Текст книги "Шведская сказка"

Автор книги: Алексей Шкваров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 37 страниц)

– Ого! Дело началось. – Подумал Веселовский и назад рванулся. И точно, в зале большой, диванами да креслами огородившись, все братцы Львовы собрались. Это они стреляли. Два драгуна раненных на полу в муках корчились, а остальные замерли в нерешительности. Господа все ж… непривычно.

– Что встали? – тяжело дыша от бега, на ходу бросил Веселовский. Солдаты было двинулись, но один из Львовых, самый молодой да рослый, в камзоле военном на голое тело напяленном, как завопит:

– А ну стоять, холопы! На кого руку поднимаете? – и палашом замахнулся.

– Так значит… – уже успокаиваясь, зловеще произнес Веселовский. А про себя понял, что перед ним он, корнет кирасирский. Перед всеми красуется, – значит, супротив слуг государевых пошли? Солдат царских погубили? А, воры? – выкрикнул слова последние.

– Кто воры? Мы? – осатанел совсем корнет. Правда, братья его, уже переглядывались испуганно, видно доходить начало. – Мы дворяне столбовые, мы полка кирасирского, это я – слуга государев, не чета вам смердам. – Орал корнет по-прежнему.

– Клади палаш, корнет…бывший. – Добавил Веселовский тихо, но твердо. – Ныне ты, с братьями своими, преступник государев, а не слуга. Клинки на пол, Львовы, а то вздернем на воротах, как псов паршивых, драгунам полка Санкт-Петербургского вред учинивших. Понятно излагаю?

Братья осознали, в какую переделку попали, и в страхе побросали оружие, но не Васька-корнет. Толи дурь молодецкая взыграла в ярости, толи с похмелья тяжкого в помутнение впал:

– А ты возьми меня, попробуй! – выпалил в запале, кресло упавшее ногой отшвырнул, вперед двинулся на Веселовского, лезвие тускло блеснуло в лучах солнца восходящего. – Давай!

– Ну сам напросился. – Подумать успел Веселовский, отражая удар первый. Драгуны потеснились, место освобождая для поединка. Да ненадолго. Отбив атаку размашистую, да неопасную бойцу опытному, сам сделал выпад решительный и всадил клинок с хрустом прямо в грудь корнету. Повисли у Львова руки безвольно, палаш с грохотом покатился по полу, оседал медленно, на Веселовского наваливаясь. На колени опустился Львов, умирая. Хрипел что-то, пеной кровавой захлебываясь.

– За Петьку тебе! – вдруг подумалось зло. Ногой в грудь противнику уперся, клинок выдернул, кровь хлынула ручьем широким. Веселовский шаг назад сделал, тело рухнуло. Брезгливо поморщился маеор, присел на корточки, камзолом врага клинок вытер. Потом встал, оглянулся:

– Что замерли? – драгунам кинул, – раненых своих перевязывайте, этих – на Львовых сжавшихся у стены, показал – вяжите. Дело сделано.

На прощанье заглянули драгуны в Семеново, к маеору отставному Сафонову. Зачинщиков главных Львовых, да подручных их рьяных, связанными в обозе везли, да охраняли строго. Нет, не побега опасались, гнева крестьянского. Львовы с приказчиками сами к драгунам жались, за спины солдатские прятались. Обступили их крестьяне сафоновские, смотрели молча, ненавидяще.

– Стоило б, пожалуй, их здесь оставить. – Шепнул Веселовскому капитан Измайлов. – За все б ответили.

– Прав ты, конечно, капитан. – Кивнул Веселовский, – Там, – куда-то вдаль рукой показал, – в судах все замотают. Откупятся. Да и сродственник у них в столице. Говорят, обер-прокурор. И мне еще припомнят братца своего убиенного…

– Так он же сам кинулся! Двух драгун ранил…

– Сам-то сам, только в судах знаешь, как вывернут.

– Так может, бросим их здесь – хитро улыбнувшись, сказал капитан. – Сбежали, дескать, из-под стражи… Драгуны подтвердят коли что…

– Не можем мы так, Измайлов – грустно покачал головой Веселовский.

