Текст книги "Шведская сказка"

Автор книги: Алексей Шкваров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 37 страниц)

– А что полезть может кто? Ждете? – поинтересовался Петька.

– То не важно, полезут иль нет! – твердо ответил Кузьмин. – Важно готовым быть всегда. Оттого и стены и караулы наши всегда в исправности содержаться. Враг должен помнить – здесь стоит гарнизона российская, знамо не пройти ему. У меня рука хоть и едина, а границу – во, как держу! – пальцы в кулак сжал крепко, – Я не только все про шведов ведаю, но и что на завтрак у них едят, знаю! – подмигнул Петьке хитро.

Заставляли Петьку чертить профили разные. Объясняли, как высота с длиной укреплений соотноситься должна, и смотря из какого материла возводить. Какие укрепления полевые бывают, какие крепостные. Как огонь мортирный вести, а как пушечный. Сперва путался мальчишка, эскарпы – контрэскарпы, гласисы, дефилеи, окопы, реданы, – разве все упомнишь. Дома с отцом рисунки разбирали, обсуждали, так и понимание пришло. На третий раз приехали в гости к Кузьмину, без запинки ответил Петька на все вопросы комендантские. Аж прослезился старик от радости:

– Эх, молодец ты Алексей Иванович, какого парня взрастил. То смена нам с тобой достойная. Хоть в пехоту, хоть в артиллерию, хоть в драгуны отдавай! Пороху чуток понюхает, и офицер готовый будет. Как и мы – слуги государевы. Подрастет маленько и присылай его ко мне, Алексей Иваныч!

– Да я б хотел его в армию, по кавалерийской части определить, как сам начинал… – смущенно отнекивался Веселовский.

– Ну-ну, смотри, не зарекайся, отец! – шутливо погрозил ему пальцем Кузьмин.

Петьку и к шпажному делу с измальства приучали. Как Алексей Иванович сам от ран отошел чуток, так и начали. Приказал Веселовский выстрогать шпаги деревянные, за неимением рапир учебных, и приступили.

– Оружие держим уверенно и твердо. Большой палец на рукоятку сверху, указательный и мизинец крепко прижать сбоку. Рукоять на уровне груди, лезвие с небольшим наклоном чуть выше. Острие клинка, рука, плечо, бедро и носок – одна плоскость, согнул слегка колени, левую руку поднял, согнул. Кисть легко повисла над запястьем. Вот так! – поправлял ученика. Внезапно вспомнился француз, обучавший юных кадет, и среди них Веселовского:

– Фехтование – искусство для людей чести, господа кадеты. Вполне допустимо, что люди убивают друг друга, если так требуют законы благородства. Посему, требуется лишь одно – чтобы вы научились убивать достойно, сообразно рыцарскому кодексу и правилам дуэлей. Хоть дуэли и запрещены – улыбнулся маэстро лукаво.

– Как можно убивать достойно? – промелькнула тогда мысль. – Странная фраза… Убийство и достоинство вместе?

Позднее, Веселовский понял смысл сказанного умудренного жизнью француза. В открытом бою, с открытым забралом, когда клинок становиться продолжением руки, когда в нем сосредоточилось все – и собственная жизнь, и жизнь противника, и жажда справедливого отмщения «за други своя» и долг офицерский, солдатский, присягу исполняющих. Вспомнился и тот, майор шведский, убитый в Силезии, выстрелами в спину. Убивал не он, не Веселовский, капитан Кутлер с поручиком Лесавецким. Но он-то присутствовал и все видел. И помнил тот взгляд шведского майора – предсмертный, осуждающе-презрительный. Как бы он хотел вернуть назад время и встретиться с тем майором в честном бою, в открытом поединке. Но не вернуть время, грех он и остался грехом, за то и несет Веселовский сквозь всю свою жизнь эту ношу совести. Но этого мальчишку, что стоит сейчас перед ним, он должен будет научить сохранять в своем сердце то, что должно быть дорого каждому честному человеку. Итак!

