Текст книги "Шведская сказка"

Автор книги: Алексей Шкваров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 37 страниц)

– Неужто повезло? Ведь сам король настаивал на убийстве изменника. Охрана? Плевать! Десяток казаков не преграда для моих головорезов. Что им эти дикари в мохнатых шапках. Будем следовать за ними на расстоянии, а как начнет темнеть – атакуем. А Хийтола? – вдруг пронзило капитана. – Если что-то сорвется, то мы будем вынуждены уходить назад. И моя цель останется недосягаемой. А что может сорваться? – Иоганн беседовал сам с собой почти вслух. Солдаты внимательно за ним наблюдали. Одному несчастному Левингу было не до чего. Он никак не мог прийти в себя.

– Сорваться может все что угодно! – сам себе отвечал Гусман. – Что делать? – Он даже обхватил голову и раскачивался, не решаясь еще на что-то. В нем сейчас боролось чувства долга, обещание, данное королю, и собственная корысть. Он шел сюда, в русские пределы, с одной целью – найти девушку, эту Хельгу Вальк и узнать у нее, любым способом, кто убил Карла. Спренгпортен – это королевская цель, и он пообещал его Густаву, особо не надеясь разыскать изменника. И надо ж было им повстречаться!

– Сделаем так! – капитан, наконец, решил для себя. – Подкрадемся, обстреляем и уходим. Пусть ищут того, кто стрелял по генералу из леса. Никакой атаки, никакого лишнего шума! Одиночный выстрел, ну, два, на всякий случай, и прочь. Zum Teufel! – последник слова он произнес вслух.

Солдаты обернулись.

– Юханссон! – подозвал он капрала, выделявшегося среди всех шведов огромным ростом и могучей фигурой. Ружье в его руках смотрелось игрушкой.

– Да, господин капитан! – Капрал выпрямился во весь рост.

– Кто из наших людей лучше всех стреляет?

– Да все, господин капитан! – ухмыльнулся Юханссон, переминаясь с ноги на ногу.

– Мне не нужны все! – строго произнес Гусман, посмотрев в глаза капралу так, что ухмылка вмиг слетела с его лица. – Мне нужно двое!

– Тогда я и… – капрал прищурился разглядывая своих солдат, – и… Нутсон.

– Хорошо! Слушай меня внимательно. Ты должен исполнить все именно так, как я сейчас тебе объясню. Берешь всех людей, и следуете за тем генералом, что мы встретили на дороге. Подкрадываетесь к его отряду. Но не близко! Ты и Нутсон приближаетесь на расстояние выстрела. Только ты и Нутсон! Остальные ждут. – повторил капитан, – Тщательно прицеливаетесь и стреляете по одному разу в генерала. И тотчас уходите. Стреляете только вы, и только по одному выстрелу! Тебе ясно? Повтори.

Юханссон пожал плечами и повторил:

– Я и Нутсон стреляем по одному разу в генерала и уходим. – не удержался и добавил, презрительно хмыкнув, – мы что с ними со всеми не справимся, господин капитан?

– Я для чего заставил тебя повторить? – прошипел Гусман. – Для того, дубина, чтобы ты усвоил отданный тебе приказ! Если б мне надо было их атаковать, я бы так и распорядился. Остолоп! Попробуй, мне что-нибудь перепутать! Два выстрела, и вы возвращаетесь немедленно. Со мной останется фенрик Левинг. Я буду ждать вас здесь. Все понял? Или еще раз повторить?

– Понял! – буркнул капрал, глядя уже в землю.

– Тогда почему ты еще здесь? – Гусман повысил голос. Юханссон повернулся и стремительно, что так не вязалось с его мощной фигурой, отошел к остальным. Что-то сказал им вполголоса и солдаты тут же поднялись с земли, забрались в седла и через мгновение на полянке остались лишь Гусман и прапорщик ждать их возвращения.

Странная встреча на лесной дороге посеяла какое-то беспокойство у Митрия. Кисилев сейчас ехал во главе их маленького отряда, охранявшего Спренгпортена. Сам генерал, развалившись в повозке, мирно подремывал, убаюканный дорогой.

– Странные рекруты. – думал про себя Кисилев, – и все как на подбор немые…

Он слегка поддал пятками коню, догоняя проводника карела, что ехал в пяти шагах впереди:

– А скажи, много ли у вас в деревнях местных глухих да немых? – задал проводнику мучавший казака вопрос.