– Почему? Они могут, а мы…хуже? – не сдавался капитан.

– Нет. – Веселовский был тверд. – Мы-то лучше. Потому, что преступники они, а мы – слуги государевы, и не смеем без законов судить. Охраняй их, капитан. – Замолчал Веселовский, понять дал, что разговор окончен.

Ночевал Алексей Иванович у Сафонова. Долго сидели со стариком. Сперва снова Петьку на руках убаюкивал Веселовский. А тот и рад ласке. Спал себе мирно. После, как на лавку укладывать стали, ручонки расцеплять не хотел. Расплакался даже сильно. Но сон сморил. Успокоился, лишь всхлипывал еще долго. Так и сидели два маеора. Сафонов все бои да походы вспоминал, Веселовского расспрашивал про последнюю войну шведскую. Тот отвечал рассеянно, о своем думал, на Петьку сопящего посматривал. Все спросить Сафонова хотел, да не решался сразу. Наконец, не вытерпел, выдал сокровенное:

– Вот что, Андрей Дмитриевич, просьбу к тебе одну имею.

– Говори, говори, все для тебя, соколик, исполню. – Взволнованно старик посмотрел на маеора. Искренне услужить хотелось.

– Жена у меня с дочкой Машенькой… – нерешительно начал Веселовский, – далеко от меня живут. В Швеции.

– Эх, ты горемычный. – Подивился искренне Сафонов, – и что так вдруг?

– Да жену свою я там встретил, покуда год почти стояли, с генералом Кейтом. После войны в Риге жили, а как нас на Украину отправили, службу кордонную, да полицейскую нести, не смог я их с собой взять. Побоялся. Жизнь-то наша кочевая. Я и так, жену первую-то потерял. На линии Оренбургской служили вместе, еще до войны шведской, а там башкирцы бунтовали, вот и нашла ее стрела проклятая басурманская.

Сафонов лишь головой качал изумленный. Слушал внимательно, не перебивал.

– Отправил я их, к родителям. В Швецию. От греха подале. А сердце-то истосковалось.

– Да-а, соколик, досталось же на твою долю… – лишь молвить смог маеор отставной.

– Позволь, Андрей Дмитриевич, Петьку мне с собой взять. А? – с мольбой в глаза посмотрел Веселовский. – Все едино сирота он. А я заместо отца ему буду. А коли война случиться, так сразу к матушке, в Хийтолу отправлю. Старушке то ж радость. Внучку-то и не видела, да и увидит ли, а тут внук будет. Что скажешь, Андрей Дмитриевич?

Старик восхищенно смотрел на Веселовского. Даже головой седой закрутил от удовольствия. Молвил, наконец:

– Ну ты меня старика и порадовал. Счастье-то мальчонке привалило. Сиротства избежать. Я-то старый, сколь еще протяну. Ну год, ну два, а там и на погост, к Аннушке своей. А ты человек сразу видно добрый, Алексей Иванович, не обидишь сироту, знаю. И Петька-то к тебе вишь, как тянется. Я-то сразу заприметил. Бери, бери, мальчонку, дорогой ты мой. Дай-ка расцелую тебя. – Обнялись, старик даже прослезился. – Не сомневайся, бумаги, какие надо, справлю самолично. Эк, счастье-то какое, судьбу сиротскую устроили.

Так и попал Петька в полк драгунский. И всем радость токмо от этого. Со всех рот драгуны повадились ходить, мальчонку проведать. Каждый гостинец норовил принести. Денщик маеровский грозно всех выпроваживал, он-то главной нянькой был. А Веселовский души не чаял в Петьке. Как вечер свободный выпадет, с ним возился. А мальчонка рос смышленый, говорить научился быстро, и текла его жизнь среди будней военных. Фамилию ему по отцу приемному справили – Веселов, а отчество и подавно – Алексеевич. С дворянством сложнее, но и тут, Веселовский не унывал, головку вихрастую поглаживал, приговаривал:

– Ничего, ничего, не крепостной, а вольный человечек, вырастешь, на службу государеву определим, а там и чин офицерский во дворянство выведет.