– Будь внимателен! Укол… Нет, повтори. Еще раз. Вот так. Вперед. Теперь ниже. Укол. Повтори. Три шага вперед. Теперь отступай. Защита. Стоп. Ты применил вторую защиту. Против меня это правильно, учитывая мой возраст и хвори. Но никогда не применяй, если противник твой намного сильнее тебя физически. Начнем сначала! Укол… Нет. Ты слишком вяло отбивал. Сначала!

И так пять-шесть раз в неделю. К шестнадцати годам Петр так овладел искусством, что теснил вовсю своего учителя. Они давно уже забросили деревянные шпаги и отчаянно сражались настоящими клинками. В юнце было странное сочетание азарта атаки и спокойствия. Он смело бросался вперед, но при этом сохранял завидное хладнокровие. Алексей Иванович почувствовал, что более он дать своему воспитаннику не в силах. Он передал все то, что знал сам, включая несколько хитрых, обманных уколов, что относились к высочайшей технике шпажного искусства. Веселовский прекрасно усвоил их на тех, давних уроках в кадетском корпусе, и они не раз его выручали в бою. Петька, раз не удержался, и спросил. Его видно давно уже мычал этот вопрос:

– Но ведь помимо шпаги или палаша есть огнестрельное оружие. И пуля уравнивает шансы противников.

Веселовский нахмурился, и подумав, ответил:

– Да, в сражении, привычные правила теряют свое значение, в бою не стоит пренебрегать любыми действиями, необходимыми для защиты. И пистолетом особенно. Если только они не противоречат законам чести. Но в поединке, вы будете лицом к лицу, и пистолет здесь будет оружием жалкого труса, который может убить человека издалека. – И добавил:

– Как разбойники. – Снова перед глазами полковника встала та дорога в силезском лесу. Шведский майор Синклер – курьер из Стамбула.

– Батюшка, вам плохо? – откуда-то издалека донесся голос Петьки.

– А? Что? – очнутся от тяжких воспоминаний Веселовский. Оглянулся по сторонам. Петька настороженно наблюдал за стариком.

– Да, нет, сынок. – Отмахнулся, – припомнилось одно, стародавнее. Пустое. – Ушел от ответа старик. – Послушай-ка меня лучше.

Петька примостился с краю на лавочку. Сидели во дворе, солнышко осеннее припекало. Хорошо костям старческим!

– Слыхал я тут, в крепости кексгольмской, офицеры промеж себя толковали. Про книжицу одну говорили. Сочинения господина полковника Суворова. Командира Суздальского полка пехотного, что в Новой Ладоге стоит. Слыхал я про него еще в последнюю войну. Как и я, маеором он был. Только в Казанском пехотном. Зело отличился в деле при деревне Куненсдорф. Вот была баталия, так баталия. А ныне, в Ладоге суздальцами командует. Славный полковник. Попросил я ту книжку посмотреть… как верно все пишет Суворов этот. И про караулы, и про экзерсисы разные, про обучение рекрутов. Решил я, время не теряя, отвезти тебя, Петр, прям к нему. В полк определить. Шестнадцать есть тебе – самое время. Ремеслу солдатскому у славного командира выучишься основательно. Войн вроде б нет покуда.

– Да я готов, батюшка. Хотя разве вы меня не славно обучили? – Петька аж вскочил с лавки, в струнку вытянулся, – и стрелять, и фехтовать умею, а конному строю… то ж обучен.

– Ты, сынок лишь в начале пути и ремесла воинского. В полк тебе надобно. Да чтоб командир, чтоб офицеры справные. – Руку положил ему на плечо. – Чтоб до конца воспитали слугу государева. Конечно, хотелось полк кавалерийский тебе подобрать, ну ничто, начнешь и с пехоты-матушки, а там и перевесть тебя можно. Поехали в Ладогу?

– Хоть сию минуту, батюшка! – парень готов был отправиться тут же в путь.

Но решил Алексей Иванович ехать завтра. Собрались не спеша, амуницию подогнали, оружие, сам Веселовский мундир одел старый, да и тронулись. До Кексгольма, затем у Шлиссельбурга, Орешка древнего, через Неву переправились, канал Минихов посмотрели и далее, вдоль Ладоги. Пятого дня к лагерю суздальцев подъехали. Ан нет никого, караулы да школа детей солдатских. Капитан дежурный улыбался:

– Ну, судари вы мои, полк редко в лагере-то стоит. Все больше по полям да лесам марши совершает. Лександра Васильевич так и говорит: «Солдат и в мирное время на войне!».