Карел пожал плечами и не ответил.

– Чего молчишь-то? Или тоже немой?

Карел посмотрел на казака и снова пожал плечами, но произнес:

– Думаю!

– А! – понимающе кивнул Митрий, – И долго думать-то будешь?

– Мало!

– Что мало? Думать будешь мало?

Карел опять посмотрел на казака и ответил:

– Я, говорю, мало таких. Я встречал одного, может двоих.

– А тут сразу с десяток! Видел? На дороге-то?

– Видел. – согласился карел.

– Ну и что скажешь? – Митрий уже начал горячиться от неторопливости собеседника.

– Странно это!

– А чего молчал тогда? – уже совсем разошелся казак.

Карел лишь пожал опять плечами:

– Не спрашивали.

– Эх! – Кисилев хотел было огреть его плетью, да передумал, развернул коня и поскакал назад, к своим.

– Казаки! – подозвал он к себе. – Сдается мне, что те, ну на дороге коих встретили, совсем такие какие-то, ну, не наши, что ли, не русские.

– И мне не пондравились! – поддакнул уже степенный, пожилой казак Авдей с густой окладистой бородой.

– Рожи больно варначьи! – согласились остальные.

– Не те ли самые, ну, оборотни?

– Да в мундирах оне вроде в солдатских, аль драгунских? – засомневался кто-то.

– Давайте так, казаки. – решил Митрий, – ты, Авдей, ты, Степан – молодому безбородому казаку, – и ты, Игнат, – третьему, рыжебородому, – здесь останетесь, токмо совсем рядышком с повозкой поезжайте. И по сторонам, по сторонам, зыркайте. Сдается мне, нападут они на нас. А мы отстанем сейчас, вон ту – показал, – сопочку обойдем, и лесом. Если что, им деваться некуда.

– А ежели показалось? – спросил Емельян Сорокин. Ох и ленив же был казак!

– А ежели показалось, то и проверим, чтобы не казалось! – строго ответил ему Кисилев. – За мной, братцы.

Посчитав, что они уже почти нагнали Спренгпортена, Юханссон приказал остановиться. Лес здесь был густой, удобно спрятаться было. Дорога уходила как бы право, огибая высокую сопку.

– Там за сопкой и встретим их. – решил капрал. Мы с Нутсоном далее пойдем, – сказал с коня слезая, – а вы здесь оставайтесь. Ждите! – ружье снял с плеча, зарядил тщательно. Нутсон сделал тоже самое. – Пошли.

– Шестеро их! И с лошадьми! Сидят, разговаривают тихо. – шепнул Андрейка, казачок юный. Змейкой сползал, тихохонько, да все проведал. Выследили таки. – Двое еще было. Один здоровенный такой. Но те пешими пошли. И с ружьями.

– Не наши? – спросил Митрий.

– Нет! – замотал головой. – Точно, не наши. Говорят совсем по-другому.

– Может карелы? – на всякий случай спросил есаул молодой.

– Нет! Я хоть и не понимаю говор ихний, но слышал-то часто. Так что отличить могу. – уверенно отвечал Андрейка.

– По любому – не немые! – рассудил Митрий. – А те двое, видно поохотиться пошли за генералом нашим. Эх, спешить надо. Так, Сорокин, ты у нас самый ленивый…

– Это че ж так-то? – возмутился казак.

– Не перечь! – оборвал его Кисилев. Даром, что молод, но самим атаманом в есаулы поставлен. – Лошадей сбатуешь, и здеся сиди. Ежели что на подмогу пойдешь. Шестеро нас, и тех шестеро, да двое в пути. Берем первых, кого режем, кого в плен… ну, как получиться. Жалеть их особо неча! И пулей за остальными.

Не успели даже опомниться шведы, уж на что сами не промах были. Сколько солдат караульных врасплох взяли, а тут на тебе… Который с края сидел, вдруг беззвучно фонтан крови из горла выдал. Остальные так ничего и не поняли. Одна тень мелькнула перед ними, другая, третья – только хищный блеск клинков перед смертью запомнился. Удар вперед, сабля перехватывается и не глядя назад. И снова в мягкое, да с хрустом. И тишина. Кони, как стояли молча, траву пожевывая, так и продолжали свое дело делать. Лишь глазами красивыми покосились. Видать привычные к кровушке.

– Всех? – прошептал Митрий.

– Всех! – кивнули казаки.

– Айда за другими! – и вьюном, змейкой-ящерицей исчез тут же за березками-елками.

Юханссон выбрался на верхушку сопки, за деревьями спрятался. Дорога, как на ладони была.

– Вовремя пришли! – подумал, увидев, как из-за поворота, всадник показался. – Это проводник, – догадался капрал. За карелом повозка ехала, с ней вровень трое казаков. И всё! А где ж остальные? Их же вроде с десяток было? – Беспокойно посмотрел по сторонам. – Не видать нигде? А Нутсон? Тоже не видно.

Стал прицеливаться.

– Черт! Неудобно. Казаки мешают. – выжидал, выгадывал, только поймал на мушку, сразу рванул курок, выстрел грянул, и глаза, как огнем ожгло. Выронил ружье Юханссон, за лицо схватился. Боль адская, сам чувствует, что кровью заливается. Развернулся, и вновь ожгло лицо. Только теперь рукам досталось. С трудом глаза открыть попытался, один вовсе словно вытек, а другим, сквозь пелену красную, мальчишку увидел, что плеткой его охаживает. Заревел от ярости и боли метнулся на гадёныша медведем, да не тут-то было, равновесие потерял внезапно и рухнул лицом вниз. А тут и в голове капральской словно разорвалось что-то.

Кисилев первый подобрался к Юханссону, видел, как осматривается, как к стрельбе готовится.

– Ох и здоров! – поразился есаул, видя мощную спину и широченные плечи капрала. – И не дотянуться ничем до него. Ростом не вышел. – Вдруг осенило. – А нагайка? – И хлестанул что было мочи. Концом в самый раз по глазам пришлось. Правда, успел таки выстрелить швед. А после заревел, ружье отшвырнул от боли дикой, за глаза схватился, обернулся и на Митьку. Есаул увернулся, да под шаг вражий ногу выставил, а как рухнул тот, так и по затылку его, рукоятью свинцовой. То-то затих сразу. Тут и остальные подоспели.

– Вяжите. Живой вроде! – приказал, а голоса почти нет. Охрип враз. Казаки быстро спеленали бугая ремнями сыромятными. На спину перевернули. Послушали – точно дышит.

– А глаз-то один, ты ему, есаул, точно выбил. – заметил кто-то.

– Я так разумею, что ему и второй скоро не понадобиться. – прохрипел с трудом Митрий. – А что с другим?

– Готов! Пискнуть не успел. Его Архип ножичком. По горлу.

– Ну волоките, этого бугая к генералу. Допрос учиним.

Повезло Иону Хадссону. И надо ж случиться, что живот прихватило. Вот тебе и судьба солдатская. Назад из малинника густого вылез, ан в живых никого. Все порезаны! И ведь ни звука не издали. Перекрестился солдат мелко-мелко, огляделся по сторонам – ни души. Кто порешил всех шведов? Видать, казаки! И правду деды говорили, что страшней их нет. А наши-то насмехались… вот и поплатились. Присел Ион на корточки, к земле поближе, оглядывался непрестанно. Нет! Знамо. вперед пошли, за Юханссоном и Нутссоном. Лошади свидетелями безмолвными все также молча пощипывали травку, изредка потряхивая гривами, гнус надоевший отгоняя. Хадссон отвязал своего потихоньку, озираясь в седло поднялся и прижавшись к конской гриве, слегка поддал – Давай мол, уносим ноги!

Лишь на дорогу выбравшись, дал себе волю и шпорами так всадил, что конь аж присел задними ногами на мгновение от боли, а после выпрыгнул сразу в галоп.

– Быстрей! Быстрей! – гнал Хадссон коня изо всех сил прочь.

Гусман поднялся встревожено, услышав отчаянный топот копыт по дороге. Еще минута и на поляну вылетел взмыленный конь с седоком. Хадссон кулем свалился с лошади и рухнул в ноги Гусману:

– Всех! Всех перерезали! Обошли нас и, как котят слепых… – едва выговаривая слова, мотал головой иступленно.

– Кто? – Гусман за грудки поднял солдата с земли и потряс.

– Казаки! Кому ж еще! – тяжело дыша отвечал Хадссон.

– А Юханссон?

– Не знаю! – мотнул головой драгун. – Нам было приказано остаться. Капрал вдвоем вперед ушли. А мы остались. – подумав, добавил, – все… там… зарезанные… лежат… – взгляд у солдата был полубезумен.

– Почему ты живой? – продолжал допрос капитан.

– Х-хы! – осклабился Хадссон, – живот схватило… в кусты ушел… расселся… потом назад вылез и… никого живого… – руками развел, – а я вот…

– И ты ни звука не слышал?

– Х-хы! – идиотничал солдат, – нет… птички только пели…

Капитан с размаху ударил драгуна по лицу. Тот покатился по земле, потом стал подниматься, утирая кровь с губы. Но взгляд уже был осмысленный.

Все это время Левинг испуганно переводил взор с одного на другого. Он ничего еще не понял. Как, солдат сказал, что все драгуны погибли? Не может быть! По-мнению Левинга, страшнее этих головорезов из шведского полка, еще не родились люди.

– Verflucht! – Выругался Гусман. Срывалось все! Эти проклятые казаки спутали все его планы. И надо ж было встретить этого чертова Спренгпортена на пути. Теперь придется возвращаться. Возможно, русские перебили не всех его солдат, возможно, кто-то из них взят в плен. Значит, будет погоня. Мешкать нельзя!

– Быстро по коням! – скомандовал капитан. – Левинг!

– Да, господин капитан, – отвечал прапорщик, он никак не мог подняться в седло – в стременах запутался.

Гусман подъехал к нему вплотную, поднял за шкирку, как провинившегося щенка и швырнул в седло. Тот пробормотал какие-то слова благодарности.

– Левинг! Ищите дорогу назад, в шведские пределы, и как можно поукромистее. Нам нужно спешить. – поморщился капитан.

– А Хийтола? – недоумевал фенрик, – А как же …?

– Некогда объяснять! Вырвемся, тогда все расскажу. Быстрее, Левинг, наши планы изменились. Нужно уносить ноги поживее…. – Уже сам Гусман стал внимательно осматриваться по сторонам. Ожидать нападения казаков можно было ежеминутно.

– А правда, что сказал, Хадссон, что все наши люди… – Левинг недоговорил, Гусман вспылил:

– К черту людей, Левинг! – заорал капитан, – Я же сказал – они сдохли. Если и вы хотите сдохнуть вместе с ними, то милости прошу, туда – он показал рукой направление, откуда прискакал взмыленный солдат, единственный оставшийся в живых. – Ведите же нас прочь!

Левинг кивнул, и торопливо подобрав поводья, стал уводить шведов в глубь леса.

Выстрелить-то успел Юханссон. Хоть и славный был он стрелок, да дрогнула рука, толстое пузо Спренгпортена все время пряталось между казачьими чекменями, от того попал швед не в генерала, а в бородатого казака Авдея. Только и этого видеть уже не мог Юханссон. Ослепленный, оглушенный и по рукам-ногам связанный, капрал только-только начинал в себя приходить. Один глаз так и вытек, а второй, кровью залитый, Юханссон старался приоткрыть. Не получалось, ссохлись веки. Чувствовал, что волокли его куда-то вниз несколько человек, Чей-то голос громкий над ним раздавался. Спросили по-шведски. Кто-то воды в лицо плеснул, протер лицо тряпкой, глаз приоткрылся и увидел капрал Юханссон того самого генерала Спренгпортена, коего поручалось ему убить и в которого целил.

– Ты кто таков? – грозно спросил его генерал, для убедительности ткнув сапогом.

– А, все равно конец, – подумал Юханссон безразлично, и попросил спекшимися губами. – Пить дайте!

Кто-то из казаков, не дожидаясь разрешения генерала, прислонил ко рту пленного флягу с водой. Вода была теплая и с каким-то странным привкусом, но капрал с жадностью напился.

– Спасибо! – кивнул он в знак благодарности напоившему его.

– Что вы еще поите эту скотину? – возмущался Спренгпортен. – Он только что покушался на мою особу и ранил вашего товарища!

Казаки плечами пожали недоуменно:

– Что такого?

– Он будет вздернут! Какая ему разница? – непонимал генерал.

– Даже ежели и вздернем, как ваше превосходительство изволит приказать, так все равно, по-людски вздернем. Хоша они и как звери-оборотни с нашими солдатами поступали, но мы-то христьяне. Вешать, но по-людски. – разъяснить пытались.

Спренгпортен не слушал, снова пнул раненого шведа:

– Ты кто?

– Капрал Юханссон, королевский драгунский полк. – медленно ответил пленный. Запираться не было никакого смысла. Они пролили много крови, теперь пришел его черед отвечать за содеянное.

– Отчего в русской форме? – вопрос был глупый, и так понятно.

– Маскарад. – Поморщился капрал.

– Это все выдумки вашего сумасшедшего короля! – генерал не удержался от восклицания.

– Он был и вашим королем! – дерзко ответил Юханссон.

– Сколько вас было? – не обратил внимание Спренгпортен.

– А скольких вы убили? – спросил капрал.

– Он спрашивает скольких вам удалось убить? – генерал повернулся к Кисилеву. Казак подумал. Позагибал пальцы:

– С этим семеро будет!

Спренгпортен перевел пленному. Тот кивнул:

– Значит, трое осталось. Капитан Гусман, фенрик Левинг и один из солдат. Не знаю, который из наших спасся. – Капрал опустил на грудь окровавленную голову. Потом резко поднял и спросил Спренгпортена:

– Господин генерал, вы меня повесите?

– А ты что думал? Ты покушался на особу, облеченную высочайшим доверием самой императрицы России! – Спренгпортен гордо вздернул мясистый подбородок. И казакам, – вздернуть!

– Один вопрос! – с трудом пошевелился пленный капрал.

– Ну что еще тебе? – недовольно откликнулся генерал, – и так столько времени из-за вас потеряли.

– Кто меня свалил? Дайте взглянуть перед смертью! Подивиться. – неожиданно попросил некогда могучий швед.

Велико же было его удивление, когда вперед вышел подросток, мальчишка можно сказать.

– И чем же это он меня…? – почти прошептал Юханссон. Спренгпортен расслышал последние слова капрала, усмехнулся и перевел Кисилеву:

– Покажи ему есаул, чем ты его так попотчевал. В изумлении оный прибывает.

– Да я и сам удивляюсь, как уж сподобился бугая завалить. – Честно признался Митрий, – А угостил-то вот ентой, нагаечкой. Мне ее сам Григорий Андреевич Дьячкин подарил. И на хвосте свинец, и в рукояти. Сперва хлестанул, опосля огрел.

Ничего не сказал Юханссон, но все понял. Головой лишь качал пораженно, когда волокли его казаки к сосне подходяшей. Петлю быстро сладили:

– Ты веревку-то покрепче взял-то? – один другого тихо спросил, – не ровен час оборвет, вона боров какой здоровый.

– Не боись, – отвечал второй казак, – крепка веревка. Сдюжит!

Вчетвером подняли наконь, лошадь под уздцы подвели к петле веревочной, просунули в нее голову приговоренного:

– С Богом, родимай! – и хлестнули коня по крупу. Затрешал сук сосновый, согнулся под тяжестью. Но сдюжили и сук и веревка. Юханссон подергался немного в последних судорогах, и все. Казаки папахи сняли, перекрестились:

– Прости его душу Господи! – Опять на головы нахлобучили и по коням.

– Надобно остальных бы сыскать… ваше превосходительство! – Кисилев напомнил Спренгпортену. – неровен час уйдут. Ищи потом ветра в поле.

Генерал отмахнулся от казака:

– Не наша забота! Пускай другие ищут. Вам приказано меня охранять – вот и сполняйте!

– Так ведь самые, что ни на есть, главные тати остались! – возражал Митрий.

– Сказано – не наше то дело! – возвысил голос Спренгпортен, в повозку забираясь. Но смягчился, дошло, что казаки его от смерти спасли только что, добавил, – Войне – конец скоро! Зря, что ли я ездил туда?

Казак плечами пожал – мол, мне-то почем знать.

– То-то! – генерал тяжело плюхнулся на сиденье, подушками выложенное. Повозка скрипнула жалобно. – Не зря! Давай, трогай.

Покачал головой казак, молча к своим пошел. Авдея легко ранило – в левое предплечье. Товарищи уже перевязали его и он, бережно придерживая покалеченную руку, поднимался в седло.

– Как? – спросил Кисилев, кивнув на перевязь.

– Да, мясо зацепило. – морщась ответил Авдей, – Пустяшно, заживет, как на собаке. Хорошо, не справа попал в меня, ирод.

– Тогда, давай за мной, братцы. – Митрий легко взлетел на коня, рукой махнул. – Пошли вперед!

– А энти? Шведы, что остались? Искать не будем? – окликнули его казаки.

– Эх! – сказал только, головой мотнул, и поскакал к проводнику.

Глава 11. Аресты.

«Кто мерзок, мерзостью змеиной обладает»

Рудаки

Гусман гнал лошадей без остановки. Он не чувствовал усталости и не обращал внимание на плачевное состояние своих спутников, особенно Левинга. Капитана насквозь прожигала досада и бешенство. Всё провалилось в тартарары. Все его планы мщения. Мало того, что отряд уничтожен, а Спренгпортен жив, так и девчонка, фон Вальк, осталась недоступной. Одна эта мысль приводила Гусмана в неописуемую ярость.

Маленький отряд, с ног до головы заляпанный грязью, на хрипящих от усталости загнанных лошадях, стремительно проскочил шведские передовые посты. Солдаты хватались за оружие, выскакивали на дорогу, но было уже поздно. Всадники удалялись, и топот их копыт стихал в лесной глуши.

Короля уже не было. Герцог Карл Зюдерманландский лениво и вальяжно выслушал Гусмана.

– Выходит, вы не справились с поручением моего царственного брата? – уловив суть доклада капитана, с легкой насмешкой проронил герцог. Возразить особо было нечего, и Гусман лишь до боли стиснул зубы. К досаде теперь добавлялась и обида. – А король так хорошо о вас отзывался… – подавляя легкую зевоту, добавил Карл. Его высочеству наскучила война, благодаря которой предстояло прозябать в этой финской глуши. Шведский флот, коим официально командовал герцог, был надежно закупорен русскими в гавани Свеаборга. Мало того, удалившись в метрополию, Густав возложил всю полноту ответственности за финляндские дела на брата.

– Хорош братец, – думал про себя герцог, – заварил кашу, устроил представление, и сбежал. А мне расхлебывать. – Самонадеянность, фантазии и самокрасование царственного брата все больше и больше раздражали Карла. – Что делать мне с этим капитаном? Очередной любимчик Густава? – рассматривал герцог заляпанную дорожной грязью фигуру капитана лейб-драгун. – А, отправлю ка его к Мейерфельдту.

– Вот что, капитан. – Карл слегка выпрямился в кресле, принимая более величественную позу, – я даю вам и вашим людям, что так счастливо спаслись от русских, – не удержался от иронии герцог, а Гусман лишь скрипнул зубами, – две недели отдыха. Можете провести их здесь, в Гельсингфорсе. Приведите хотя бы себя в порядок. – Карл еще раз с брезгливостью покосился на испачканный с ног до головы наряд капитана. – После отправляйтесь в ставку, в Ловизу. Там, генерал-лейтенант Мейерфельдт найдет вам применение. Идите, не смею задерживать вас более. – герцог слегка шевельнул рукой. Нестерпимо блеснули алмазы перстней.

Гусман низко склонился, и, не произнося ни слова, молча покинул апартаменты Карла Зюдерманландского, погрузившегося в собственные безрадостные мысли:

– Сперва мой царственный брат предлагал мне корону Курляндии, уверяя, что местное дворянство только и мечтает об этом, затем свои же шведские офицеры предложили мне корону Финляндии, явно не посоветовавшись с моим братом… И теперь я торчу здесь и должен пожинать плоды его предприятий… А почему никто не предложит мне корону Швеции? – мелькнула мысль. Но Карл сразу отогнал ее. Надолго ли…

В первый день Гусман начал медленное погружение в пучину пьяного угара. Сперва, алкоголь никак не мог справиться с воспаленным сознанием капитана, и он сидел в портовом кабаке, поглощая кружку за кружкой обжигающей жидкости, оставаясь трезвым. Вид у него был такой устрашающий, что к нему не смела приближаться ни одна живая душа. Лишь кабатчик, опасливо поглядывая на необычного посетителя, подносил ему полные бутылки, даже не стремясь убрать со стола опорожненную посуду. К еде Гусман не притрагивался.

Левинг с Хадсоном уселись подальше от своего капитана и принялись незамедлительно поглощать пищу, запивая ее изрядным количеством спиртного. Фенрик быстро охмелел, его вдруг прорвало, и он стал изливать душу собутыльнику. Левинга трясло в рыданьях, он стремился упасть на грудь Хадсону, но тот, привычный к солдатским застольям, спокойно отодвигал его в сторону, не прекращая основного занятия – набить, как следует брюхо и как следует выпить. Испуг от случившегося с его товарищами давно прошел, и теперь очерствевшее сердце солдата было далеко от сочувствия юноше. Окруженный с юношеских лет однообразной замкнутостью не только казармы, но и всего армейского быта, всю жизнь, общаясь лишь с себе подобными, его человеческие чувства давно притупились и огрубели. Пережитое, лишь подстегивало желание пользоваться сиюминутными благами жизни, оставаясь безразличным к окружающему. Точно также он поглощал пищу, пил водку вместе со своими товарищами, когда они были еще живы, даже не вымыв испачканные в крови только что вырезанного или казненного по приказанию капитана русского караула. И лишь насытившись, он обращал внимания на запекшуюся чужую кровь. Он мог сполоснуть руки в лесном ручье, отодрав грязь мелким песком, а после спокойно усесться на берегу и выковыривать ножом из под ногтей чужую кровь. Но, главное было сперва насытиться. Вот и сейчас, набив, как следует брюхо, он краем глаза покосился на остекленевшего Гусмана, и поняв, что в ближайшие часы, а скорее дни, он не потребуется своему начальству, спокойно вытер об мундир руки, легко подхватил уже расплывшегося по столу и что-то бормочущего, всхлипывающего Левинга, перебросил его через плечо и, показав кивком хозяину кабака на Гусмана – мол, расчет с него получишь, шагнул прочь.

Капитаном, наконец, овладело отупение. Мозг просто отделился от тела и перестал существовать. Видимо, это стало заметно окружающим, и скоро вокруг Гусмана веселилась какая-то компания, а две шлюхи обнимали его и громко хохотали. Капитан смеялся вместе со всеми, перестав совсем что-либо соображать. Все стало обрывисто, смутно и расплывчато. Иногда он обнаруживал себя на кровати, хотя груду тюфяков трудно было назвать этим словом, в какой-то комнате, насквозь провонявшей рыбой, и этот запах, казалось пронизывал его до костей, но Гусману было безразлично. Он не видел лиц, вместо них обнаженные женские груди, принимавшие необъятные размеры, чьи-то волосы опутывали его, голоса роились в голове, он сам выкрикивал что-то, порывался встать, но его опять увлекали за собой на ложе. Потом он опять оказывался в кабаке, за столом, опять что-то пил, и даже чем-то закусывал. Потом снова эта ужасная комната, женщины без лиц, неудержимая похоть, выплескивающаяся в чьё-то женское лоно, чьи-то стенанья и конвульсии под тяжестью его тела, его собственные судорожные движения, вездесущее зловоние рыбы и так до бесконечности.

Капитан не знал, сколько прошло дней, когда, наконец, он очнулся. В помещении было темно, но нестерпимо воняло, что отозвалось тут же спазмами желудка. Едва сдерживая рвоту, Гусман пошарил по сторонам, обнаружил рядом с собой еще какие-то студенистые обнаженные тела, судя по формам – женские, и резко рванулся прочь из этого вертепа, наступая на тех, кто был рядом. Они заворочались, что-то возмущенно забормотали, но ему было все равно. Главное, в темноте добраться до стены и найти выход. Нащупав дверь, капитан изо всех сил толкнул ее и выпал на улицу. Не поднимаясь с колен, он опорожнил свой желудок. Его рвало долго и мучительно больно. Слезы застилали глаза и казалось все кишки вывернулись наружу, но не избавили от ощущения, что они были набиты толченным стеклом. Нестерпимая резь закручивала тело в спираль.

Наконец, ему немного полегчало, и свежий воздух прорвался в легкие, вытесняя из них вонь притона, где он находился последние дни. Шатаясь, капитан поднялся и оперся о стену. Была ночь, и ярко светившая луна указала ему единственно правильный путь – туда, к морю, где пролегла по воде серебристая дорожка. На дрожащих ногах, и держась за выскакивавшее из груди сердце, Гусман добрался до берега и вновь опустился на колени, опустив голову в холодную воду. Он попытался глотнуть ее, но горькая соль лишь вызвала новые приступы рвоты. Все же вода освежала. Он лег на живот, прямо на мокрый песок, вытянув тело вдоль берега, изредка плеща на голову и лицо морскую воду. Нужно было дождаться утра и не умереть, несмотря на те предсмертные ощущения, что иногда накатывали на него. Нестерпимо хотелось пить, словно внутри бушевал пожар. Но он уже остерегался глотать воду, ибо одно лишь воспоминание о рвотных судорогах, приводило в ужас. Он ничего практически не помнил, что с ним происходило, но он вдруг вспомнил главное, ради чего стоило жить – это была месть.

С первыми лучами безрадостного осеннего солнца капитан встал. Весь мундир на нем был расстегнут, безнадежно испачкан, и пах так, что его чуть было снова не вывернуло. Шпаги не было, впрочем, как и отсутствовало содержимое всех карманов. Дрожа от утреннего холода, или от омерзения, не понятно от чего больше, капитан, как мог, застегнул оставшиеся пуговицы и поднял воротник мундира. Он огляделся и понял, что находящиеся неподалеку каменные сараи, в одном из которых, видимо, находился и он, пристроены к тому самому кабаку, где все и начиналось.

Ввалившись внутрь, капитан тяжелым взглядом обвел помещение. Пара-тройка загулявших посетителей спала прямо на столах, еще кто-то, не различимый в темноте, тянул гнусаво какую-то пьяную песню. Из-за стойки на Гусмана испуганно глядел кабатчик. Капитан направился прямо к нему.

– Мне нужна моя шпага, ванна с горячей водой, выстиранный и починенный мундир, смена приличного белья и чистая комната. – прохрипел Гусман, не узнав собственный голос.

– Но, господин офицер… – неуверенно начал кабатчик, виновато отводя глаза в сторону.

– Когда я получу все требуемое, ты получишь деньги! – не допускающим возражения тоном произнес капитан. И усмехнулся недобро, – я, думаю, что неплохо тебе платил все это время. Сколько я здесь пробыл? Отвечай! – и грязная когтистая рука Гусмана потянулась к горлу кабатчика. Тот отшатнулся, как ужаленный:

– Неделю, господин офицер. Все будет исполнено, как вы пожелаете. – Гусман убрал свою страшную длань.

– Вот так-то лучше. – капитан устало облокотился на стойку. – Все эти дни мной кто-нибудь интересовался? – Он вдруг вспомнил о Левинге и Хадсоне.

– Да, господин капитан. (О, скотина, ты даже помнишь мой чин – подумал про себя Гусман.) Заходил почти каждый день молодой фенрик. Чаще один, а иногда с солдатом. – торопливо рассказывал кабатчик.

– Вот, видишь, – с трудом ворочая языком, сказал Гусман. – меня ищут и ждут. Это на тот случай, если ты захочешь меня обмануть. Дай напиться! – протянул опять руку.

– Вот квас, господин капитан! – хозяин, не мешкая, протянул ему кувшин.

Гусман жадно пил, заливая пожар, бушевавший внутри. Выпив один кувшин, он поставил его на замызганный прилавок и знаком показал – еще! Кабатчик немедленно подал.

– Я все сохранил, господин капитан, – уже шептал он услужливо, – и вашу шпагу, и вот это, – он протянул бумагу. Капитан скосил глаза, не отрываясь от кувшина. Это был личный королевский указ, с которым Гусман отправлялся к русским. Поставив посудину, он отдышался и посмотрел в глаза хозяину:

– Пусть побудет у тебя. Отдашь, когда я приведу себя в порядок.

– Все будет исполнено! – Кабатчик поклонился, – пожалуйте за мной, – он показал на дверь, ведущую во внутренние помещения.

Два дня Гусман мучительно боролся с похмельем. Он практически не вылезал из ванны, заставляя постоянно менять ему воду, стараясь избавиться от омерзительного запаха, который проник во все поры его кожи. Наконец, ему показалось, что он отмылся, и облаченный в простое холщовое, но чистое белье, он рухнул в кровать, застеленную такими же холщовыми простынями и закутавшись в теплое одеяло, измученно заснул. Капитан проспал почти сутки, и проснувшись обнаружил рядом с кроватью свой вычищенный мундир с пришитыми пуговицами, здесь же лежала его шпага. Он придирчиво обнюхал одежду, но она излучала запах свежести и чуть-чуть мыла. Когда Гусман облачился, дверь чуть скрипнула, и в комнату просунулась голова хозяина: