе с принцем Нассау разгромил их флот в лиманах, а теперь и сам Гасан-паша, гроза морей, еле унес ноги от какого-то там Ушак-паши. Что-то там будет с Очаковым? Устоит ли Гуссейн-паша перед натиском русских? Известие о том, что шведский Густав начал воевать с русскими, порадовало, слов нет, но… это так далеко, где-то на севере… В тяжелых раздумьях Юсуф-Коджа побрел прочь из Топ-Капу.

– Мой повелитель… – тончайшим голосом позвал Абдул Гамида сменивший визиря главный евнух.

– Что тебе? – отозвался султан, продолжавший внимательно изучать арабские изречения из Корана, что так искусно были вплетены в узоры потолка его покоев.

– Позволь порадовать сегодня вечером своего повелителя… – елейный тонкий голос обволакивал Абдул Гамида.

– Что приготовил своему султану ты на это раз? – заинтересованно спросил Абдул Гамид, и даже присел на своем великолепном ложе. Дурные мысли, связанные с войной, улетучились в тот же миг.

– Мой повелитель получит все, что желает и любит… Мед ее уст и пламень губ, влажность ее языка и прохладу грудей, гибкость стана горной кошки и неуловимость ее скользящих объятий, узость девичьего лона и огонь, бушующий внутри его… – султан почувствовал знакомое томление внизу живота и встал:

– Не томи меня, евнух, я уже возжелал эту красавицу. Разоблачай меня и веди скорее в бассейн! – Из полумрака покоев тотчас выскользнули две обнаженные до пояса чернокожие наложницы, в тончайших прозрачных шальварах, и осторожно, чуть позвякивая золотыми браслетами на узких лодыжках, стали снимать одежду с Абдул Гамида. Поддерживая под руки своего повелителя, они медленно повели его в соседний зал, где находился роскошный бассейн из белого мрамора. Золотые львиные головы, расположенные по всем восьми углам этого сооружения извергали тонкие струи воды, заранее смешанной с благовониями. Стены зала были отделаны самыми дорогими породами дерева и обставлены огромными ливанскими зеркалами. Абдул Гамид, по-прежнему, поддерживаемый двумя чернокожими мойщицами, осторожно спустился в благоухающую воду по малахитовым ступеням, и разместил там свое разжиревшее и обрюзгшее тело.

– Где твой подарок, евнух? – султан осмотрелся по сторонам, но кроме собственного отражения и двух негритянок, никого не обнаружил.

– Всему свое время, мой повелитель… – откуда-то доносился писклявый голос кизляр-агаси. – Ожидание лишь разжигает страсть…

– Тогда побыстрее, бездельницы! – Абдул Гамид шлепнул обеих наложниц по ягодицам. Чернокожие девушки стремительными, но очень нежными движениями намыливали и тут же омывали обнаженное тело своего повелителя. – Хватит! Я готов! – султан нетерпеливо оттолкнул их и попытался встать самостоятельно. Но огромное, разжиревшее тело плохо слушалось, Абдул Гамид поскользнулся и если б не девушки-наложницы, возможно тень Аллаха закончила свой жизненный путь немного раньше намеченного.

Наконец, омовение закончилось, султан был вытерт и обрызган благовониями. На него одели тончайшую тунику из египетского льна. Абдул Гамид вновь оттолкнул обеих наложниц и самостоятельно направился в покои. Уже горели свечи, зажженные невидимыми руками слуг, источая неповторимый аромат мускуса, амбры и лаванды, создававший атмосферу ожидания любви. Как только он уселся на свое ложе, зазвучала нежнейшая музыка.

В его покои проскользнула девушка. Он не видел в полумраке ее лица, но как соблазнительны и упруги были юные черты ее тела. Ее чудесные груди были прикрыты тонко обработанными металлическими, с позолотой, пластинками, украшенными бахромой. Браслеты с драгоценными камнями надуты на запястья, верхние части рук и лодыжки. Все остальное – обнаженное, соблазнительно, бесстыдно голое от пальцев рук до ярко накрашенных ногтей на маленьких ступнях, с тончайшими полосками кисеи, лишь подчеркивали ее наготу, придавая таинственность очертаниям. Все мерцало блестками золотых и розовых снежинок, и ее не слишком широкий таз, вознесенный нежной округлостью бедер, казался изваянным из слоновой кости.

Восточные мотивы, легкие и заунывные, будоражили слух султана, опьяняюще пах фимиам, а отблески многочисленных свечей отражались в бронзе кожи танцующей прелестницы.

Дрожа всем телом, она откидывалась назад, и змееподобными движениями гладила свое тело, иногда, совсем незаметно, как дуновение ветерка, касалась бороды своего повелителя. Она танцевала, ритмично ударяя в бубен, сотни мелких косичек рассыпались по маслянистым плечам.

– Довольно! – поманил ее султан, – поди сюда!

Танцовщица скинула одну, за тем другую, третью, наконец, седьмую из полосок тончайшей материи, и в темноте сверкнула набедренная повязка, унизанная драгоценностями. Танец сделался стремительным. Низ ее живота, лоснящийся от пота, мелко вздрагивал, изображая наивысшую степень возбуждения женщины во время соития.

– Да иди же сюда! – нетерпеливо повторил султан. И черкешенка, прыгнув к нему на колени, стремительно поцеловала и тут же гибко выскользнула из его объятий. Султан пришел было в ярость, которая тут уступила место наивысшему возбуждению. Красавица манила и волновала его. Абдул Гамид заворожено следил за всеми ее движениями, и уже сам сдирал с себя ставшую вдруг тесной и мокрой от пота тунику.

Танцовщица, стоя сейчас спиной к повелителю, не прекращала дрожания своего тела, и он не мог оторвать глаз от сжимающихся в экстазе узких девичьих бедер. Теми же извивающимися движениями, она освободилась от того немногого, что еще оставалось на ее теле. Жалобно зазвенев, упали на пол чашечки, и совсем бесшумно исчезла набедренная повязка. Черкешенка стремительно повернулась к султану и одним прыжком оказалась в его объятьях.

Все произошло так быстро, что искушенный в любви Абдул Гамид ничего не понял. Он только ощутил пламень ее губ, влажность языка проникшего в его рот и невыносимый жар девичьего лона, передавшийся его чреслам. Вырвавшийся из нее крик боли вошел в него и перемешался с нестерпимым приступом собственной страсти. Кровь гулко ударяла в виски, совпадая по ритму с теми толчками, что обрушивала на него юная наложница. Абдул Гамид застонал и впился руками в ее узкие бедра. Как сквозь дымку он видел черные расширенные от страсти глаза, в которых отражалось все – любовь, мука, страсть, самозабвение. Султан повалился на спину и почувствовал, как он сгорает весь, словно на жертвеннике. Огненный вихрь пронзил его насквозь и вырвался на свободу, сопровождаемый воплем любви, ворвавшимся теперь в нее, как за минуту до этого, в него вошел ее крик боли. Его конвульсии передались девушке, и она, наконец, оторвалась от него и, изогнувшись, как натянутый лук, запрокинув голову, сжала изо всех сил бедра, издала истошный вопль, другой, третий и медленно возвратившись, затихла на груди султана.

Абдул Гамиду померещилось, что он потерял сознание. Его сердце билось так, что казалось, разорвет грудную клетку, он задыхался и инстинктивно хотел было оттолкнуть тело лежащей на нем девушки. Но, пошарив руками, он обнаружил, что никого нет. Она исчезла! Абдул Гамид с трудом приподнялся на локте и посмотрел по сторонам. Никого! Что за наважденье? Он ощутил небесное блаженство и, как показалось ему, чуть не умер вместе с тем. Врачи говорили ему уже, чтоб он умерил свой пыл. Да ну их всех, к шайтану! Половина из них дураки, половина неучи и шарлатаны. Жажда плоти и есть жизнь. О какой смерти они могут говорить! Ну где же она?

– Эй, евнух! – Абдул Гамид хотел крикнуть в полумрак покоев, но голос предательски дрожал, и вышло какое-то сипенье. Тем не менее послышалось:

– Я здесь, мой повелитель! – Из темноты тут же появилась согбенная фигура кизляр-агаси, как будто он стоял все время здесь, рядом и все видел. Но султану было не до этого:

– Где она?

– Она ушла, мой повелитель, видя, что вы нуждаетесь в отдыхе. Не слишком ли утомила она тень Аллаха на земле?

– Да. То есть, нет! – мысли путались в голове Абдул Гамида, а тело предательски дрожало от пережитого. – Я обязательно захочу ее видеть снова и снова, кизляр-агаси. У меня еще никогда не было такой женщины. Ты, – евнух почти распластался на полу, – будешь достойно вознагражден.

– Да продляться дни твои вечно, повелитель. – Послышался в ответ шепот.

– Так как зовут эту… эту… – султан никак не мог подобрать нужное слово.

– Ее зовут Зейра, мой повелитель. Она черкешенка и твоя джарийе. – подсказал евнух, не поднимаясь с пола.

– Она больше не рабыня! Я хочу сделать ее кадын-эфенди! – приказал Абдул Гамид.

– Слушаюсь и повинуюсь, мой повелитель.

– А сейчас иди! Я хочу спать. И прикажи, чтоб завтра же, Зейра, так ее зовут?

– Так, повелитель.

– Предстала днем передо мной.

– Слушаюсь, повелитель.

– Я думаю, что теперь она долго еще будет делить со мною ложе, и даже подарит мне еще одного наследника. – пробормотал изможденный Абдул Гамид, переворачиваясь на бок и утыкаясь в мягчайшие подушки. Сладкий сон сковывал утомленное тело падишаха.

Юсуф-Коджи мог праздновать победу. Повелителю Османской империи было точно не до войны с русскими.

Глава 4. Заботы Екатерины.

«Усердие и охота народная против сего неприятеля велика».

Екатерина II

Теперь рабочий день Екатерины не имел никаких перерывов. Она принимала всех без остановки. Весь заведенный ритуал полетел к черту. Посетители шли к ней нескончаемым потоком – за завтраком, за волосочесанием, за обедом, за ужином. Отменены были все развлечения и пышные приемы. Вернее сказать, приемы сохранились, но они были сугубо рабочими. Екатерина надевала чрезвычайно простое, открытое и свободное платье с двойными рукавами и широкие башмаки на низком каблуке. Ей непрерывно подносили лед и она протирала им лицо и виски – стояла нестерпимая жара. Она жаловалась окружающим:

– В такое-то пекло вынудил меня этот фуфлыга сидеть в Петербурге! Ну ужо ему будет.

Она забыла про внуков, с которыми раньше старалась провести как можно больше свободного времени. Скучая, болтался без дела и фаворит Мамонов – его литературные таланты и обходительность сейчас не интересовали императрицу.

– Пойди, Саша, займись чем-нибудь, – извиняющимся голосом говорила ему Екатерина. С обиженным лицом Мамонов удалялся к себе или слонялся по дворцу, разглядывая хорошеньких фрейлин.

– Почитай, бумаги от Сиверса . – протягивала их Безбородко. – Я подчеркнула то, что мне важным кажется. Подготовь сразу указы.

– Матушка! – ужом вползал, несмотря на всю свою тучную фигуру перебежчик – Магнус Спренгпортен. – Диверсию хочу учинить.

– Какую? Где? – Екатерина сразу пододвигала к себе карту, как заправский штабной офицер.

– Вот отсюда! – толстый палец генерала втыкался в бумагу. – От Олонца!

– Ну-ка, ну-ка поясни, Егор Максимович.

– Отсюда, с севера, ну никак шведы не ожидают удара! Все их войска располагаются южнее, чтоб на Петербург наступать сподручнее. Сформируем три батальона пехоты, казаков и ударим. А там, на шведской-то стороне границы карел много проживает православных. Уж они-то всегда готовы под твою власть милостливую отдаться. – Спренгпортен даже руку положил на карту, направление показывая. – Я сам, лично, готов возглавить сию партию. Это будет хороший сюрприз нашему Густаву.

– Хитро умыслил – задумалась Екатерина.

– Да еще одно, матушка…

– Валяй! Что там у тебя, генерал? – видела, что мнется Спренгпортен, не договаривает.

– Денег, матушка, надобно! – и пояснял торопливо, – на подкупы, на возмущение в шведских пределах. Помнишь, бригадиру Гастферу, что в осаде Нейшлот держит пообещали.

– Выдать! А по батальонам олонецким, да казакам, сама отпишу Тутолмину . Отказа ни в чем не будет. Хитро, хитро придумал, генерал. Ступай с Богом. – Спренгпортен кланяясь, задом вылез из покоев.

– Храповицкий!

– Здесь я, матушка!

– Отпиши Архарову – набрать один-два эскадрона из праздношатающихся иноземцев. Всех церковников заштатных собрать тако же и по полкам отправить. Да, и цыган пущай всех соберет, кои к службе годны!

– А этих то куда? – изумился Храповицкий.

– В гусары, ибо лошадники они знатные, а чернявостью своей с сербами да черногорцами схожи, что мы с Балкан у себя принимаем. Тутолмину отписывай – диктовала без остановки, – пущай наберет ямщиков, тыщи две, не менее. Писать их всех казаками, а Военной коллегии прислать старшину казацкую с юга, из армии, от светлейшего князя Потемкина, для обучения.

– Готово, матушка! – возникал вновь Безбородко.

– Что у тебя? Указы? Показывай!

– Об усилении флота нашего до 48 кораблей и 100 галер.

– Давай. «Быть по сему!»

– О постройке маяков от Систербека до Выборга…

– «Быть по сему!»

– О доставлении лекарств из казенных аптек ко всем полкам…

– «Быть по сему!»

– Об открытии свободной подписке на рекрутов от 18 до 50 лет… с особыми правами…

– Подожди, дай гляну сама… Так…кто пойдет служить добровольно, будет на двадцать лет освобожден от двадцати последующих наборов… по окончании охотников распустить и освободить в дальнейшем от службы… Коли помещик дает рекрутов добровольно, то и он в дальнейшем от повинности оной освобождается. Правильно все. Добавь только: лоб охотникам забривать никто не будет!

– Сей миг, матушка. Уже дописал!

– Тогда: «Быть по сему».

– Вот еще одно, матушка, но… – замялся Безбородко.

– Что мнешься?

– О колодниках и каторжниках…для употребления их по войску и флоту Часть, ну тех, что по морской службе числились мы на усмотрение Адмиралтейств-коллегии на эскадру Грейга выпустили. А остальных, я бы на совести обер-полицмейстера оставил? А?

Задумалась на секунду, головой тряхнула решительно:

– Быть по сему! Да, – вспомнила вдруг, – а как там наш посланник, граф Разумовский?

– Да покамесь в Стокгольме… – развел руками вице-канцлер, – все из объятий красавицы Вреде не вырвется.

– Что сообщает сей дамский искуситель?

– Густав приказал везде служить молебны в честь побед шведов. Пасторы на проповедях повторяют слова короля о возрождении шведской империи. Простолюдины рукоплещут Густаву, а среди дворянства против войны ропот.

Екатерина усмехнулась:

– Ну-ну, все в Цезаря играет братец, о конце-то оного помнит? Тоже мне император выискался! – фыркнула, – Куда конь с копытом, туда и рак с клешней!

– Да, чуть про гвардию нашу не забыла! Отпиши приказ мой премьер-майору Татищеву . От каждого полка гвардейского по батальону, от Конной гвардии – три эскадрона. Пускай с ними и великий князь отправиться, давно проситься у меня. В конвой ему лейб-казачий эскадрон определи. Пусть присмотрят, а то горяч уж больно, Павел Петрович – хмыкнула. – Да, главенствовать над всем гвардейским отрядом Татищеву. Александр Васильевич, – Храповицкому, – ты прикинь-ка, что там из войск у нас набирается. Опосля доложишь.

И в который раз повторила:

– Эх, и в правду сказать, близко царь Петр столицу-то заложил…

На что Храповицкий заметил вскользь:

– Основал то он ее еще до взятия Выборга, знамо на себя-то рассчитывал.

– Оно, конечно, – соглашалась Екатерина, – только все вспоминаю про светлейшего князя Потемкина. Был бы рядом, в пять минут все обрешили б, как со шведом разобраться наилучшим образом.. А так все самой, все самой приходиться.

Но и про Европу не забывала Екатерина. Общественное мнение штука важная.

В Берлин писала Циммерману : «Петербург теперь иметь будет вид сражения, да и я сама живу как на главной квартире. Надобно будет, с гвардией отойду к Осиновой Роще. Европа отдаст мне справедливость. Правосудие, рассудок и истина на моей стороне. Смело отдам свое дело на решение всем университетам на свете!»

В Париж – Гримму: «Мной многоуважаемый брат, сосед и тупица затеял таки войну. И на что рассчитывают шведы? Да их каменьями заметут с мостовых Петербурга!»

Мнение послов иностранных выслушала. Австрийский Кобенцель раскланялся весь:

– Мы поражены скорости, с какой ваше императорское величество встретили Густава!

А французский посланник Сегюр добавил:

– Великая империя и великие ее ресурсы! Одно непонятно…

– Что ж вам граф не понятно? – усмехнулась Екатерина.

– Отчего Густав так медлителен?

– Воевать, граф, не пьески писать. Это не театр! Вон он – на газеты разбросанные кивнула, – по всей Европе расшумелся, о вероломстве нашем, о победах своих. Бумага все стерпит. А мы тем временем лупить будем автора сих пасквилей. Даст Бог время, сама сяду, ответ сему сочинителю состряпаю. А суть ответа и делами подтвердим.

Уже 12-го июля Храповицкий доложил:

– 3000 конницы и 17000 пехоты у Мусина-Пушкина собрано ныне.

– Вот так! – торжествовала Екатерина. Храповицкий продолжал:

– Николай Петрович Архаров отписал: Готов еще по одному рекруту с каждой сотни душ дать!

– А пока и не надобно. От Гюнцера известия получены – нелады там у шведов. Доносит, что оппозиция средь ихних офицеров зреет. А в народе нашем, что говорят?

– Нет рода брани, которой не бранят его большие и малые. «За усы приведем вероломца. Войну в три недели окончим!» – кричат. Просят идти без отдыха. Не могут драки дождаться. Отовсюду рекрутов везут и везут.

– Как крепости наши?

– Нейшлот стоит твердо, а вот Левашов опять паникует. Доносит, что шведы обошли его, форпосты жгут. Высадки десанта ожидает с галер.

– Что он все труса-то празднует? – раздраженно откликнулась императрица. – Еще и осада толком не началась, а он по мне так готов уже сдаться. Коли Левашов сдаст Фридрихсгам – под суд пойдет. – пригрозила. – Эх, надобно на Гюнцеля его поменять, да поздно уже.

Пришли радостные известия от Михельсона. Трижды атаковал шведов. Первый раз – 8-го июля на реке Сальмис взят в плен Армфельд:

– Это какой? Дядя или племянник? – поинтересовалась Екатерина.

– Нет, – пояснили, – ни тот, ни другой, просто еще один. Родственник.

– А жаль!

10 июля у Кернакоски атакован полковник Эренрот с 320 солдатами, взята пушка. И третья стычка – 12-июля, на реке Пардакоски – взят редут, две пушки и несколько пленных. Авангард Михельсона приблизился к Уттису.

Императрица не удержалась, тут же Циммерману отписала: «Было три сшибки со шведами. Человек до ста в полон взяли и пушку».

– А пусть знают в Европах…

Осада Нейшлота тянулась вяло.

– Мне кажется, что эпопея греков против Трои была куда интереснее, хоть и длилась она целых десять лет. Там хоть античные герои выходили на поединки, развлекая свои армии. – откровенничал с Егерхурном Стединк, сидя на берегу озера и разглядывая неприступную русскую крепость. – А от наших перестрелок с русскими толку мало. Не застрянь мы у Нейшлота, можно было бы совершать рейды до самого Петербурга. Пока мы топчемся на месте, русские лишь накапливают силы.

– А подкуп? Не пробовали? – отозвался Егерхурн.

– На нашего коменданта золото не подействует. Вы же его видели.

– Но кажется Сулла говорил, что нет таких крепостных стен, на которые не взберется осел, нагруженный золотом.

– Может Сулла, а может Филипп Македонский … – грустно согласился Стединк, – только не в нашем случае.

Капитан фон Вальк из королевской ставки вернулся. Стединк письмо от Хельги ему передал. Плечами пожал полковник:

– Не знаю уж как и попало оно сюда, да маркитанты наши границ и войн не ведают. Торговля для них превыше. Но, главное, капитан, ваша дочь жива и пребывает в здравии у своего деда.

Вальк долго потом расспрашивал Веселова, как, да что случилось. Смотрел укоризненно:

– Что ж ты мол… не уберег жену.

Рассказал ему Петр все честно. Без утайки. И про дочь – Хельгу, что это он переправил ее к русским, в Хийтолу. Но, только об этом обмолвился. Не более.

Вальк вспылил сперва:

– А зачем к русским? – А потом, отошел, подумал и согласился. – Верно ты поступил солдат. Что б она тут делала… Ладно, война сия долго не продлиться, глядишь скоро и увидимся с Хельгой.

– Что так, господин капитан? – простодушно спросил Веселов.

– Сам увидишь… – загадочно ответил Вальк, – поеду, на могилу жены хоть взгляну, и назад буду проситься, в Бьернеборгский полк, к Хестеску. Не могу я здесь в Саволаксе находиться. Все мне о Марии напоминает. Тошно.

Напоследок бросил, нахмурившись:

– А правду болтают, что шведы сие учинили?

– Правда! – кивнул Веселов. – Самолично убил нескольких. Маскерад был. Ряженые в казаков. Да и солдаты финские, что на пуумальском посту были, подтвердить могут.

– А король наш прямо упивается этими сказками. Всем просто уши прожжужал о коварстве русских казаков. – сквозь зубы произнес Вальк. – Не иначе им представление сие выдумано.

– Мы здесь, господин капитан, уже сколь сидим – ни одного казака еще и в глаза не видели.

– И там, – Вальк головой мотнул, – под Фридрихсгамом их нет.

– Ну вот, сами видите – Петр руками развел.

Уехал фон Вальк. А Веселову Стединк приказал:

– К королю поедешь! Я майора Егерхурна к его величеству отсылаю с письмом. Сопровождать будешь.

В Ловизе, где квартировал нынче Густав царило оживление. Скакали курьеры, подходили обозы с провиантом из Гельсинфорса и следовали далее к Фридрихсгаму, а король постоянно проводил военные советы. К нему шли все кому не лень, и Густав принимал всех без исключения. Казалось, он старался вникнуть во все мелочи армейской жизни. Но не было какой-то размеренности во всем происходящем. Командиры и военачальники разных чинов постоянно спорили, ругались до хрипоты, Густав всех выслушивал, стараясь в их спорах выискать какое-то рациональное зерно, а после принять уже свое, королевское решение. Но мнения офицеров порой были противоположные, и Густав терялся.

Услышав, что Егерхурн прибыл от Стединка, король поспешил скорее принять его.

– Как там мой славный барон фон Стединк? – слышал Веселов голос Густава, стоя снаружи огромной королевской палатки. Понятно, что финского капрала не пустили внутрь, и он остался скучать рядом с караульными гвардейцами. Зато слушать можно было все, что происходило внутри.

Егерхурн толково рассказывал королю об осаде Нейшлота и произвел явно благоприятное впечатление на Густава. Майор не преминул добавить, что это именно ему выпала честь захватить русский обоз и тем самым обеспечить всю бригаду провиантом за счет противника.

– Да вы просто герой! – услышал Веселов голос короля. – Вот такие молодцы мне нужны в штабе! С такими, как вы, дорогой майор и такими, как наш славный Стединк, война с Россией будет молниеносной и победной. Нейшлот и его осада – это лишь досадное недоразумение. Вопрос взятия Фридрихсгама будет решен в ближайшие часы. Вот посмотрите, – Петр услышал даже шуршание карт на столе сквозь тонкую ткань палатки. Он огляделся, не наблюдает ли кто за ним. Нет, до него дела никому не было. Караульные болтали между собой. Кто-то из адъютантов лениво расселся на большом барабане, сомлев от жары, дремал. Веселов тоже принял расслабленную позу, расстегнул свой мундир и тяжело оперся на ружье. И правда, было очень жарко. Извелся, дескать, солдат в ожидании своего офицера. А уши все там, в палатке.

– Вот смотрите, – восторженно повторил король, – здесь, в районе Мендолакса будет осуществлена нашим армейским флотом высадка десанта. Сюда мы направим весь реквизированный у крестьян скот, чтобы быстро перевезти пушки к русской крепости. Сигнал к высадке два пушечных выстрела с галер. И для русских появление у них в тылу нашего десанта будет полной неожиданностью. Мало того, наш славный Армфельд, уже взял предместья Фридрихсгама и захватил первых пленных. Его дядя обошел крепость с другой стороны, высадка десанта будет завершающим аккордом этой великолепной операции.

– Гениально, ваше величество! – Веселов услышал голос Егерхурна. – Только вы, с вашей гениальностью и полководческой прозорливостью, могли так идеально спланировать операцию.

– Ну-ну, не перехваливайте своего короля! – засмущался Густав, – Это все мои прекрасные советники. Кстати, я не представил вас.

– Майор Вреде. – послышался еще один голос.

– Да, это мой верный друг, ненавистник русских граф Фабиан Вреде . – продолжил за него король, – А вы знаете, Егерхурн, его предок был ротмистром королевских драгун и спас жизнь самому королю Карлу IX в битве под Кирхгольмом. Он уступил ему своего коня, а сам геройски погиб.

– У вас, ваше величество, изумительная память на столь давние события! – послышался голос Вреде.

– Ах, Фабиан, король просто обязан помнить о героях нашей Швеции. Тем более, что большинство их осталось в нашей истории, к моему величайшему сожалению. А ты, Мориц, что отмалчиваешься? – обратился Густав к кому-то еще.

– Я всегда с вами, ваше величество. – послышался голос.

– Я знаю, Армфельд. Как хорошо, когда есть друзья!

– Ваше величество! – обратился Егерхурн.

– Да, майор, слушаю вас.

– Я хотел спросить, вы напишете ответ барону Стединку, или мне передать ему что-нибудь на словах?

– Напишу! Если вы, мой друг, сможете подождать немного, то завтра же утром ответ барону будет готов.

– Конечно, ваше величество, я подожду.

– Тогда утром, милости прошу в мою палатку. А сейчас, не смею вас задерживать. Вы проделали неблизкий путь и нуждаетесь в отдыхе. Чертовская жара, не правда ли?

– Солдату надлежит стойко переносить все тяготы кампании, ибо он служит своему королю! – бодро отвечал Егерхурн.

– Браво, майор! – воскликнул Густав, – Вы мне все больше нравитесь. Если барон фон Стединк не будет возражать, я бы хотел видеть вас при моем штабе. Я вижу, что его опыт позволяет не только умело сражаться с противником, но и подбирать достойных офицеров.

– Благодарю вас, ваше величество. Похвала короля это лучшая награда для солдата.

– Идите, Егерхурн, и до скорой встречи.

Майор вышел ликующий из королевской палатки. Еще бы! Появилась прекрасная возможность сбежать из глухого Саволакса и оказаться в окружении самого Густава.

– Что, Вессари, совсем сомлел? – майор был просто на крыльях от счастья. – Иди, сходи к маркитантам, – Егерхурн щедро швырнул ему монету, которую Петр с трудом – нужно было изображать усталость от жары, изловчился поймать. – погуляй, промочи себе горло. У нас сегодня удачный день. Я говорил с самим королем, и он очень даже нами доволен. До утра я тебя отпускаю. Завтра, в полдень встретимся здесь же. И поедем обратно. – насвистывая какую-то веселую песенку, майор удалился прочь.

– К маркитантам, так к маркитантам! – Петр весело подмигнул караульным, подкинув монету в воздухе. Те отвлеклись от своей неторопливой беседы и с завистью посмотрели на капрала. Именно к маркитантам Веселову и нужно было сейчас. – Где тут ближайшая лавка? Подскажите!

– Иди прямо, вон туда! – один из гвардейцев охотно показал направление рукой. – Повезло ж тебе, парень. Пропусти и за нас стаканчик.

– Непременно. И вам бы поднес, но… – развел руками.

– Сами понимаем. – покачали головой караульные. – Но ничего, скоро смена, мы еще к тебе присоединимся. Иди, друг, поспешай.

Отходя от королевской палатки, Веселов вдруг остолбенел. Прямо на него шел рослый шведский офицер, как две капли воды похожий на того, что Петр с таким трудом тогда убил в Пуумала, во время этого дурацкого маскарада. Такой же широкоплечий, лицо словно высечено из светлого мрамора, но скульптор не пытался придать сколько-нибудь мягкости его чертам. Наоборот, все было отмечено печатью твердости и жестокости. Чуть загнутый кончик носа хищно нависал над твердо сжатыми прямыми губами и мощным подбородком.

– С того света что ли? Не может быть! – пронеслось в голове мгновенно. Рука сама инстинктивно сжала ружье.

Взгляд офицера вскользь прошелся по фигуре Веселова. Уголки губ чуть презрительно дернулись:

– Что замер, капрал? – голос был неприятный и хриплый. Петр молчал, не зная, что сказать.

– Финн? – выражение лица офицера стало еще более презрительным.

– Да! – выдавил, наконец, из себя.

– Дубина тупая! – выругался швед. – Дай пройти, не видишь офицер идет. – и, оттолкнув рукой Веселова, он прошел прямо к палатке Густава. Петр посмотрел ему вслед, но тот не оборачивался. Он о чем-то переговорил с королевским адъютантом, последний кивнул и, тяжело вздохнув – жара, поднялся с барабана и нырнул в палатку. Офицер, замерев на месте, остался ждать снаружи. Через некоторое время, показалась голова адъютанта, он махнул рукой, приглашая шведа войти внутрь, куда тот и последовал.

– Странно, все это. – подумал Петр про себя. – Кто бы это мог быть? Ну не покойник же? – И с тяжелыми мыслями направился на поиски нужного маркитанта. Такой сыскался быстро. Эх, и хорошо же отладил свое дело Тимо Сорвари!

Русские, дав двумя выстрелами ложный сигнал о начале высадки с галер, без особого шума захватили весь шведский обоз, предназначенный для десанта. Когда же шведы, не дождавшись встречи с берега, решили все же начать высадку у Мендолакса, то их уже ждали и дали достойный отпор. Потеряв достаточное количество людей, шведы быстро погрузились обратно на галеры, отошли от берега, и стали искать другое место для высадки.