– Ох ты, вот не задача, – огорчился Алексей Иванович, – никак зазря приехали. Александр Васильевич, это командир ваш?

– Он самый. Полковник Суворов! – охотно разговаривал капитан. – А у вас, господин полковник, до него дело какое?

– Да вот, – на Петра показал, – сына своего в полк хочу определить. Сам-то отвоевался. Под Кольбергом закончил.

– Ух ты, и мы все прошлую войну отвоевали. И под Кольбергом были. А в каком полку-то в делах участвовали?

– В Санкт-Петербургском драгунском, после его в карабинерный переименовали.

– Славный полк. Слышали, слышали. И Берлин, говорят, брали.

– Было дело…

– А еще мы ж с вашим полком три года назад вместе в лагере были, в баталии потешной участие приняли. Славные карабинеры.

– Вместе с моими карабинерами? А Измайлов? Полковник? Служит? – оживился Веселовский.

– Бригадир ныне. Наш полк, карабинеры с гусарами грузинскими, сотни две егерей и казаки особливо легкий корпус образовали. Вот бригадир Измайлов корпусом тем и командовал. От нас еще один батальон отослали вместе с Конной Гвардией государыню охранять.

– Да… славный полк у вас. – Веселовский радовался, что не ошибся с будущей службой для Петьки. Оставалось лишь дождаться Суворова.

– Это сущая правда. Все заботами Лександра Васильевича. Да и Ея Императорское Величество, государыня Екатерина Лексеевна командира нашего пред другими отличает. Так и сказала: «Не троньте его, я его знаю…». А сынок-то ваш, как? – капитан придирчиво, но доброжелательно осматривал широкоплечего русоволосого парня, одетого в добротный камзол зеленого сукна. – К военному делу прилежание имеет? Грамоте обучен?

– Ну, – Алексей Иванович повернулся к Петьке, который жадно вслушивался в разговор офицеров, – отвечай, господину капитану сам. Теперь сам за все в ответе будешь.

– Так что, говорить… – растерялся было Петр, – спытать меня можно.

– Давай, давай, спытаем. – тут же согласился капитан, – на чем?

– Да на чем хотите, господин капитан, – парнишка уже оправился от неожиданности, отвечал твердо. – Можно на шпагах, можно в экзерсисах ружейных. А то и в конном строю. – Добавил, подумав.

– Ну с конным строем обождем, чай мы в инфантерии состоим, а вот пофехтовать с тобой, с превеликим удовольствием. – Капитан епанчу скинул, кафтан, в одном камзоле красном остался. Выдернул клинок, на лезвие посмотрел, словно оценивая заточку. Петр отступил на три шага назад, также разоблачился. Левой рукой изящно снял шляпу и откинул ее в сторону, одновременно правая рука у него выпрямилась, и лишь одной кистью с клинком он приветствовал соперника. Его ступни касались одна другой под прямым углом. Пятка правой ноги прижата к пятке левой. Готов и к атаке и к защите.

– Ого! Похвально молодой человек. – Капитан ответил таким же салютом, подняв и опустив лезвие к земле. – Отличная стойка! – от проницательного взгляда капитана не укрылось ничто. – Атакуйте!

Мгновенье спустя Петька бросился вперед с такой яростью, что капитан едва успел парировать и даже отступил. Юноша атаковал несколько раз, и капитану все время приходилось увеличивать дистанцию и отступать. Офицер уже отражал атаки Петра со всей серьезностью, клинки жалобно звенели в хрустальном осеннем воздухе. Наконец, ему удалось ценой невероятных усилий выбить клинок из рук юноши. Оба остановились, тяжело переводя дыхание. Алексей Иванович поглядывал со стороны за поединком и теперь нетерпеливо ожидал оценки.

– Невозможно поверить! – улыбаясь, произнес капитан. – И сколько же лет вам юноша, что так великолепно вы обучились владеть шпагой?

– Шестнадцать! А вот мой учитель – Петр показал на старого полковника.