В 1756 году войну объявили с Пруссией. Но полки драгунские лишь к осени следующего года в поход собрались. Выхлопотал Веселовский у командира полка подорожную, да и отправил пятилетнего мальчугана с денщиком верным к матушке, в Хийтолу.

Глава 5. Солдатское детство.

Не делай ничего без цели и причины.

Марк Аврелий.

– Тебе, Курт, уже шестнадцать. – напутствовал барон фон Стединк, глядя на сына поблекшими голубыми глазами. – Пора начинать делать настоящую карьеру. Для этого ты отправишься в Стокгольм.

Молодой фенрик стоял навытяжку и внимательно слушал отца. Кристофер Адам тяжело, по-стариковски кряхтя и сутулясь, поднялся из-за стола и, прихрамывая, подошел к окну. Помолчал, разглядывая унылый осенний пейзаж. Холодный ветер срывал с деревьев последнюю листву. Затем продолжил, оставаясь стоять спиной к сыну:

– Ты отлично проявил себя при обороне Штральзунда, но… в нынешнее время офицеру недостаточно быть только храбрым. Нужны покровители и деньги. Прежде всего, деньги. Имения фон Стединков разорены войной, пруссаки безжалостно прошлись по нашим владениям и посевам, в отместку за мой отказ служить в их армии.

Курт согласно кивнул, рассматривая потертый на спине камзол отца. Семья переживала не лучшие времена. Бедность так и лезла на глаза изо всех щелей их родового имения. Питались скудно, экономя на всем. Отцовские мундиры давно уже перешили и подогнали под фигуры сыновей. Сам барон довольствовался старым, не раз штопаным камзолом. Убогость существования согнула некогда стройную фигуру отца. Сутулиться стал барон. При ходьбе прихрамывал, оттого по улице ходил с тростью.

Курт прекрасно помнил, как с началом войны отец вывез всю семью в Штральзунд, а сыновей переправил в Вольгаст, откуда они могли бы легко добраться до Швеции. Здесь и состоялась первая встреча молодого Стединка с пруссаками, ворвавшимися в шведскую Померанию. Вместе с Виктором патруль схватил их прямо на улице.

– Не смей прикасаться ко мне и моему брату, тупая скотина! – Курт смело отбросил грязную лапу прусского капрала, хотевшего было сгрести мальчишку за шиворот.

– Ха-ха-ха, мальчишка-то с гонором – пруссаки с хохотом обступили братьев Стединк. Ружья скинули. Штыки блеснули зловеще. К стене мальчишек прижали. Морды красные, пропитые. Духом пивным тяжелым и кислым несло.

– Мой дед фельдмаршал Пруссии! – выкрикнул Курт, отворачиваясь от зловония перегара.

– А может сам король? – солдаты откровенно глумились, зубы гнилые скалили.

– Хальт! – послышалась резкая команда. Пруссаки замолчали и вытянулись в струнку, но оружие наперевес держали. К патрулю приближался офицер.

– В чем дело, капрал? Что за мальчишки? – взгляд презрительный и острый.

– Пытались скрыться. Сопротивлялись. Не иначе лазутчики. – Капрал подобострастно смотрел на офицера.

– Кто тут упоминал нашего славного и великого короля Фридриха? – офицер не слушал объяснений.

– Господин офицер! Это я сказал, что мой дед фельдмаршал Пруссии фон Шверин. – отчаявшись, Курт шагнул вперед, штык отведя рукой.

– Забавно. – Офицер посмотрел на мальчишек с удивлением. Потом бросит кратко:

– Капрал. Доставить в штаб. Там разберутся.

Незнакомый генерал, потом беседовавший с юным Куртом, был удивлен не меньше офицера, что спас внука знаменитого фельдмаршала фон Шверина. Однако, по его мнению, это не служило оправданием его отцу – барону фон Стединку, отказавшемуся перейти на сторону Пруссии:

– Твой отец предатель отечества и подлежит наказанию.

– Он не предатель! – гневно воскликнул десятилетний мальчишка. – Род Стединков всегда служил верно тому, кому присягал.

С началом Семилетней войны стараниями деда-фельдмаршала отцу, как и было обещано, поступило личное приглашение от самого Фридриха Великого перейти на службу в его армию. Но Кристофер отклонил предложение, сообщив в письме, что он, (осторожничал, барон!) – хотя и против своей воли – считает вынужденным остаться служить в шведской армии.

Прусский генерал отпустил братьев Стединк, бросив кратко: «Убирайтесь с глаз моих!» Но если до этой встречи Курт и испытывал какие-либо симпатии к Пруссии, то теперь он был твердо намерен сражаться на стороне Швеции. Тем более, что вскоре его знаменитый дед пал в бою при штурме Праги.

Пруссаки атаковали тогда город с ходу, надеясь застать его защитников врасплох. Но первый штурм захлебнулся, и 73-летний фельдмаршал нетерпеливо и бесстрашно схватил знамя и бросился вперед, увлекая за собой гвардию. И тут же был смертельно ранен.

– Будь проклят этот город! – вскричал Фридрих, узнав о смерти своего любимца. – Пруссаки, – король швырнул на землю свою шляпу – мы не оставим камня на камне от него!

Но Прага не сдавалась. И Фридриху пришлось отступить. Очевидцы рассказывали, что король после даже плакал, скорбя по старому фельдмаршалу:

– Он один стоил десяти тысяч!

Теперь и Курта ничего более не связывало с Пруссией. Как только ему исполнилось двенадцать, он вступил в шведскую армию, а в тринадцать был взят в полк кронпринца, дрался при Штральзунде, отражая атаки пруссаков, и был произведен в первый офицерский чин.

Не удивляйся, читатель, в веке восемнадцатом, все взрослели очень рано, и если мальчишка мог поднять тяжелое ружье и выстрелить из него, даже падая назад при отдаче, он уже считался солдатом.

– Так вот, Курт, – отец оторвался от окна и снова строго посмотрел на сына. – Ты отправишься в Стокгольм. Тебя примет мой старый друг барон Карл Спарре. Я уже отписал ему и получил согласие. Он имеет значительный вес при дворе и поможет тебе приобрести все необходимые связи. Но, главное! – отец многозначительно поднял палец вверх, – главное, – повторил, – тебе необходимо будет добиться при дворе компенсаций всех наших потерь в последнюю войну. Я уже говорил, что в карьере, к сожалению, слишком большую роль ныне играют деньги. Эти компенсации помогут и всей нашей семье, и тебе.

Лукавил старый барон. Сподручнее было бы самому отправиться в столицу выбивать компенсации из правительства. Да понимал он, что сие поручение из разряда неисполнимых. Потому и не хотелось браться самому. Стыдно было старому солдату пускаться во все тяжкие, заранее зная почти наверняка об отказе. Померания была шведской с Вестфальского мира 1648 года, но Швеции так и не удалось навести порядок в финансах этой провинции и ее управлении. Для Померании не существовало и настоящего свода законов. Как было доказать понесенный семейством Стединков ущерб и на какие законы или королевские указы стоило опираться?

Не хотелось барону ехать в столицу, рисковать своей безупречной репутацией, бедность на показ выставлять. А послать юнца-сына было проще. Если откажут – так не ему же, заслуженному вояке, а начинающему карьеру фенрику. Тем более, что связи, приобретенные молодым Стединком в столице в поисках справедливости, пригодятся в дальнейшем. Ну, а уж коль выгорит дельце, так честь, хвала и процветание всему роду. Как бы в свое оправдание барон молвил:

– Конечно, следовало бы отправляться мне самому в Стокгольм, но, ты понимаешь, в нынешние тяжелые времена, я не могу оставить мать, твоих сестер и брата.

– Да, отец. – Это были первые слова молодого Стединка за весь долгий разговор с отцом.

– Вот тебе немного денег – барон сделал шаг к столу и выложил небольшой кошелек и конверт. – По мере сил и возможностей я буду высылать тебе еще, так же, как и провизию. Но ты должен помнить, – и отец снова поднял указательный палец вверх – о необходимости быть бережливым. Столица полна соблазнов, особенно для таких юнцов, как ты. Сторонись их! Особенно бойся азартных игр. Я знал многих, кто ставил на карту свои замки и имения, а затем их проигрывал. Целые семьи разорялись в одну ночь. В первую очередь всегда помни о судебных тяжбах, что поручено вести тебе в интересах нашего рода. Заводи связи, и твоя карьера у тебя в руках. Слушайся во всем моего старого друга полковника Спарре. Учись всему и трудись всемерно, ибо трудолюбие и прилежность препятствуют многим соблазнам греха. Здесь – барон показал на конверт, – на листе бумаги я перечислил фамилии всех своих друзей и знакомых в Стокгольме. Разузнай у Карла кому из них следует нанести обязательные визиты и передать от меня поклон. С тех пор, как мы обеднели, количество друзей значительно сократилось, – отец усмехнулся невесело, – таковы некоторые люди.

– В общем, – барон подвел черту – слушайся во всем советов Спарре. За сим, разрешаю тебе откланяться, проститься с матерью, братом и сестрами, и немедля отправляться в путь. С Богом!

Разговор был окончен и напутствия тоже. Где взял отец деньги, осталось загадкой для Курта. Но молодость не привыкла долго размышлять. Дали и ладно. Тем более отец пообещал и потом помогать.

На следующий день юный Стединк был уже в порту Вольгаста, но торговое судно, собиравшееся в путь к берегам Швеции, из-за плохой погоды задержалось на целых восемнадцать дней. Они несколько раз даже пытались выйти в море, но под давлением противного ветра поворачивали назад. Наконец, 18-го октября 1762 года ветер поменялся, и судно рванулось вперед, невзирая на разыгравшийся шторм. Почти весь переход юный Стединк провел на палубе. Он не обращал внимания ни на хлесткие порывы ветра, ни на мириады мельчайших брызг, что обрушивались на корабль, когда его нос крушил очередную волну. Он полной грудью вдыхал воздух свободы. Он наслаждался чистотой и солоноватой свежестью налетавших шквалов, избавлявших его от запаха бедности, которым Стединк, как казалось ему, насквозь пропитался в отцовском имении. Да, читатель, бедность имеет свой запах. Горьковатый, отдающий яблочной кислинкой, с примесью дыма дешевого табака, что вился тоненькой струйкой из отцовской трубки. Опьяняющий штормовой ветер свободы и странствий выдувал, очищал и дурманил голову. Ухватившись за ванты, Стединк вглядывался в свинцовую рябь моря, стараясь разглядеть невидимый пока берег Швеции. В туманно-промозглой дали таинственными миражами проступали радужные картины будущей славы. Он видел далекие континенты, солдат, что устремлялись за ним в атаку, развернутые знамена и облака пороховых разрывов, великолепные фасады дворцов, их ослепительные интерьеры, блеск драгоценных камней на орденах. Его орденах! В порывах ветра, в хлопанье парусов, в треске такелажа, он слышал грохот барабанов, заглушаемых орудийными залпами. Торжественная и строгая музыка сражений, что принесут ему заслуженную славу, сменялась чарующим звучанием оркестров королевских балов, где будут принимать его – победителя. Стединк промок насквозь, но стоял до последнего, упрямо вглядываясь вдаль. «Я выдержу! Выдержу!» – шептали посиневшие от холода губы. Старый боцман, командовавший матросами, продолжавшими, невзирая на шторм, ловко управляться с парусами, изредка поглядывал в сторону одинокой закутанной в плащ фигуры молодого человека, стойко выносившего все удары морской стихии. Боцман стоял, коренастый и плотный, вырубленный, казалось, из одной с кораблем породы дерева, широко расставив ноги и сросшись с палубой. Из-под непромокаемого брезентового капюшона торчала короткая трубка, зажатая крепкими зубами, и уступавшая свое место лишь на короткое время свистку, оглушительными трелями, призывавшего матросов выполнить тот или иной маневр. Пронзительный звук свистка сменялся отрывистыми и четкими командами, для связки пересыпанными отборной бранью. Хриплый и тяжелый голос боцмана перекрывал шум ветра и волн. Стединк чувствовал свое родство с этим человеком, ему казалось, что он будет таким же. Нет, не правильно, он не может быть таким же. Он благороден, а боцман лишь простолюдин. Их объединяет другое – душевная твердость, упрямство характера и его стойкость. Солдаты! Они – солдаты. Их объединяет чувство долга. И они поймут друг друга с полуслова. Хотя навсегда останутся разными. Разными по происхождению. Стединк всегда наверху, а боцман всегда внизу. И в то же время они равны, как братья по оружию. Стединк вот так же будет стойко переносить все тяготы и удары судьбы, как шквалистые порывы ветра, так же четко и недвусмысленно отдавать своим солдатам приказы. Только брань ему ни к чему. Ему хватит и без нее твердости в голосе, отдающем приказ.

Боцману сначала показалось, что мальчишке плохо, оттого он не уходит с палубы, стараясь на свежем ветру преодолеть морскую болезнь. Но, присмотревшись повнимательней, он все понял: «Характер! Ишь как смотрит вдаль. И шторм ему нипочем. Жаль, совсем промерзнет храбрец». Пожалелось.

Краем глаза следя, как матросы ловко снуют по вантам, убирая лишнюю парусину, боцман, цепко впиваясь ногами в палубу, приблизился к Стединку.

– Мой юный господин! – его голос заставил вздрогнуть Курта.

– М-м? – Стединк не ожидал.

– Хотел предложить вам кружку горячего грога. – Боцман легко перекрывал шум моря. – По такой погоде будет совсем не лишним. Как вам мое предложение?

Стединк от холода не мог разжать зубы. Он лишь кивнул головой.

– Ну и отлично! – Боцман похлопал его по плечу. – Заодно и обсохнете. Эй, Кнутссон, – он окликнул пробегавшего мимо матроса. Тот остановился, схватившись за борт, и вопросительно посмотрел на боцмана.

– Отведи молодого господина вниз, к коку. Пусть даст ему хорошую кружку горячего пойла с ромом. Скажи, я прислал.

Матрос махнул рукой, мол, давай за мной, и Стединк, с трудом оторвавшись телом от борта, но продолжая придерживаться непослушными руками, побрел за ним. С трудом преодолев несколько ярдов до люка, ведущего во чрево корабля, Курт спустился на одеревеневших ногах вниз по ступенькам трапа, еще несколько шагов сделал по нижней палубе, пока не очутился на корабельном камбузе, где, не слова не говоря, ему сунули в руки горячую и дымящуюся кружку. Он приткнулся на какое-то подобие лавки, и медленно принялся глотать обжигающую гортань жидкость. Тепло моментально расползалось по всему телу, приятная и греющая промерзшие членыистома охватила его. Он опьянел в минуту. Сил хватило лишь на то, чтобы допить грог. Голова сама по себе склонилась на грудь, а тело свернулось в калачик и забилось в уголок возле шпангоута. Курт погрузился в сон. Кок забрал у спящего Стединка кружку и переглянулся с матросом. Усмехнулись.

Через сутки Курт вступил на шведский берег. Его слегка пошатывало от непрерывной 24-часовой болтанки, но вовремя выпитая порция горячего рома и юный организм, справились с качкой, чего нельзя было сказать об остальных пассажирах, чьи бесчувственные тела матросы сносили на берег, как кули с мукой.

– Я выдержал это испытание! – Курт торжествующе подумал про себя. Впереди его ждал Стокгольм.

Глава 6. Встреча со Стокгольмом.

Это очевидно, что мы рождены для деятельности.

Цицерон.

Что представляла из себя столица шведского королевства в середине восемнадцатого века? Это был маленький, по европейским меркам город, с семьюдесятью тысячами населения. Основная застройка располагалась между мостами, район вокруг Кунгстредгордена уже сформировался, хотя площадь Густава Адольфа еще не стала тем центром, каким сделает ее спустя два десятилетия Густав III. Величественных и изящных зданий Старой Оперы, где убьют самого короля и дворца Арвфюрстенспалатса, нынешнего министерства иностранных дел, еще не существовало. В облике города доминировал лишь королевский дворец, возведенный стараниями Тессина. В остальном, город представлял из себя нагромождение узких улиц и переулков, посреди которых в сточных канавах текли зловонные потоки.

Бедный фенрик из далекой провинции медленно брел по ним, оглядываясь по сторонам и иногда останавливаясь переспросить нужный ему адрес полковника Спарре. Большинство жителей Стокгольма передвигались пешком, и лишь состоятельные господа ездили на лошадях. Иногда мелькали роскошные палантины, на плечах четверки слуг, в которых перемещались гордо и величественно какие-то знатные дамы. Молодой Стединк порой ловил на себе их изучающие и слегка презрительные взгляды. Курт не был писаным красавцем, но выглядел недурно, и если б не его скромный, не сказать бедный, наряд, возможно таинственные незнакомки проявили б к молодому офицеру больший интерес.

Некогда статный, но слегка растолстевший и круглолицый Спарре радушно встретил сына своего старого друга.

– Ну-ка, ну-ка поворотись, мой молодой фенрик! – довольно бесцеремонно, но доброжелательно, Карл Спарре осмотрел Курта со всех сторон.

– Да! Бедна, бедна провинция. – сделал вывод полковник. – Дорогая, – Спарре обратился к супруге – я думаю, что ты поможешь подобрать для нашего юного друга какие-либо вещи из моего старого гардероба, в чем он смог бы предстать перед двором. В молодости я был, – и Спарре мечтательно закатил глаза – ну почти таким же стройным, как и ты, Курт.

– Конечно, Карл, – отозвалась графиня Спарре, – а пока нашего юного гостя необходимо покормить после долгой дороги и дать возможность отдохнуть. За обедом вы нам все поведаете, а пока вы будете отдыхать, я подберу вам какие-нибудь мундиры мужа. Завтра вы их примерите, и служанки вам быстро подгонят все по вашей фигуре.

Графиня излучала саму доброту. Еще бы! Совсем недавно она стала матерью, потому и смотрела на шестнадцатилетнего Курта Стединка, как на собственного ребенка.

Дома Курту доводилось встречаться с самыми значительными личностями шведской Померании. Но то была сельская, простая среда, отмеченная скудностью и всеми печалями, что принесла с собой война. Сидя за обедом в роскошном доме Спарре в Стокгольме, он уже ощущал свою причастность, как ему казалось, к самому королевскому двору. И бедность его одежды, по сравнению с вызывающей роскошью одеяний хозяина дома и графини, была угнетающей. Но юный Стединк чувствовал, что его обаяние и хорошие манеры производят должное впечатление на собеседников.

– И если граф поможет мне слегка привести в порядок мой гардероб, то возможно все сложиться не так уж плохо – думал про себя Курт.

За обедом, кроме четы Спарре, присутствовал и капитан Кёниг, из королевского полка. Высоченный, массивный, с мужественным лицом настоящего солдата, он произвел на молодого Стединка самое благоприятное впечатление. При столь громоздкой фигуре, он обладал безукоризненными манерами, и очень приятным низким голосом. Стединка поразило больше всего, что капитан, казалось сугубо военный человек, вдруг заинтересовал вопрос о яблонях.

– Я слышал у вашего отца в Померании, есть сорт pommes de pigeon ? Варенье из них восхитительно! Вы не могли бы, мой юный друг, отписать вашему почтенному отцу, чтоб он выслал мне пять-шесть саженцев? Цена, право, не имеет значения.

Стединк чуть не поперхнулся от столь неожиданной просьбы, но справившись, вежливо ответил:

– Конечно, господин капитан. Я думаю, отец с радостью выполнит вашу просьбу.

Замешательство фенрика не укрылось от проницательного взгляда Кёнига. Он улыбнулся и дружески потрепал юношу по плечу:

– Признайтесь, Стединк, что мой вопрос привел вас в смущение. Казалось бы, к чему офицеру интересоваться какими-то вопросами, связанными с делами в его усадьбе? Но, мой юный друг, мы живем в те времена, когда военные не могут думать лишь о войне. Наша бедная Швеция давно уже не та великая держава, что была во времена Густава Адольфа. И офицерское жалование отнюдь не обеспечивает его семью всем необходимым. Потому мы интересуемся вопросами далекими от службы. Война стала уделом политиков, а не военных в Швеции.

Стединк еще не понимал многого, что стояло за словами капитана. Лишь спустя много лет, когда ему придется командовать Саволакской бригадой в войне против русских, он вспомнит эти высказывания Кёнига.

В самом конце вечера, Курт задал вопрос, который его весьма и весьма интересовал.

– Господин граф, я понимаю, что не имею право злоупотреблять вашей добротой и гостеприимством, поэтому я чрезвычайно признателен за все те знаки внимания к моей скромной особе, уже оказанные вами, и ту помощь, что вы обещаете, но нельзя ли было помочь мне еще в одном деле? Я располагаю небольшой суммой денег, что снабдил меня отец в дорогу, и хотел бы снять для себя скромное, но достойное офицера жилье.

Спарре еще не успел открыть рот, как его опередил капитан Кёниг:

– Похвально, мой друг. Я думаю, что смогу вам помочь. Завтра же я переговорю со своим офицером, лейтенантом фон Гольштейном. Он как раз снимает комнаты в Норрмальме. Это близ кладбища Святой Клары, на улице Нурдгатан. Предполагаю, что он будет не против разделить свой кров с таким славным юношей.

– Ну и прекрасно – подхватил Спарре, – я думаю, наша беседа затянулась и Курту давно уже пора отдохнуть. А завтра мы приступим к обсуждению того, что предстоит сделать молодому барону Стединку в Стокгольме.

Так начиналась взрослая жизнь Курта Стединка, его вхождение в самые высокие круги европейского общества. Жизнь, которая сделает его космополитом, воином и дипломатом. Он будет вращаться при самых изысканных дворах Европы второй половины восемнадцатого века – французском Людовика XVI, русском Екатерины II и, конечно, шведском Густава III. Ну а пока перед ним лежал двор Адольфа Фредерика. Это было не самое блестящее общество, но покорить его было необходимо для молодого померанского дворянина, ибо лишь здесь Стединк мог найти ту самую отправную точку для своей карьеры.

Добряк Спарре, подобрав для юного барона кое-что из гардероба, посоветовал сперва нанести нужные визиты, сверившись с тем списком, что снабдил Курта в дорогу отец. В этом был двойной смысл: во-первых, представиться самому, продемонстрировать обаяние и хорошие манеры, что пригодилось бы для приобретения личных связей в карьере, а во-вторых, заручиться поддержкой влиятельных людей Швеции для удовлетворения требований отца о возмещении причиненных войной убытков.

И Курт завертелся в круговороте встреч. Генерал Якоб Альбрехт фон Лантингсхаузен, главнокомандующий шведской армией в Померании, генерал Аксель фон Ферсен, генерал Ханс Генрих фон Ливен, государственный советник Адам Горн, президент канцелярии иностранных дел граф Клаэс Экеблад, гофмаршал королевы граф Магнус Юлиус Делагарди, известный правовед полковник Карл Гидеон Синклер, советник правительства барон Якоб Филипп фон Шверин. И все, все обещали содействовать и поддержать притязания барона Стединка в его деле о компенсациях.

Оставалось вступление во двор. Здесь добрый Спарре уже ничем не мог содействовать Курту. Сам пребывал в немилости. (Отец явно переоценивал высоту положения своего друга.) Полковник состоял в партии «шляп», и даже был одной из ведущих фигур. После поражения Швеции в последней войне с Россией, развязанной именно «шляпами», партия пребывала в оппозиции. Король Адольф Фредерик был возведен на престол стараниями русского двора и самой императрицы Елизаветы Петровны, а, соответственно, и «колпаки» вернули себе утраченные было позиции в правительстве. Объявление Адольфа Фредерика кронпринцем было обеспечено присутствием в Швеции 11000 русского корпуса генерала Кейта, и хотя «шляпам» удалось через год заставить русских покинуть пределы королевства, более серьезных изменений во внешней политике государства пока у них не получалось.

Королевский двор Адольфа Фридриха был далеко не самым блестящим в Европе. Его величество слыл добрым малым и верным супругом. Он и не скрывал свои пристрастия:

– Больше всего в жизни я люблю вкусно и сытно поесть, обожаю работать на токарном станке или проводить время с мольбертом в руках, рисуя какой-нибудь простенький пейзаж.