Текст книги "Шведская сказка"

Автор книги: Алексей Шкваров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 37 страниц)

Создавались новые полки, назначали их командирами разных офицеров. Многих и пороха не нюхавших, не ведавших заветов и инструкций полковничьих, зато по протекции столичной. Про воровство сказано и написано многое. Жалование восемьсот рублей, а доходу чистого двадцать тысяч. Откуда? Да все оттуда! Из казны, да с солдатушек в наем отданных. Чуть только выпадет мирная передышка, как расцветает воровство махровое. Это на полях сражений воровать сложно. Каждый день почитай убить могут. Пуля-то она не выбирает – солдат аль офицер. Да и с другой стороны опасно… не накормишь солдат, припасов не подвезешь вовремя, чем воевать-то будут? Может и конфузия получиться… Там и суд военный, скорый. А на стоянке мирной, в тишине обывательской, грех, не украсть-то, если совести нет. Да и не судят за то строго. Вон сама императрица, сказывают, на чью-то челобитную о вспоможении офицеру по бедности, хмыкнула:

– Он сам виноват! Сколь долго полком командовал. А мы ведь не воюем ныне.

Как поступил Веселов в тот полк карабинерный, что на Украине образован был, так все своими глазами и увидел. Это тебе не при Александре Васильевиче служить, где каждая копейка в артель полковую шла, сады разводили в Ладоге, конюшни и школы строили. Здесь все по-другому.

Командир полковой, из настоящих столбовых, жил по-барски. Выезд у него, что у князька германского. Как начнет переезжать из деревни в деревню, от одного помещика к другому, так на версту поезд растянется – кареты, подводы с оркестром, с песенниками, да с припасами. Любил пожить на широкую ногу. Одних денщиков – человек тридцать. И чуть что не так – на правеж. Палача держал для этих дел. Ох, и лют же был мужик. Под стать хозяину. Язык не поворачивается командиром назвать. Из рязанских дворян – Трубицын его фамилия была. Сам роста не высокого, тучной, голова лысая, как кувшин, глазки голубоватые мелковаты, смотрят на человека, и как бы не видят его. Челюсть скошенная, а губки всегда поджаты презрительно. Пальцы толстые короткие, как обрубки, все в перстнях, каменьями сверкают.

– У Суворова, говоришь, служил, капитан? – чуть шевельнул губами полковник. Лицо одутловатое, с мешками под глазами ничего не выражало. Взгляд лишь скользнул лениво по офицеру.

– Так точно, господин полковник! – Веселов стоял на вытяжку. Представляться приехал в имение, где гостил ныне Трубицын. Еле разыскал. Полковник потянулся за бокалом с шампанским. Пил жадно, с похмелья видно. Допив, поморщился:

– Нагрелось уже. Эй! – позвал, головы не поворачивая. Тут же денщик выскользнул откуда-то. Склонился по-холопски, в пояс.

– Со льда принеси, опосля на конюшню отправляйся. Скажешь двадцать.

– В-в-ваше пре-пре-восходительство… – денщик в ноги упал, – помилуйте. И так еле на ногах держусь. Вся спина рваная… – Только сейчас Веселов заметил, что мундир на спине солдата весь в пятнах бурых. Кровь! – догадался.

– Уберите! – не меняя позы, вновь сморщился полковник. Двое подскочили, уволокли несчастного. Появилась новая бутылка шампанского. Запотевшая. Пузырясь и пенясь напиток наполнял бокал. Трубицын кивнул, выпил. По лицу промелькнула легкая тень удовольствия. Рыгнул громко, платочком душистым пот промокнул, что на лысине выступил. Глазки поросячьи поднялись на поручика:

– Отправляйся капитан. Мне беседовать недосуг с тобой. Жарко сегодня. Подполковник Миклашевский все объяснит. – Рука отпустила бокал. Чуть шевельнулись пальцы – мол, иди – иди.

– Слушаюсь! – Веселов развернулся резко, на выход направился. Одна мысль сверлила. – Прочь! Прочь отсюда! Что за барство дикое! Господи, как служить-то с таким?

Выезжая с усадьбы, услышал крик дикий, ухо резанувший. Видно солдата того били.

Подполковник Миклашевский, в отличие от командира, встретил радушно:

– Садись, садись, капитан. – Гостеприимно за стол позвал. – Отобедаешь со мной.

В хате было жарко, окна все нараспашку. На столе аппетитно борщ дымился горячий, аромат по комнате разнося. Миклашевский по-домашнему, без мундира, в одну сорочку белоснежную одет. Уселись.

– Не журись. Скидывай мундир. Саблю долой. Вишь, печет как. Давай-ка по-простому. Как звать-то?

– Веселов Петр Алексеев сын. – Отвечал, разоблачаясь. И правда, жарко было очень.

– Вот тебе рушничок. – подал полотенце хозяин, – пот утирать. – Пояснил.

– Не повезло тебе, капитан! – покачал головой, за борщ принимаясь.

– Это как понимать, господин подполковник? – оторопел Веселов.

– А так и понимай! – прихлебывая, пожал плечами Миклашевский. – Ты с кем служил? С самим Суворовым? Вот то-то и оно. Ты, видать такого, что у нас и не видывал? Ты ешь, ешь, давай, остынет.

– А что у вас такого? – никак не мог взять в толк Веселов.

– А в роту свою придешь, и все увидишь. К вечеру! Ты ешь, говорю. – Ложкой показал.

Петр подцепил наваристый борщ, принялся за еду. Глаза опустил. Ничего не понимал. А подполковник продолжал рассказ:

– Ты думал в полк приехал? В Стародубовский карабинерный? Ха-ха-ха! – засмеялся подполковник. Веселов отодвинул борщ в сторону, недоуменно посмотрел на него.

– Да не обращай ты внимания, ешь, капитан. – Повторил Миклашевский. – Ты ешь, да слушай. – Петр покачал головой, но подчинился, опять придвинул миску к себе.

– Полк он вроде б и есть, а навроде б и нет его. Казаков что ранее служили в слободском полку, всех разогнал наш командир. Со старшиной вместе. Набрал с разных других полков солдат, рекрутов себе выписал, и раздал всех. Офицеров нет почти. Вон, твоей ротой капрал покудова командует. Ахромеев. Да он тебе все и расскажет.

– Это как? – Веселов уставился прямо в глаза подполковнику.

– А так! Все в услуженье розданы. По имениям.– Взгляд Миклашевского стал вдруг жестким. Подполковник резко поднялся, выпрямился во весь свой рост немалый. Почти до потолка хаты доставал головой. – Деньги наш командир очень любит, понимаешь, капитан? Полковая казна, как кошель командирский, чем она богаче, (не задарма ж солдаты наши работают!), тем и полковник наш богаче становится. Один выезд его чего стоит!

– А инспекции разные? – ошеломленно задал вопрос Веселов.

– А-а! – отмахнулся Миклашевский. Отвернулся к окну, прихватил трубку со стола, зажал зубами. – Откупится! – процедил спиной, не поворачиваясь. – Уж третий год пошел, как все с рук сходит. Лошадей казна не предоставила, а он и не теребил. А на что? Коль лошади будут, за ними уход потребен, опять же выездка, карабинеров учить надобно, а кто на помещиков местных работать будет? То-то! А дадут лошадей – амуниции, да снаряжения, скажет, нет! Куда ж лошадей брать, коль седлать их нечем? Приедет комиссия, потопчется, поохает, покивает, подношение примет, и восвояси. Одна надежда, война, говорят скоро! Опять на турка пойдем. Так что, – повернулся к Веселову, – поезжай к себе в роту, капитан. Сам все увидишь. Провожатого дам, покажет. Ну а ко мне, всегда милости прошу. – Развел руками. – Рад буду!

Веселов поднялся, кинул на руку мундир с перевязью сабельной, шляпу зажал подмышкой:

– Разрешите откланяться, господин подполковник?

– Разрешаю. – Кивнул Миклашевский.

– И еще, – в дверях остановил, – ты, это… не пытайся, капитан, – смотрел серьезно, – порядки свои наводить. Я уже пробовал. Не перешибить. Пока, не перешибить. – Пояснил многозначительно. – Так что, терпи. И ступай себе, с Богом!

В роте и правда никого не было. Если не считать трех карабинеров, что оставались днем на все хозяйство, в десятке хат расположенное на окраине села.

– К вечеру будут, ваш бродь! – пояснил капрал Ахромеев. А сам стоял и приглядывался внимательно к новому командиру.

– Что так смотришь? – поинтересовался Петр.

– Дык, – глаза отвел смущенно, – показалось…

– Что показалось-то, капрал?

– А не служили вы, ваш бродь, в полку Суздальском, у их превосходительства Лександра Васильевича Суворова?

– Служил! – удивился Веселов, – а ты?

– А я в Воронежском драгунском состоял. Вместе за поляками гонялись. А помню я вас по делу под как-его – солдат лоб потер, вспоминая, – под Ланд-скра… Вот, язык сломаешь!

– Ландскроной. – подсказал Веселов.

– Во-во, точно, ваш бродь, Ландскроной. Вы прапорщиком воевали! У суздальцев! Эх, и времечко было… Пятнадцать лет минуло с тех пор. А все как вчера. Не то что ныне… – замолчал. Веселову даже показалось, что старый капрал незаметно слезу смахнул.

– Ну а что с ротой? – вопрос очень интересовал капитан.

– А с ротой, ваш бродь… – замялся капрал, – шести десятков не наберется. Все в услужении у помещика местного, у господина Сташевского. От зари и до зари. Пашут, сеют, жнут, убирают, молотят, да за скотиной ходят. А раз в месяц, командир наш с инспекцией приезжает. И правеж стоит.

– Какой правеж? За что?

– А за то, ваш бродь, – солдат в глаза смотрел, – вам одному могу сказать, другому бы никогда. А вы наш, суворовский. За то, что барин Сташевский мало платит нашему барину Трубицыну, дескать, солдатушки твои, ваше высокородие, плохо на меня работают.

– Это правда, солдат? – Веселов не отводил взгляда от капрала.

– Да сами скоро увидите, ваш бродь. Ден через пяток к нам пожалуют. За расчетом. – Усмехнулся горько Ахромеев.

Прав был старый солдат. Утром пятого дня прискакал адъютант полковой, прапорщик Шарф. С коня не сходя, прокричал:

– К вечеру ожидайте командира полка, господин капитан. Они отобедают с господином Сташевским, и к вам прибудут-с. – Ускакал тотчас.

– Вот еще одна гнида! – в сердцах сплюнул Ахромеев, стоявший рядом с капитаном.

– Что так? – поинтересовался Веселов, даже не одергивая солдата за ругань в адрес офицера.

– Сами увидите, ваш бродь. – уклончиво отвечал капрал.

– Откуда поедут-то?

– Да вона, – показал рукой Ахромеев, – вона, за тем лесочком, пригорочек будет. Там и есть усадьба главная барина нашего Сташевского. Как пыль увидим на дороге – знамо едут!

Часам к шести показался кортеж. Впереди, в двух открытых каретах важно ехали Трубицын со Сташевским. Каждый в своей. Адъютант крутился рядом верхами. За каретами тянулись какие-то брички и подводы. Всего штук двадцать.

Рота выстроилась вдоль дороги. Карабинеры почистились, привели в порядок амуницию. Веселов сам прошел вдоль строя, все проверил. Встал на правый фланг, рядом с Ахрамеевым. Тот пояснял:

– За барами брички идут. В первой лекарь полковой. А там приказчики Сташевского едут. Они самые и есть кровопийцы. Сщас брехать будут. А вон и кат полковой едет. От, зверюга! И кобылу с собой везет.

– Какую кобылу? – не понял капитан.

– На которой шкуру с нас спускать будет. Кому сколько достанется. Кого в гроб сразу, а кто отлежится еще. – Веселов передернул плечами. Не по себе стало.

– И тебя били? – спросил.

– А то как же! И сегодня видать не минует.

– За что?

– За убытки командирские. Плохой спрос, дескать, с солдат наших у меня.

– А на телегах что везут?

– На телегах припасы разные. Бутылки винные. И повара с ними, песенники, оркестр. Музыку наш барин любит слушать. После криков людей истязаемых – опустил голову капрал.

То, что происходило после, Веселов вспоминал всегда, как во сне. Он подошел к карете, рапортовал четко. Трубицын нехотя принял доклад, даже не потрудившись спуститься к своему офицеру. Приблизился Сташевский, окруженный своими приказчиками.

– Список готов, Сергей Васильевич!

Командир полка важно кивнул головой:

– Передайте адъютанту! Он разберется. – Тут же подскочил прапорщик, принял бумагу. Пробежал глазами быстро. Потом достал из кармана мундирного что-то свое, сверялся. Кивнул удовлетворенно:

– Разрешите начинать, господин полковник?

Трубицын покачал головой согласно. Прапорщик повернулся к Веселову:

– У вас, господин капитан, ныне десять, нет одиннадцать человек, наказуемых. Потрудитесь выделить караул.

Веселову кровь ударила в голову, он шагнул было вперед, опустив руку на эфес сабли, хотел сказать что-то, да не успел. За спиной громкий голос раздался Ахромеева:

– Ваш бродь! Дозвольте, я распоряжусь. А то вы наших порядков еще не ведаете.

Капитан внезапно остановился, как вкопанный. Кивнул машинально, и обернулся назад. Старый капрал смотрел строго и торжественно ему в глаза, шепнул чуть слышно, но твердо:

– Не надо. – И не дожидаясь, повернулся сам к роте, зычно крикнул. – С правого флангу, десять человек, шаг вперед. Марш! Взять кобылу. А ну бегом!

Карабинеры выскочили из строя, побежали к телегам и возвратились назад таща на плечах толстенную деревянную колоду и козлы. За ними неторопливо шел широкоплечий полностью выбритый мужик в красной рубахе. Через плечо у него была переброшена длиннющая плеть, которая волоклась за ним по дорожной пыли. В другой руке палач нес бутылку водки.

Веселов проводил их взглядом, потом посмотрел на прапорщика-адъютанта. Шарф с усмешкой, но пристально наблюдал за ротным. Поймав его взгляд, отвел глаза в сторону, пожал плечами, и направился к тому месту, где устанавливали кобылу. Через плечо бросил:

– Привыкайте, господин капитан. Служба-с.

Прямо на дороге солдаты сбросили с плеч козлы и на них установили кобылу. Она представляла из себя толстенную деревянную колоду, длиннее человеческого роста, и в пол-аршина шириной. На одном из концов ее был вырез для шеи, и два по бокам – для рук. Неподалеку прогуливался палач, поигрывая плетеным кнутом, и непрестанно вытирая рукавом струящийся по лицу и выбритой голове пот. Бутылка с водкой была заботливо поставлена в траву под деревом.

Прапорщик решил, что приготовления закончены, и достал несколько бумажек из кармана, заглянул в них мельком и выкрикнул:

– Девятов! – потом посмотрел в одну бумагу, затем в другую, кивнул удовлетворенно. – Двадцать ударов!

Приговоренного солдата двое других вывели из строя. Ноги у него подгибались, и карабинерам пришлось почти тащить несчастного к месту казни. После сорвали с него мундир, рубаху нательную, и, заголив таким образом, прислонили к кобыле. Теперь руками он обхватывал колоду, а его запястья были схвачены сыромятным ремнем. Шею, равно и ноги, также привязали. Обреченный что-то тихо голосил. Прапорщик кивнул палачу.

Тот стоял шагах в десяти от кобылы, прищурился и стал медленно приближаться. Кнут тащился по пыли между его ног. Подойдя поближе, его рука взметнулась, в воздухе раздался свист, а затем удар… Из груди несчастного истязаемого раздался глухой стон.

Первый удар был нанесен с правого плеча по ребрам под левый бок. Второй, так же крест накрест, слева направо. Кнут сразу же глубоко прорубил кожу, и палач левой рукой смахнул с него полную горсть крови. После удары ложились вдоль и поперек спины. Осужденный сначала стонал, но на третьем или четвертом ударе смолк. Его спина превратилась в один сплошной кусок рубленного окровавленного мяса. Отсчитав двадцать ударов, палач отвернулся безразлично к своей жертве и направился в тень. Взяв штоф с водкой, он сделал несколько больших глотков. Веселов вдруг подумал про себя:

– Как омерзительно у него дергается кадык! Как воду хлещет в жажду великую.

Пока палач взбадривал себя водкой, наказанного отвязали, оттащили и усадили на траву, придерживая. Подошел лекарь и сунул ему под нос пузырек. Солдат очухался и замотал головой. Ему накинули на спину мундир и отпустили. Медленно он повалился на бок. Адъютант выкрикнул следующего:

– Власов! Двадцать ударов! – потащили следующего. И все повторилось.

– Игнатов! Тридцать ударов! – и снова свист кнута, и снова хлесткий звук удара.

– Эх, нет для нас Бога на небе и царицы в Петербурге. – Пробормотал Ахромеев стоящий подле капитан. Веселов взглянул на него. Старый капрал ненавидяще смотрел на происходящее. Из-под прищуренных век выкатилась одинокая слеза, проползла по морщинистой щеке и утонула в густой щетине поседевших усов.

– Почему одним двадцать, другим тридцать? – спросил капитан побелевшими губами.

– Кому первый раз, тем двадцать. Остальным – больше. – Глухо ответил Ахрамеев. – После семидесяти уже мало, кто выживает.

Еще троим было выдано по тридцать ударов, двоим по пятьдесят, двоим по семьдесят. Когда били последних, лекарь останавливал казнь, их отвязывали, давали полежать очухаться, а после все продолжалось. Последним прапорщик выкрикнул Ахромеева и число:

– Пятьдесят!

Капрал встряхнул головой, сам скинул мундир и рубаху, перекрестился и широко шагнул к кобыле. На мгновение остановился, глянул прямо в глаза адъютанту, сплюнул длинно под ноги и охватил колоду руками:

– Вяжите!

Прапорщик подошел ближе, с интересом заглянул в лицо капрала. Тот закрыл глаза и стиснул зубы. Усмехнулся Шарф:

– В следующий раз получишь сотню. Сдохнешь, пес! – и кату, – Взгрей-ка его хорошенько, Архип. Но не до смерти. Еще успеется.

Палач кивнул согласно и стал медленно приближаться. Рубаха промокла от пота и прилипала к спине. Он был уже сильно пьян, но на ногах держался крепко. Рука не дрожала.

Ахромеев потерял сознание лишь в конце. Солдаты бережно отвязали капрала и также осторожно перенесли на траву. Экзекуция была окончена.

– Капитан! – негромко позвал Веселова командир полка. Петр на негнувшихся ногах подошел к карете. Встал, глаза поднимать не хотелось:

– Слушаю, господин полковник. – Пробормотал, уставившись на землю.

– Теперь у роты есть ее командир. Надеюсь, я больше не услышу жалоб от господина Сташевского. – и вознице. – Трогай!

Карета покатилась мимо Веселова, который продолжал стоять, не поднимая глаз. Так мимо него приехал и весь остальной поезд. Задержалась лишь одна повозка, на которую забросили кобылу и козлы. Вконец опьяневший палач, с трудом поднялся в нее и тут же рухнул на спину, держа почти пустой штоф. Заголосил какую-то невнятную песню.

Веселов побрел, пыля сапогами к своим истерзанным солдатам. Ахромеев уже очухался и тяжело дышал, лежа на животе. Веселов осмотрелся. Вроде б никто не умер. Вокруг копошились солдаты, стараясь, как-то облегчить страдания несчастных.

– Все живы, кажись! – перекрестился капитан.

– Рано креститься, ваш бродь. – прохрипел капрал искусанными до крови губами. – Помирают не сразу. На второй, а то и третий день. Эй, Кирюхин, – позвал кого-то.

– Здеся я,Федот Прокопьич. – подскочил солдат.

– Траву, что давеча говорил, собрал? – с трудом переводя дух, спросил Ахромеев.

– Собрал, отварил, как сказано было… – у солдата заметно дрожали руки.

– Ну так тащи отвар. Врачеваться сами будем. – Опустил голову капрал со стоном. Сил не было боле.

Глава 19. Нет выхода...

Я больше чем сделал, сделать не могу!

Цицерон, римский оратор.

Те двое, что получили по семьдесят ударов, умерли, как и говорил Ахромеев. Один на второй день, другой на следующий. Как похоронили их, капитан собрался к Миклашевичу.

– Как потери списывать? – спросил, прямо в глаза глядя.

Подполковник пожал плечами, посмотрел пристально, на «вы» перешел:

– Да, как хотите. На болезни. Лекарь полковой засвидетельствует.

– И вы, господин подполковник, считаете это в порядке вещей? – с вызовом задал вопрос, не отводя взгляд.

Миклашевич опять пожал плечами:

– Я ж объяснял, – ответил устало, – все бессмысленно. Не старайтесь исправить, сами себя погубите.

– Плевать! – развернулся резко и вылетел из мазанки, не обращая внимания на крики подполковника. Поднялся в седло, хлестнул жеребца, так что тот присел от боли на задние ноги, в роту поскакал. Дорогой остыл маленько, в хате сел за стол, денщику крикнул:

– Давай бумагу, перо, чернила. – За письмо уселся. Отписал Суворову все без утайки. В конце спрашивал: «Ваше превосходительство! Что делать-то мне, как офицеру, который не может боле наблюдать за истязаниями солдат своих? Или помогите, или дайте совет, Христом Богом заклинаю Вас! Преданный Вам и слуга Ваш покорный, капитан полка Стародубовского карабинерного Петька Веселов». Запечатал, адрес вывел и задумался, как отправить-то. Через канцелярию полковую не пройдет. Трубицыну доложат. Не пропустит. Надо Ахромеева спросить, решил.

Капрал болел тяжело, но крепился:

– Ништо, Петр Лексеевич, пару недель, и на поправку пойдет. А письмо… – задумался ненадолго, – шинкарь тута есть, в деревне. Жидовин, но с головой. Коли денег вам не жалко, через него. Сдерет-то много, но отправит куда надобно. Не обманет. Ему-то жить здесь. С нами. Понимает, что спалим ежели что, а самого, с выводком всем, вздернем на воротах. Через него, Петр Лексеевич. – голову опустил на лавку.

– Выздоравливай, Ахромеев, я зайду позже. – Капитан встал порывисто, но солдат за рукав поймал:

– Спасибо вам, ваш бродь. – прохрипел.

– Ты что, Ахромеев? – изумился капитан, – За что?

– За то, что делаете для солдата русского! Спаси Бог вас! – отпустил рукав, отвернул лицо. Веселов покачал головой. Постоял молча над ветераном увечным, потом в шинок отправился. Еврей-хозяин выслушал, улыбкой расползся:

– Для ясновельможного пана офицера все выполним.

– Сколько? – коротко спросил поручик.

– Десять целковых, вашему высокоблагородию ясновельможному пану капитану. – Улыбка стала еще шире.

Не до торговли было. Кинул деньги на стойку. Они исчезли тут же.

– Черт с тобой, шинкарь. Поторопись.

– Не извольте сомневаться, ясновельможный пан. Лейба все исполнит в точности. – Еврей согнулся в поклоне. – Може пан желает еще что? Може дивчину гарную, така исть молоденька… – еврей аж языком прищелкнул, глаза маслянистые закатил томно. Передернуло капитана:

– Нет! – Веселов вышел на улицу.

Прошло почти три недели. Письмо ушло со слов шинкаря, стало быть, ждать ответ надобно. Искалеченные солдаты поправились. На работу к Сташевскому не ходили, Веселов запретил. Остальную роту отправил. Вечерами с Ахромеевым просиживал капитан. Вспоминали молодость, Польшу, Суворова…

– Что ж не женаты-то, господин капитан? – спросил как-то капрал.

– Да, когда, Прокопьич? То в Крыму, то на Кубани, то в Астрахани, то против турка, то супротив татар с ногаями. А то супротив самого Пугача…

– Как и туда? – изумился капрал. Про боль страшную забыл, приподнялся.

– Да нет, – рассмеялся Веселов, – не пришлось. До нас с Лександром Васильевичем управились. Мы этого Пугача в Москву везли в кандалах.

– Ну и как… он-то? – затаив дыханье, спросил солдат.

– Да, обыкновенный. – Пожал плечами Веселов, – Казак он. Но не прост, ох не прост. Александр Васильевич с ним много по пути разговоров разговаривал. Спрашивал Пугача: «И чего ты, Емелька окаянный, казак навроде б добрый, бунтовать-то вздумал?»

– Ну и тот?

– А тот подумал, подумал, да и молвил в ответ: «А это мол, Россию-матушку Бог наказывает. Чрез мое окаянство!». Вот так-то Прокопыч,

– Россию… – задумчиво протянул Ахромеев. – Да и куда ж наказывать-то ее боле? И так житья нет… То войны сплошные, то свои… – не договорил. Зубы стиснул от боли, лег осторожно.

– А что, правду сказывали, что казак энтот, Пугачев, на императора покойного похож сильно? – видно вопрос этот мучил Ахромеева.

– Бунтовщик он, Прокопыч, бунтовщик. И ничего в нем императорского нет! Какой он император. Казак, сказано тебе.

– За народ поднялся-то… – негромко проговорил капрал. – Коли людям жить совсем не стало…

– Бунт это! – уже строже повторил Веселов.

– А что делать-то, ваш бродь? – не унимался солдат. – Вона… как наш измывается.

– Терпеть, Прокопыч. Терпеть только. – Тихо ответил капитан и в пол уставился. Не знал Веселов, что еще мог он сказать сейчас солдату.

– Дык и так. Токмо и терпим. – Усмехнулся Ахромеев.

– Вот и терпи! Отписал я Лександру Васильевичу. Может он светлейшего князя Потемкина известит. Тот-то, сказывают, таких терпеть не может. Вмешается.

– Дожить бы. – И замолчали оба. Каждый о своем думал.

– Дык что ж не женились-то, господин капитан? – вернулся к старому Ахромеев.

– Да говорю ж, когда? Вон, Александр Васильевич, женился, а что толку-то. Одни скандалы. Пред тем, как мне сюда ехать, а ему во Владимир, развелся он окончательно со своей Варварой. То с одним ему изменяла, то с другим… Покудова за ним по степям таскалась все ничего, а как затишье, так за старое. И государыня наша примирить их пыталась, да все без толку. Александр Васильевич так и сказал: «Как не корми, а все в лес, налево тянет!» Сперва с племянником его внучатым спуталась, после с Бекетовым, в Астрахани, бывшим губернатором, потом еще майор один был. Лопнуло терпенье Суворова, выгнал он ее на все четыре стороны.Вот и весь сказ, тебе!

– Да-а, – подивился солдат, – надо ж… у самого Суворова…

– Жизнь солдатская, Прокопыч, и жизнь семейная, не ровни.

Так и коротали вечера в беседах длинных капитан с капралом старым. А время шло. Месяц заканчивался. И чем ближе становился визит очередной командирский, тем сумрачнее было на душе у Веселова. Ответа от Суворова не было. Знать-то не мог капитан, что письмо его в Ундолу под Владимир отправленное, уже не застало адресата. Владимирскую дивизию сменила Петербургская. О том отписал Веселову денщик бывший Суворова Ефим Матвеевич Иванов, управляющий в Ундолах: «Уж ты не гневайся, батюшка, токмо ныне наш благодетель и генерал-поручик обретается ныне в Петербургской дивизии. И письмо твое, Петр Лексеевич, с оказией отправлю к нему в аккурат. А Прошка Дубасов, что состоит при его превосходительстве, передаст».

Все. Надежд на помощь не было. Вспомнил Веселов обещание прапорщика Шарфа, адъютанта и прихвостня командирского, запороть Ахромеева насмерть, и решился:

– Ты, вот что, Федот Прокопыч, – отозвал капрала, как-то вечерком в сторону. Рота только с работ вернулась. Вечеряли. – Нет у тебя выхода другого. Беги. Защитить я тебя не смогу. Подожди, не перебивай – остановил его Веселов, видя, что солдат возразить что-то хочет. – Знаю, что, как офицер, и командир роты, права поступать так не имею, но и другого выхода защитить солдат своих не вижу. Долго думал я над этим, и решил. Мой это грех будет. – И повторил твердо. – Мой, а не твой. Но лучше, я присягу свою офицерскую ныне нарушу, чем предам солдата своего. Из двух зол, это меньшее. И не спорь! Это приказ мой – бежать тебе.

– Дык, как же…?

– Не спорь, капрал! – капитан был решителен.

Покачал головой Ахромеев, после поклонился в ноги:

– Возблагодарит вас Господь, господин капитан, за доброту вашу! Даст Бог свидимся. – И был таков.

В судный день опять все заявились. Процессией длинной. Сташевский побежал сразу же к командиру полковому с жалобами. Трубицын поднял на капитана глаза жабьи:

– Это что ж такое, капитан? – спросил грозно. – Отчего твои люди так плохо работали.

– Стараниями этого хлыща статского обессилили! – Веселов ткнул рукой в грудь помещика. Оскорблял намеренно.

– Что вы себе позволяете, капитан? – возмутился Сташевский. А глазки забегали. Страшно вдруг стало. Полковник молчал, но кровью наливатся стал. А Веселова уже было не остановить:

– Я вас оскорбил, господин хороший? – повернулся капитан к Сташевскому. – Так требуйте сатисфакции! Или вы не дворянин? – наступал на него. – Или вам мало? Так получите еще! – звонкая пощечина хлестнула по морде Сташевского. Помещик задрожал весь, закрылся ладошками, заплакал и побежал к приказчикам своим. Те растерянно жались к телегам, не зная, что предпринять. – Знамо не дворянин! Тогда переживет. – Веселов сплюнул ему в след и развернулся к полковнику.

Трубицын взорвался:

– Что себе позволяешь, капитан? Да я…

– Я солдат своих защищаю, ваше высокоблагородие! А не убиваю, как вы! – оборвал его Веселов. Спиной почувствовал, как рота колыхнулась за его спиной.

– Эх, беды бы не было! – продумал и к ним повернулся, – Смирно стоять, карабинеры. – Скомандовал. И снова к командиру обратился, а тот:

– Да я… да тебя. Под арест! – захлебывался командир полка. Еще никогда его таким не видели. Щеки толстые обрюзглые тряслись, слюна летела. Красный стал, как томат переспелый.

– Под арест? Пожалуйте! – Веселов выдернул палаш из ножен, Трубицын побледнел весь, клинок увидев. Капитан усмехнулся, краем глаза испуг заметив, перехватил лезвие острием к себе, рукоятью адъютанту передал. Шарф стоял белый, не хуже полковника. Рука дрожала, когда эфеса коснулся.

Обезоружив Веселова, командир полка слегка успокоился. Глазки поросячьи сузились, прошипел злобно:

– Пойдешь под суд, капитан. В Сибири тебя сгною!

– Все пойдем! – многозначительно кивнул Веселов.

– Запереть его! – завизжал Трубицын. – Прапорщик проследить!

– Ведите, братцы! – отвернулся от него Веселов и приказал своим карабинерам. Заперли его в своей же хате, только Шарф приказал еще и все ставни закрыть снаружи, подпереть их, и караул оставил, пригрозив:

– Запорю всех, коли упустите! – прапорщик снова смелым стал.

Опустился капитан на лавку устало, растянулся и задремал. Сколько часов проспал Веселов, только вдруг что-то разбудило. Открыл глаза – темнота, хоть глаз выколи. Толи шорох, толи шепот послышался. Прислушался.

– Ваш бродие… ваш бродие… – Точно шепот. Скрипнула дверь. Веселов рывком поднялся, всматривался в темноту.

– Кто там? – спросил также шепотом. Полоска лунного света, просочившаяся в полуоткрытую дверь, обозначила тень.

– Это я. Захар Кирюхин, с роты нашей, ваш бродие. В караул назначен.

– Ты чего, Захар? Ты ж пост покинул. Заметит кто, достанется!

– Ништо, ваш бродие. Вы ж с добром к нам, рази я могу иначе. Да и солдатство наше послало. От мира, то бишь. – Кирюхин опустился прямо на колени перед лавкой, где сидел капитан. Дохнул чем-то родным, здоровым, солдатским. Знакомо пахло от него табаком и луком, маслом ружейным и потом конским. Даже веселее как-то стало поручику.

– Ты чего на пол-то опустился? Садись рядом! – Веселов легко постучал ладонью по скамье.

– Пред вами, ваше бродие, не грех на коленях постоять. На таких, как вы, ахвицерах, молиться надобно. Кто за солдата еще заступиться мог? Токмо вы, ваш бродие.

– Брось, брось, Кирюхин. – Капитан пошарил в темноте рукой, нашел плечо солдата, похлопал.

– Так шо, бежать вам надобно, ваш бродие. – шептал солдат горячо.

– Ты что? С ума сошел, Кирюхин? Чего это вы там, миром придумали? Не может офицер бежать из-под ареста. Суда надобно ждать! Там и видно будет. Сам знаешь, за Богом – вера, а за матушкой нашей царицей – служба.

– Не будет суда-то, ваш бродие! – солдат ухватился рукой за колено поручика, придвинулся.

– Это как?

– Так, ваш бродие… Писарь ротный, Сенька Теплов, сказывал, будто слышал он, как полковник наш приказал аспиду своему, немчину Шарфу, завтрева вас в полковую канцелярию отправлять. А по дороге убить вас поручено. Дескать, побегли вы, а они вас стрельнули.

– Не один же он повезет меня. Конвой будет. – Не поверил капитан, – нешто при солдатах он стрелять будет?

– То-то и оно, что в караул никого не назначили. Солдат они бояться. Он, прапорщик энтот повезет, да кат наш полковой, душегуб Архип. Бежать вам надобно, ваш бродь. Всем миром нашим солдатским молим вас. Вот и одежонку вам собрали. А то в мундире-то быстро вас словят. – Положил на лавку рядом с поручиком узелок.