Офицер подобрал свою шляпу и церемонно поклонился Веселовскому:

– Капитан Набоков, Алексей Иванович, командир 5-й роты, имею честь господин полковник выразить вам свое восхищение.

– Благодарю вас сударь, – Веселовский поклонился в ответ, дотронувшись до своей шляпы, – а мы ведь еще и тезки полные. Позвольте представиться, а то впопыхах и забыл. Полковник Веселовский Алексей Иванович.

– А юноша? – капитан восторженно посмотрел на Петра.

– Сын мой приемный, Петр Алексеев Веселов.

– Буду лично просить Лександра Васильевича в свою роту. Гвардеец истинный, гвардеец. В офицеры выйдет, даже нет сомнений никаких.

Радостно старику было слышать это. Не зря, ох не зря занимались они с Петькой. Горд был сейчас Алексей Иванович. И за себя, и за сына.

Бой барабанный донесся издалека. Все обернулись. Капитан быстро привел свой мундир в порядок:

– Ну вот, и дождались. Полк возвращается с учений. Сейчас и с командиром нашим познакомитесь.

В лагерь быстрым аллюром влетела казачья лошадь. На ней сидел худощавый офицер, подлетел прямо к Набокову, и молниеносно спрыгнул наземь:

– Ну, Алексей Иванович, сказывай, как без нас управились? А это кто? Гости? – даже не дожидаясь ответа внимательно, с этаким прищуром рассматривал приехавших.

– В лагере все спокойно, все люди при деле, происшествий не было. – начал было Набоков, но нетерпеливый Суворов перебил:

– Правильно! Праздность – корень зла всему. Ты уж не обижайся на командира, я вперед полка поскакал. Осмотреть все успел. Доволен остался. – А сам все внимательно смотрел на Веселовского с сыном.

– Это, господин полковник Веселовский с сыном, Санкт-Петербургского карабинерного полка, пожаловали. – Представил их Набоков.

– Помилуй Бог! – всплеснул руками Суворов, – Радость какая! Гости из столь славного полка. Что ж томишь ты их, Алексей Иванович, посередь лагеря, давай-ка распорядись к ужину гостей дорогих. Ко мне прошу, без стеснений, у нас все по-простому.

– Что за нужда, господа, ко мне привела, – расспрашивать Суворов начал прямо на ходу.

– Да, вот, Александр Васильевич, хочу к вам сына, рекрутом определить. – Пояснил Веселовский.

– Вот его? – Суворов остановился, еще раз внимательно осмотрел Петра. – Ах, молодец какой! И высок, и широк в плечах. Русак, истинный русак, помилуй Бог!

– А уж в бою-то каков… господин полковник. – Не удержался Набоков.

– Ты уже и спытать его успел? На чем же? – вопросы сыпались моментально.

– На шпагах, Лександра Васильевич, на шпагах. – Покачал головой капитан.

– Что так не весело, капитан? – хитро посмотрел на него командир полка.

– Так еле отбился! – честно признался Набоков.

– Ах, молодец рекрут! – Суворов просто любовался Петром. – И не жалко, – уже Веселовскому, – в простой армейский полк отдавать? Ему ж в гвардию дорога!

– Я бы хотел, Александр Васильевич, чтоб он сперва ума разума у вас набрался. Чтоб офицером стать, надобно самому обучену быть всем тонкостям ремесла ратного. – Рассудительно, и не торопясь произнес Веселовский.

– Ах, сударь мой, – воскликнул Суворов, – какие мудрые слова! Сам того же желаю. Чтобы господа мои обер-офицеры все показать могли. А новоповерстанных рекрутов особливо всем экзерцициям воинским обучали без торопливости и, не дай Бог, жестокости, с подробным толкованием всех частей и показанием личным одного за другим. А грамотен будешь? – вдруг быстро спросил Петьку.

– Да, ваше высокоблагородие, – первый раз открыл рот юноша.

– Молодец! – опять похвалил его командир. – Я ведь запрещаю ни в какой чин не производить пока читать и писать не научаться. Безграмотный дворянин в полку лишь одно отличие от прочих имеет, что наказывают его фухтелями , а не полками. За леность и праздность. Терпеть не могу ленивок и лукавок. Непрестанно упражняться! Только так мы будем готовы всегда к войне. Шли тут мимо монастыря нашего, штурм приказал учинить, «Ура» грянули, на стены взметнулись, взяли. То-то монахи напугались. Жаловались потом на меня. А, – отмахнулся, – переживем. А вот суздальцы, молодцы! С ними я готов побеждать.

Веселовский поражался стремительностью слов и мыслей Суворова. Но более всего изумило его то внимание, что уделял он солдату, старался разбудить в нем чувство собственного достоинства, самостоятельность, убежденность в правильности того, что приказывает командир.

– Солдат должен верить в свои силы, быть храбрым и отважным, не растеряться на поле боя. Молитвы должен знать, ибо будет ведать тогда, что Бог с нами, а не с супостатами. Вино выпить можно, но в меру и не в кабаке. Зашел в кабак, купил вина и вышел, дабы с подлыми людьми там не общаться. А выпил уже в артели или на квартире казенной.

Весь вечер потом Веселовский с превеликим удовольствием слушал этого странного, ни на кого не похожего полковника. Петра уже определили в роту к капитану Набокову. И сидели два ветерана еще долго, обсуждая службу, да вспоминая былые походы.

Глава 10. Провинциальное счастье.

Люби, чтоб и тебя любили.

Марциал, римский поэт.

Королевский шведский полк квартировал в Бриссаке – жалком городишке на границе с Бельгией. Единственной достопримечательностью здесь были (с точки зрения военного, конечно) оборонительные сооружения, творение непревзойденного мастера фортификации Вобана . Мало того, Стединка в полку никто не ждал. Почта работала из рук вон плохо, посему рекомендательные письма от Спарре и французского посланника в Стокгольме до командира не дошли. Выручил Курта его попутчик – капитан Ульфспарре. Весь долгий путь от Стокгольма до границы Бельгии они проделали вместе, капитан был в курсе всех дел юного офицера, в дорогу их провожал покровитель Стединка, и Ульфспарре легко поручился за Курта.

Шведский полк был действительно хорошей боевой единицей французской армии. В некоторых отношениях несовершенен, но с отличной военной выправкой и неплохой дисциплиной . В обмундировании присутствовало много прусского, сказывалось влияние на офицерские умы и их взгляды на службу, а точнее, их преклонение пред Фридрихом Великим.

Потянулись суровые и тягостные дни службы. Девятнадцатилетний Курт был сразу назначен унтер-лейтенантом. Полк постоянно перемещался. Из унылого Бриссака в Конде во французской Фландрии, из Конде в Эра, затем последовал Пфальцбург. Развлечений не было никаких. От скуки Стединк стал заниматься музыкой. Инструментом, на который пал его выбор, стала флейта. Что это было? Дань моде? Подражание Фридриху Великому? Сие, читатель, неизвестно. Кроме уроков, что брал молодой барон у полкового флейтиста.

Вдоль границы с австрийской частью Фландрии одиннадцать батальонов армейской пехоты вместе с крестьянами были заняты копанием гигантского рва или канала, призванного облегчить оборону в случае нападения австрийцев. Занятые непомерно тяжелым физическим трудом многие солдаты дезертировали, легко переходя границу. Стединка часто назначали во главе отряда, которому поручалось образовать длинную цепь постов вдоль самой границы, чтобы не допускать побегов.

К скуке и однообразию жизни в захолустных гарнизонах добавилась еще и страшная теснота на квартирах. Порой, их шведский полк делил постой с французским полком д’Артуа, иногда с ирландским или швейцарским полками. Офицерам приходилось жить по два-три человека в комнате.

Книга, флейта, да общение с соседом по комнате, лейтенантом Дойчлендером – вот и все радости захолустной жизни. Нет, развлечения были! Но какие! Толпы проституток самых разных возрастов заполняли вечером грязные улицы городков, выставляя напоказ свои прелести, и стараясь перехватить друг у друга потенциального клиента.

– Месье не хочет позабавиться? – пытались обнять Стединка. Он выскальзывал, чтоб быть тут же взятым под руку другой.

– Всего шесть франков, месье? – из-под обтрепанного и разорванного корсажа соблазняли выпирающие груди.

– Неужели, месье, никого не хочет? Потрогайте меня, вы не пожалеете. Я подарю вам сказочный вечер. – Слышалось с другой стороны.

– Нет, нет, мадмуазель, я благодарю вас, – оставаясь вежливым, Стединк твердой рукой отводил все попытки объятий.

– Какой кошмар! – говорил он потом своему другу Дойчлендеру.

– Это вы про гризеток, Стединк? – отзывался сосед, откладывая ненадолго книгу. – Такова Франция, где не существует женской добродетели, которая не продавалась бы за шесть франков. Зато те из нас, кто любит продажную и дешевую любовь, здесь пресыщаются. Вам, я вижу, она не по нутру?

– Как можно! Эти женщины… они отвратительны, бедны, грязны, возможно, являются переносчиками заразных болезней.

– Вы правы, барон. Хотя, если отмыть, как следует, и приодеть, то и среди них встречаются совсем недурные милашки с очаровательными личиками и фигуркой. Но если вам, мой друг, они так не приятны, обратите внимание на других дам, например, некоторых жен офицеров нашего полка или того, что квартирует по соседству.

– Но как это возможно? – искренне удивился Стединк.

– Возможно, возможно, дорогой Курт. – многозначительно покивал головой Дойчлендер. – Вы же во Франции! – Сосед опять погружался в чтение.

Жизнь для молодого шведа в чужой стране была нелегка. Частая смена дислокации, суровая дисциплина, много изнурительных служебных обязанностей, вечное безденежье и пока что малообещающие виды на будущее.

– Начало всегда трудно – твердил про себя Курт – испытательный срок в военной профессии для человека суров, но ничто в мире не заставит меня свернуть с избранного пути.

В Пфальцбурге помимо шведского полка квартировал и швейцарский. У одного из офицеров соседнего полка, капитана Шнейдера, в городе проживал дядя. Здесь часто устраивались попойки, после которых большинство офицеров отправлялось на улицу в поисках известных любовных утех за шесть франков. Капитан Шнейдер не был исключением. Молодой, статный и богатый швейцарец, не обладал никаким воспитанием и манерами, если только не считать неумеренную тягу к выпивке и плотским утехам. Его громогласный голос перекрывал гул всего застолья, а грубое, будто вытесанное из гранитных альпийских глыб, становилось красным, принимая цвет выпитого вина. Развалившись в кресле, он не стесняясь в выражениях, описывал свои давешние любовные развлечения, напоминавшие самые отвратительные плотские оргии.

– Нет, господа, какая у нее была задница!

– А что, остальное не заслуживало внимания? – встрял с вопросом сильно выпивший поручик.

– Не знаю. – пожал плечами Шнейдер, – я не успел рассмотреть! – его последние слова потонули в общем хохоте, причем капитан смеялся громче всех.

Сюда Стединк захаживал лишь для того, чтобы дождаться пока веселящаяся компания не завершит свое застолье и не отправиться удовлетворять возбужденную алкоголем похоть, а затем, оставшись в одиночестве, получить возможность подыскать какую-либо книгу в довольно обширной библиотеке престарелого дяди барона Шнейдера.

Но однажды в доме появилась очаровательная женщина. Хрупкая, светловолосая, немного круглолицая, с тонким, прямым носом, нежными будто очерченными губами и глубокими, небесной голубизны глазами.

Шнейдер был явно недоволен ее приездом, потому нехотя буркнул, представляя ее собравшимся:

– Моя супруга, баронесса Агнесс фон Шнейдер.

Несколько молодых офицеров, соскучившихся, как и Стединк, по хорошему женскому обществу, тотчас окружили даму и засыпали ее вопросами. Курт остался наблюдать за ней со стороны. Он искоса любовался изгибом ее шеи, когда она наклонялась к собеседнику, стараясь расслышать правильно вопрос. Иногда раздавался ее серебрящийся, как колокольчик, смех. Один, а может два раза, Курт поймал скользнувший по нему взгляд прекрасной баронессы.

Шнейдер откровенно злился. Она ему мешала. Наконец, он не выдержал:

– Дорогая, прости, но мы вынуждены тебя покинуть. – Подмигнул остальной компании. – Служба-с!

– Да, баронесса, обычно мы проверяем в это время караулы. – Подхватил поручик.

– Ну что ж, господа, – развела руками Агнесс, – раз так положено, я не смею вас задерживать.

– На выход, на выход! – заторопил всех капитан. Офицеры заговорщически переглядываясь покидали дом. Стединк незаметно для всех проскользнул в библиотеку. В полумраке комнаты он с трудом разглядел стройную женскую фигуру, прислонившуюся к оконному стеклу. Голова ее была опущена, а плечи беззвучно вздрагивали. Стараясь не напугать Агнессу, а Курт сразу догадался, что это была она, тихо приблизился к ней и прошептал:

– Мадам фон Шнейдер!

Агнесс резко обернулась и испуганно посмотрела на незнакомого офицера. Ее глаза были полны слез. Агнесс выглядела сейчас так беспомощно, силилась что-то сказать или спросить, но лишь пожимала плечами. Взволнованно, Стединк достал свой большой платок и молча протянул ей. Он кивнула и приняла благодарно. Стараясь более не смущать прекрасную даму, Стединк низко поклонился ей и стремительно вышел из библиотеки, и также быстро покинул дом Шнейдеров.

Ночью, ворочаясь на кровати, он никак не мог уснуть, вспоминая ее тонкий профиль, серебрящийся голос, эти пушистые локоны, чуть приоткрывавшие на одно лишь мгновение очаровательные маленькие ушки, эти чувственные губы, и немного припухшие от слез голубые глаза. Он запомнил эту маленькую слезинку, что повисла на ее ресничке, готовая вот-вот сорваться. Ее тонкие пальчики, которыми баронесса осторожно приняла протянутый ей Куртом платок.

– Агнесс, Агнесс… – Стединк все повторял про себя ее имя, наслаждаясь им, как музыкой.

– Не спиться, мой друг – вдруг вырвал Курта из сладостных грез, трескучий голос соседа по комнате – Дойчлендера.

– Да… – нерешительно ответил Стединк. Прелестная картинка стоявшая перед глазами стремительно таяла.

– Уж не влюбились ли вы, мой дорогой барон? – вопрос соседа прозвучал слегка насмешливо.

– С чего вы взяли, Дойчлендер? – несколько недовольным тоном отозвался Курт.

– Не сердитесь, дружище, – примиряющее сказал сосед, – у меня и в мыслях не было ни малейшего желания обидеть вас, а уж оскорбить, упаси Бог. Просто я подумал, что вряд ли офицер и дворянин, обладающий таким тонким и таким чувственным вкусом, как у вас, будет страдать бессонницей, обдумывая предстоящий завтра маневр с вверенной ему ротой наших славных гвардейцев. Писем вы из дома не получали в последние дни, да и вообще никакой корреспонденции в ваш адрес не было, значит с домашними вашими, слава Богородице, все в порядке. Так расчувствоваться над каким-нибудь прочитанным романом не в ваших правилах, следовательно, у вас, мой друг, появился некий предмет, который заставил вас забыть обо всем, даже о сне. Я не прав, мой дорогой барон?

Стединк поразился проницательности Дойчлендера. Он даже сел на кровати и бросил взгляд на соседа. Тот невозмутимо смотрел на него поверх очков, державшихся на самом кончике его длинного носа.

– Наверно вы правы. – пробормотал смущенно Стединк. – Она само совершенство и… – добавил, – абсолютно несчастна.

– Я даже догадываюсь, о ком идет речь, мой дорогой друг, хотя – заметив предостерегающий жест Курта, – и не собираюсь произносить ее имя вслух. Могу ошибиться. – Добавил улыбаясь. – В одном могу вас заверить. Это в том, что вы целиком можете положиться на меня. Тем более, что моя рота через пару дней выходит в поле, и почти полтора месяца наше с вами скромное жилище в полном вашем распоряжении. А перед моим отъездом я предлагаю совместно навести некий порядок в этом холостяцком приюте – Дойчлендер обвел руками комнату. – Завтра же я приглашу сюда добропорядочную служанку, чтобы она убралась здесь так, как это соответствовало для помещения, где можно принять даму!

– Ах, дорогой Дойчлендер! – У Стединка не было слов. Какой же он умница! А ведь никогда бы раньше Курт так не отозвался о своем соседе. Долговязая фигура немца всегда внушала ему отсутствие каких-либо чувств и абсолютный скептицизм во всем. – Как я вам благодарен!

– Не стоит, мой дорогой барон. Просто эта женщина, – приложил палец к губам, – без имен, действительно несчастна со своим скотиной мужем, и заслуженно достойна такого как вы, Стединк! Так подарите ей немного счастья. И себе тоже. А я… я порадуюсь за вас обоих.

– Дойчлендер… – Курт развел руками. Слов не было.

– И не надо! – ответствовал сосед. – А теперь, когда мы все оговорили, я гашу свечу, завершаю свое полуночное чтение, а вы – страдания. И ложимся спать. С чистой совестью и с самыми благими намерениями. – С этими словами Дойчлендер отложил томик, задул свечу и, повернувшись на бок, погрузился в сон.

Стединку ничего не оставалось делать, как последовать его примеру. Он глубоко вздохнул, закрыл глаза, и стал любоваться прекрасным образом Агнесс. Как все удачно складывалось.

– Спокойной ночи, дорогая Агнесс! – и с этими словами Курт уснул.

За первой встречей, последовала и вторая, затем и третья. Сначала они случайно встретились в городе. Агнесс смущенно потупила глаза, и чуть слышно произнесла:

– Я так благодарна, вам…

– Барон Стединк, Курт Стединк. – он подсказал ей.

– Да, господин барон. – кивнула она. – Мне очень неловко, что … – она с трудом подбирала слова, бедняжка, – что вы застали меня в … в таком состоянии.

– Ну что, баронесса, – Курт старался быть, как можно более учтивым, – я счастлив, что смог хоть чем-то вам помочь в ту минуту. И поверьте, в моем лице вы всегда найдете самого преданного, самого испытанного друга, который никогда, слышите, баронесса, никогда не отвернется от вас. – Но страсть вырвалась наружу и Стединк не мог ее удержать, – вы всегда можете рассчитывать на меня. – Он низко и галантно поклонился ей.

Сквозь все смущение, прекрасные голубые глаза Агнесс смотрели на барона и с удивлением и с обожанием.

– Когда вам было бы удобно, барон, чтоб я вернула вам ваш платок, который пришелся так кстати?

– Какая мелочь, сударыня, я был бы счастлив, если б вы оставили его себе. На память, если вы не сочтете это оскорбительным?

– Я с удовольствием это сделаю! Благодарю вас и прощайте. – В полном смятении быстро проговорила баронесса и, резко повернувшись, устремилась прочь, не в силах больше продолжать разговор. А Стединк остался стоять на месте, ошеломленный, внезапно свалившимся на него счастьем:

– Она взяла платок! На память! Значит она помнит, она думает обо мне! О, какой же я счастливец.

Их встречи становились все чаще и чаще. Барон все также посещал дом Шнейдеров, тяготясь шумным присутствием остальных офицеров, в особенности мужа Агнесс, а потом, когда все отправлялись на поиски ночных приключений, он так же, как и в первый раз незаметно для других проникал в библиотеку, и наслаждался беседой со своей обожаемой баронессой. О чем они только не говорили: философия, естествознание, литература, поэзия. Курт поражался обширности кругозора и начитанности своей собеседницы. Они говорили и говорили без умолка. Но это были лишь слова, которые произносили их губы, а глаза… глаза говорили другое:

– Я люблю вас, Агнесс.

– И я люблю вас, Курт.

– Боже, какое страдание видеть вас здесь, в присутствии вашего мужа!

– И я ужасно тягощусь им, но поверьте мне так хорошо с вами, когда мы вдвоем.

– И я счастлив! Я люблю вас, Агнесс!

– И я люблю вас, Курт!

Стединк понимал, что свидания в доме Шнейдеров, не могут происходить бесконечно, в конце-концов, их заметят, и это бросит тень подозрения на нее. Один раз, хозяин дома, дядя того самого капитана Шнейдера, мужа Агнесс, вошел в библиотеку, когда они находились там наедине. Правда, старик лишь прошамкал: