Текст книги "Шведская сказка"

Автор книги: Алексей Шкваров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 37 страниц)

– У вас превосходная память! – польстил хитрец.

– Хм! – усмехнулась, – в рублях это, кажется, около 15 тыщ? Так?

– Совершенно верно, матушка! – умилился Спренгпортен.

– Повременим! Хорош слуга! – сморщилась, как от зубной боли. – Но не отказывай ему, генерал. Скажи – помним, и все выплатим. Пускай послужит. Все, ступай! – Аудиенция была окончена.

Вооружалась Дания. Войны еще не было, но по условиям договора, союзники должны были выставить шесть линейных кораблей, три фрегата и 12 000 сухопутных войск. Правда, тут же вмешался Лондон, в лице посланника сэра Хью Элиота:

– Англия, понимая необходимость исполнения договора с Россией, однако не останется равнодушной, если вами будут обращены все силы против Швеции.

– Войска эти, – объяснял ему главнокомандующий датской армией принц Карл Гессенский. – ни что иное, как вспомогательный корпус России, предоставляемый в распоряжение императрицы Екатерины.

Но Элиот делал опасные намеки:

– Вряд ли король прусский и английский смогу посчитать ваш корпус русским.

У датчан пылу сразу поубавилось.

– Что они тянут там? – недовольно ворчала Екатерина. – Давно пора получить от них декларацию с объявлением войны.

– Пишут, представляя в некотором виде свое изнеможение к военным приготовлениям. Видно, на денежные субсидии намекают. – отозвался вице-канцлер Безбородко.

– Датчанам денег не дам! – отрезала императрица, – На свое вооружение употребим. И Петр I был нехорошего о них мнения. Лучше бы без них иметь дело.

И без участия датчан южные берега Швеции находились в опасности. Эскадра фон Дезина начала осуществлять их разорение. Три шведских фрегата были захвачены, побережье опустошалось десантами.

24 сентября датский флот, наконец, поднял русские флаги, а сухопутная армия перешла норвежскую границу близ Стрёмштадта. Командовавший передовым отрядом шведских войск полковник Транефельд выехал им навстречу с вопросом о намерениях. Принц Карл Гессенский отвечал уклончиво:

– Датский король не ведет войны со Швецией, и только в случае надобности, по требованию русской императрицы, мы можем действовать враждебно. – И…, пригласил полковника к обеду.

На следующий день город Стрёмштадт был уже занят, а весь шведский отряд из 800 человек захвачен в плен. Наступление датчан продолжилось в направлении Гетеборга.

– Мы спасены, Армфельд! – вскричал Густав, узнав о начале войны с Данией. Флот по-прежнему был заперт в Свеаборге вместе с королевской яхтой. Но Густаву было уже не до русских. Через Або он выехал в Швецию.

Здесь проявился в полной мере его истинный театральный талант.

– Далекарлийцы , Армфельд! Вот наша надежда и опора. Они спасли Швецию при Густаве Ваза, они спасут ее и на этот раз! – повторял он своему любимцу, мчась на север страны. – Мы едем в Мора! Мы повторим все то, что описал я два года назад в своей опере.

Ему нужен был образ, герой народных легенд, который бы воодушевил и объединил всех шведов. В этом было спасение, и король искал его в одной примечательной пещере, неподалеку от маленькой горной деревушки, тем более, что либретто он знал почти наизусть.

Когда-то, в 1521 году, она спрятала под своими черными сводами одного юношу, бежавшего от страшной казни, вошедшей в историю Швеции под названием Стокгольмская кровавая баня. Его звали Густав Эрикссон из рода Ваза . Долгие годы, то разгораясь, то затухая, с переменным успехом сторон шла война между Швецией и Данией. За пятьдесят лет до этого, шведы удалось разбить королевскую датскую армию под Стокгольмом, расторгнуть Кальмарскую унию , и фактическими правителями страны стали рыцари клана Стуре. Де-юре, это было регентство, де-факто, Швеция обрела независимость. Но Дания не забывала об отколовшейся Швеции и привлекла на свою сторону католическую церковь, недовольную попытками шведских феодалов посягнуть на собственность святого престола. В 1518 году боевые действия возобновились. Юный Густав Эрикссон попал в плен к датчанам. В 1520 году регент Швеции Стен Стуре Младший не стерпел интриг католического епископа Упсалы Густава Тролле, лишил его сана и заключил под стражу. В ответ армия Кристиана II Датского вторглась в Швецию, захватила Стокгольм, а Стен Стуре Младший пал в бою. Упсальский епископ Тролле торжествовал. Теперь можно было расправиться со всеми врагами, обвинив их в ереси. 8-9 ноября 1520 года в Стокгольме, по приговору церковного суда было казнено 85 человек, среди них отец и два дяди Густава Эрикссона. Юноше удалось бежать из-под стражи. Его путь лежал в Далекарлию, далекую горную провинцию, на границе с Норвегией, где жил удивительный народ-лесорубов. Они ходили в длинных овчинных полушубках, и никогда не расставались с острозаточенным топором, который носили сзади, заткнутым за пояс. Они резали им сало и хлеб, рубили деревья, а коль нужда заставляла, топор становился грозным оружием.

Сюда и стремился молодой Густав Эрикссон из рода Ваза. Из последних сил он уходил от погони, и ему предстояло преодолеть на лыжах почти восемь с половиной миль заваленных снегом горных склонов отделявших деревню Селена, где его могли еще схватить датчане, от спасительной Моры, далекарлийской деревни.

Отсюда, из Моры, разрослось восстание против датчан и в августе 1521 года Густав Ваза был объявлен правителем Швеции . Но борьба была еще не окончена. У повстанцев не хватало оружия, нужны были корабли. А все это требовало денег. Их Густав нашел в Любеке, одном из крупнейших городов Ганзейского союза.

6-го июня 1523 года Густав собрал в городке Стренгнесе риксдаг и был провозглашен королем Швеции. Кальмарская уния распалась окончательно. В день летнего солнцестояния шведская армия освободила от датчан и их приспешников Стокгольм.

Но Любек требовал возврата долгов. Тогда Густав Ваза обратился к католической церкви, обладавшей несметными сокровищами. Епископы ответили отказом. Но Европу уже охватил пожар протестанства – новой христианской религии, свободной от римско-католической церкви. И Густав с радостью принял лютеранство. По его приказу библию перевели с латыни на шведский и уже через три года все богослужения в Стокгольмских храмах шли на родном языке. Религия отныне стала государственной, согласно учения Мартина Лютера, а Густав стал главой шведской церкви. В 1544 году очередной сейм риксдага отменил выборность королей, и отныне корона могла переходить только по наследству в династии Ваза.

Сюжет был хорошо знаком Густаву III! Он просто читал свое собственное либретто:

– Далекарлийцы! – голос короля дрожал от волнения. – Не здесь ли, в этих святых для каждого из вас местах родилась независимость нашей великой страны? Не вы ли были первыми, кто сбросил ненавистное иго датчан и поднялся на борьбу с захватчиками, услышав призыв своего короля Густава Ваза? И вновь король, вновь Густав перед вами! – Густав склонил голову, выдержав нужную паузу. Снова вскинул подбородок, – И вся Швеция с надеждой опять смотрит на вас! Спасите свое отечество! – Густав раскинул руки в стороны. – Вспомним, как наш великий предок заставил уважать не только датчан, но и проклятых московитов.

Крестьяне отозвались одобрительным гулом. Послышались выкрики:

– Да здравствует король!

– Да здравствует Швеция!

– Отомстим проклятым датчанам!

– Далекарлийцы вперед!

– Веди нас!

Густав со слезами наблюдал, как все большее и большее волнение охватывает этих суровых, неразговорчивых мужиков одетых все как один в одинаковые овчинные полушубки.

– Вот они мои легионы! – шептали его губы. – А я – ваш Цезарь!

Далекарлийцев направили к Гетеборгу. За его судьбу король опасался больше всего. Опережая крестьян, Густав примчался сюда. Малодушный Роберт Вильгельм Де Геер умолял короля:

– Город не в состоянии защищаться! – и потихоньку приказал уже вывезти свой багаж.

Образ прекрасной Шарлотты на мгновение встал перед королем, но тут же растаял:

– Вы отстранены! Отправляйтесь-ка лучше в Финляндию, генерал. Я скорее допущу превращение Гетеборга в развалины, чем сдам город датчанам.

Жители образовали милицию, а Густав приказал разобрать единственный мост, по которому шведские войска могли бы отступить. Отсюда, по всей стране, король рассылал манифесты. Он обращался к народу. Он обратил их гнев против собственных аристократов, желавших восторжествовать в Швеции, отдав ее на поругание Дании и России. Пасторы во всех церквях призывали браться за оружие, наносить всевозможный вред вторгшимся датским войскам. Дети брались за оружие. Сформировали целый полк из мальчишек моложе 15 лет. Несколько купеческих судов вернувшихся из Индии были превращены в каперов. Ими было захвачено несколько датских транспортов, на одном из которых были найдены во множестве хирургические инструменты, а также топоры для рубки фашин и цепи, употребляемые военной полицией.

– Отлично! – обрадовался Густав, узнав о добыче. – Все выставить на обозрение! В эти цепи они собирались одеть наш народ. А все остальное ничто иное, как орудия для таких страшных пыток, что святая католическая инквизиция померкла бы перед тем, что было уготовано нашему народу! – Королю было наплевать, что в Дании уже столетие отменены всякие пытки и само упоминание о них было оскорблением для датчан. Зато, как воспламенились шведы… горожане все, как один взялись за оружие. И везде, везде короля сопровождали восторженные и преданные далекарлийцы.

– Мы живет теперь, как в Швейцарии! – хвастливо заметил как-то Густав. – Вместо мещан видны лишь солдаты.

Английский посланник сэр Элиот метался между датским войском и шведским королем. Запугивал одних и сдерживал неистовые порывы Густава.

Главнокомандующему датской армией герцогу Гессенскому Элиот втолковывал:

– Англия и Пруссия готовы сделать нападение на Данию. Быть может в эту минуту, война уже объявлена, – он трагически закатывал глаза, – и если вы согласитесь на заключение перемирия, то я тотчас отправлю курьеров в Лондон и Берлин, чтобы воспрепятствовать вторжению прусских войск в Голштинию и отплытию английского флота.

Прусский посланник граф Борке угрюмо кивал головой, соглашаясь с ним.

– Герцог! – не отставал от Карла Гессенского англичанин. – Силы шведов растут на глазах. Король Густав поднял на борьбу с вами весь народ. Ваше положение сейчас хуже чем то, в котором пребывали славные генералы Бургойн и Корнваллис в Америке, когда они были вынуждены положить оружие.

Гессенский слабо отбивался от напористого англичанина, ссылаясь на отсутствие инструкций из Копенгагена. Но сдавшись, согласился заключить перемирие на 8 дней.

Захват нескольких датских судов шведскими каперами вызвал ярость у командующего датской армией. Англичанин понесся к Густаву.

– Перемирие касалось лишь сухопутных войск! – возразил шведский король в ответ на упреки посланника. – И я требую, – он возвысил голос, – чтобы датчане очистили территорию Швеции и заключили перемирие на длительный срок.

Карл Гессенский сдался окончательно. Перемирие продлили до 15 мая будущего года, а датчане отступили в свои пределы. В ответ Густав освободил захваченные суда. Поход не достиг своей цели. Зато Густав мог быть теперь доволен своими успехами:

– Вот что значит умение общаться с людьми и вовремя пробудить их национальные чувства. А также умело использовать расположение Англии и Пруссии. Нападение датчан лишь доставило мне значительное войско в Швеции и мы в один миг от них освободились. Теперь дело за сеймом!

Глава 9. Казаки олонецкие.

«Тем, чем мы были, завтра уже не будем»

Овидий

Губернатор Архангельский и Олонецкий Тутолмин человеком был нерешительным. Все с оглядкой на Петербург делал. Как война со шведами началась, так явился к нему важный генерал:

– От самой матушки Екатерины к тебе губернатор послан, дабы войско собрать и нанести удар решительный по зарвавшемуся шведскому королю Густаву! – объявил ему Спренгпортен, появившийся для учинения диверсии от Олонца.

Указом царским размахивал, шумел, распоряжался, ни дать, ни взять – фельдмаршал прямо, главнокомандующий. Совсем растерялся Тутолмин, уж не знал, как и угодить гостю столь высокому. Спренгпортен разъезжал по всей губернии, в сопровождении адъютанта губернаторского, глотку драл, кровью от крика наливался, угрожал всем:

– Кто в охотники не записывается, тот указ императрицы нашей не исполняет! Кто промедлит с выдачей снаряжения и припаса воинского, того изменником объявим!

Народ ворчал:

– Чего грозиться-то? И так мы с охотой превеликой шведа бить пойдем!

Спренгпортен покричал, покричал, да и в Петербург вызван был срочно. В связи с визитом майора Егерхурна – делегата от конфедерации аньяльской. Уехал, и забыл тут же обо всем генерал бравый. О диверсии олонецкой, об ополчении… Не забыл, правда, взять 4000 серебрянных рублей у Тутолмина:

– На известные нужды! – пояснил таинственно. И исчез.

А губернатор-то остался. Что делать-то дальше? Не ведомо! Стал в Петербург писать депешу за депешей. А там отмахивались:

– Отстань мол! Не до тебя! Сказали собирай охотников, да полк казачий – вот и сполняй указ.

А как? Хорошо старшина казачья прибыла с войны турецкой. Ямщиков собрала всех, кто в охотники подался, выстроила.

Хмуро смотрел атаман на воинство разношерстное, выстроившееся перед ним. Бородатые, в армяках рваных, в лаптях, вместе с саблей древней, к кушаку прицепленной, туда ж и кнут длиннющий засунут – ямщики, одним словом. Много их стояло – тысячи две.

– И из этих-то казачество сделать надобно… Да, удружила Военная коллегия и светлейший князь Потемкин. – думы невеселые в голове пролетали. – Только свой полк собрал, на войну пошли с басурманами, и – на тебе, получи! Отправляйся, Григорий Андреевич, на север со старшиной, из мужиков-лапотников полк сделай. И воюй! Кем? Этими? – На старшину обернулся. Стояли казаки угрюмые, как и атаман. Всех их знал Дьячкин . Еще по войне прошлой турецкой. Сам подбирал. Сам и полк собирал. Целых пять лет… И надо ж так, занесла нелегкая!

– Ну что, братья-казаки, – обратился к старшине, – получиться из сермяжных казаков сделать?

– А мы что не казаки, выходит? – вдруг голос раздался молодой, да звонкий, откуда-то из воинства ямщицкого.

– Это кто тут голос подал? – атаман зорко впился в строй ополченческий. – Выходь вперед, коль нетерпится.

Колыхнулись слегка шеренги, выпуская из себя смельчака. Вышел мальчишка совсем. Лет тринадцать-четырнадцать. Но ростом высок, широкоплеч, лицом чист, нос с горбинкой, армяк добротный на нем, сапоги, сабля дедовская видать болтается, а глаза горят, так и буравят атамана.

– Кто таков, малец? – грозно рявкнул Дьячкин.

Парень взор не отвел, ответил степенно, баском ломающимся:

– Митрий я, сын Михайлов, Кисилев . Из казаков мы будем.

– Из казаков… – протянул насмешливо атаман. – Из каких-таких будете казаков? Из ямщицких? Ха-ха-ха – загоготал Дьячкин. За ним и старшина казацкая засмеялась вся:

– Вот насмешил, малец!

– Казак выискался!

– Из ямщицких! Ох, уморил.

– У них тута свое войско имеется. На телегах, да возках воюют. Ха-ха-ха. – потешались донцы.

– Ну будя, ржать-то! – выкрикнул бесстрашно парень. – Из донских мы казаков.

– А ну! – вдруг оборвал смех атаман, взмахнув нагайкой. Все замолчали разом. – Ты, малец, видать давно не порот, коль смеешь язык свой поганить напраслиной. Чего несешь-то? Откуда донским казакам здесь взяться? В глуши северной? Ополоумел? Так проучу враз, как с атаманом гутарить.

– От атаманов Кондрата Булавина и Игната Некрасова сосланные здесь! – выкрикнул изо всех сил мальчишка, – слыхали о таких на Дону-то?

Остановился грозный атаман. Опустил нагайку. С интересом смотрел теперь и на парня и на ямщиков перед ним стоящих:

– И что, много здесь таких? – спросил уже тихо.

– Да, почитай, все! – ответили.

– Это ж сколько лет-то минуло… – в задумчивости произнес Григорий Андреевич.

– Восемь десятков! – звонко отозвался Митрий.

– Грамотен? – зыркнул глазом на него атаман, но спросил спокойно, без гнева.

– А какой казак неграмотен? Читать и писать умею, даже арифметике обучен. – отозвался Кисилев.

– Значит, так! – решил атаман. Голову поднял, осмотрел еще раз всех внимательно. – Про казачий род ваш я все помял. На Дону память хранится о тех атаманах и казаках. Бунтовали они, али нет – дело прошлое! Ныне я ваш атаман и велено мне из вас полк казачий собрать. Оттого и прибыл сюда я со своей старшиной. – показал рукой на казаков, стоящих у атамана за спиной. – Сперва спытаем вас всех, отберем достойных, разобьем по сотням, и назову я вас братьями-казакими. А покудова, вы для меня ямщики! Согласны? – и подмигнул хитро.

– Согласны! Согласны, батюшка-атаман! Спытай нас! – зашумели. Митьки Кисилева голос выделялся. Атаман усмехнулся в бороду густую:

– Ну а коль согласны – не обессудьте. Ведите отныне себя так, как того требуют служба, честь казачья, и есаулы, а коли, что не так – запорю! – и нагайкой потряс, – Как Бог свят – запорю. – и старшине бросил, – Ну, с Богом, ступайте, принимайте воинство казацкое. А ты, малец, – Кисилева поманил, – подь сюды!

Митрий повиновался.

– Грамотен говоришь?

– Не веришь, спытай, Григорий Андреевич! – пожал плечами парень.

– Да ты и как звать меня ведаешь? – удивился атаман, руками в бока уперся, разглядывал.

– Дык давно ждали-то! – честно признался Кисилев. – Как пришел указ царицын, что в казаки писать нас будут, надежа появилась.

– Какая надежа? – не понял Дьячкин.

– Что на Дон когда-нибудь вернемся.

– А кто-то из ваших бывал на Дону? Что так вернуться вдруг хочется?

– Нет, господин атаман. – опустил голову Митрий, – просто в песнях, да рассказах стариковских, тоска живет. По городкам, да станицам донским.

– Да, парень… – у атамана слов не было. Комок встал в горле. С трудом проглотил. – Ну, до Дона нам еще далече, дел и здесь ныне хватит. А добьем шведа, там и видно будет. Судьба наша казачья прямой никогда не бывает. Кривая, как сабля. Я, вон видишь сам, ушел на войну с турками, а оказался со шведами. А ты, парень… – Кисилев голову вскинул, в глаза снова смотрел атаману прямо, – далеко пойдешь. Чую я толк в тебе. Оттого писарем беру!

– Писарем? – удивился Митрий. – А чего ж не казаком рядовым?

– Ты хоть и смышлен, но годков тебе сколько? – усмехнулся атаман.

– Тринадцать. – потупился смущенно.

– Покудова в писарях побудешь, чуток подрастешь, силенки еще добавиться, глядишь и в есаулы выйдешь.

– Но…

– Сказано, писарем! – сверкнул глазом атаман, прерывая разговор. – Давай за мной, в избу полковую. Спытаю тебя. – Дьячкин уже развернулся и пошел прочь. Новоиспеченному писарю ничего не оставалось, как шмыгнув носом, последовать за атаманом.

И начался сбор полка казачьего. Дел было невпроворот. Одних бумаг тогда исписал Киселев уйму. И про припас воинский, и про деньги казенные, что казакам положены были , и про фураж для коней, про сукно форменное, да мало ли писанины канцелярской… С конями порядок был, недаром что ямщики, каждый одвуконь явился, с саблями тоже – прадедовские, но сохранили. У кого-то даже ятаганы турецкие откуда-то взялись.

Тутолмин, губернатор, расстарался и ружьями всех обеспечил, и сукном.

– Это добре! – порадовался атаман Дьячкин, но распорядился, – Сукно покудова прибережем. После мундиры шить будем. Армяки свои подгоните, чтоб на чекменя больше смахивали, да тулупы и папахи не забудьте в торбы упрятать, осень не за горами, а там и зима.

В конном строю упражнялись, в пешем. Как лавой наступать, как разворачиваться в нее, как сжиматься, коль местность не позволяет. А раз команда: «Спешиться!», так быстро наземь, и коноводы, назначенные, должны коней сбатовать и назад увести. Есаулы опытные обучали всем премудростям воинским. Митька везде успевал, и бумаги напишет, и отпросится у Дьячкина:

– Дозволь, Григорий Андреевич, бою сабельному поупражняюсь, аль стрельбе?

– Пойдем, – соглашался атаман, – сам с тобою займусь. – нравился ему парень. На лету все схватывал.

Месяца не прошло, как в полк казачий превратились ямщики бывшие. Тутолмин поторапливал:

– Уж сколь раз, граф Мусин-Пушкин, императрице нашей отписывал – казаков ему потребно. А она, через Военную коллегию мне! Ну когда, атаман, ты своих ямщиков поведешь.

– Казаки они уже ныне, ваше превосходительство! Не ямщики! – степенно отвечал ему Дьячкин.

– Раз казаки, так веди тогда к Выборгу их скорее! – настаивал губернатор.

– Скоро пойдем. – успокаивал его атаман.

Настал таки день, когда Григорий Андреевич приподнялся в стременах перед полком выстроенным, окинул взором сотни и прокричал громко:

– Братья-казаки! Уходим ныне на супостата шведского, что напал на Отечество наше. Помните всегда: чтоб были храбрыми, чтоб не устыдили своего атамана, славу полка нашего и всего Войска Донского! – и махнул есаулам – Давай, братцы!

Потянулся полк казачий, во всем порядок сохраняя, сотня за сотней уходя к Выборгу. Там их давно поджидали. Тут же расхватали по сотням. Кого к Шульцу, кого к Михельсону, Гюнцель себе оставил, Мусин-Пушкин, то туда, то сюда, глянь и нет полка. Всем казаки до зарезу потребны. Да и оборотни какие-то объявились в округе. Как из-под земли появятся – глянь, и нет в живых караула. Одни трупы солдатские растерзанные. И ведь не просто убьют, супостаты, а искалечат ужасно. Смотреть потом страшно на людишек истерзанных. Кому головы поотрубают, кому глаза выколют, кому кишки все выпустят, да ими и задушат. Жуть!

Гюнцель шумел на Дьячкина:

– Вывернись, да найди нехристей! Этак и до столицы скоро дойдет. Не сдобровать нам всем. Да и солдатушек жалко. А твои казачки проворные, пущай ловят.

– Да кем ловить-то? Всех казаков растащили! – оправдывался атаман.

Надутый и важный, от доверия царицынского, проследовал через Выборг Спренгпортен. На тайную встречу с бригадиром Гасфером направлялся. Охрану себе вытребовал. Опять же казачью.

Плюнул в сердцах Дьячкин:

– И так никого уж не осталось! – но приказ… – Собирайся, Митрий, – кивнул Кисилеву, – за есаула будешь. Бери казаков с десяток и езжай, персону эту важную охранять. Да, гляди, осторожнее там. Слыхал? Про оборотней-то поганых?

– Слыхал! Да мы, Григорий Андреевич, крещеные, от того в нечисть всякую не верим. А на людей лихих управа всегда сыщется! – задорно отвечал казачек.

– Ты гляди, Митька! Сказано берегись там! – притворно сердился атаман.

Поехали. Впереди карел-проводник, за ним два казака-дозорных, затем повозка, больше напоминающая карету, с генералом Спренгпортеном и его секретарем и переводчиком, надворным советником Евграфом Сысоевым, (для важности!), ну и восемь казаков с есаулом позади.

Глава 10. Схватка на дороге.

«Всякому придется расплачиваться за свои грехи»

Петроний

Бригадир Гастфер заметно нервничал. Встретились со Спренгпортеном в Кейкесальми:

– Я всегда был искренен в своих чувствах и к вам, барон, и к ее императорскому величеству. Разве я не доказал это тем, что снял осаду Нейшлота, который мог взять в течение одного-двух дней? – (Спренгпортен усмехнулся про себя: Ну, это ты, брат, преувеличиваешь!) – Вы обещали мне деньги? Где они? Я потерял десять тысяч талеров, обещанных мне королем в случае взятия крепости!

– Мой друг! – прервал его Спренгпортен, – Вам не о чем беспокоиться! Сейчас я прибыл к вам прямо от нашей императрицы. И передаю вам ее заверения. Все деньги вам будут выплачены! Это вопрос лишь времени. Вы понимаете, что формально боевые действия не прекращены, и это несколько осложняет задачу. Но, поверьте, – генерал даже прижал обе руки к груди для большей выразительности, – я вам передаю слова самой Екатерины.

Гастфер молча качал головой, разглядывая свои пыльные сапоги. Его подозрения усиливались. Он боялся, что поставил не на ту карту. Но отступать уже было поздно:

– Я выполнил и последнюю вашу просьбу. Вот, – Гастфер достал из-за обшлага мундира бумагу и передал ее Спренгпортену. – здесь обозначены зимние квартиры Саволакской бригады. Мне дали подкрепления из двух батальонов: один от бьернебогского, другой от тавастгустского полков. Я встречался с герцогом Карлом…

– Как его настроение? – быстро спросил Спренгпортен.

– Теперь он думает лишь о зимних квартирах и возвращении корабельного флота в Швецию. Я видел всю армию: много больных и вообще все очень недовольны. По уходу флота в метрополию, в строю останется не более 7-8 тысяч, не считая Саволакской бригады. Если ее императорское величество думает о предоставлении независимости Финляндии, то, на мой взгляд, самое удобное время для этого будет тогда, когда флот уйдет, а войска встанут на зимние квартиры. И еще, барон…

– Я весь во внимании, мой друг!

– Вы обещали мне привезти прогонные, поскольку я объехал почти всю провинцию и совершенно издержался! – с нескрываемой досадой высказался Гастфер.

– Несколько дней, от силы неделя, мой друг, и деньги будут у вас! – стараясь, улыбаться как можно шире, ответил Спренгпортен, хотя деньги лежали у него. – Обойдется, – подумал про себя, – если напишет мне сейчас то, что я попрошу, ты государыня выплатит ему обещанные 15 тысяч. Хватит с него! – и он начал осторожно:

– Вы должны понимать, Гастфер, что при всем доверии, что питает к вам императрица, (и в этом немалая и моя заслуга, как вы понимаете), тем не менее, в условиях, когда все пронизано коварством и интригами Густава, ей требуется нечто большее.

– Что именно? – спросил настороженно бригадир.

– Мелочь! – отмахнулся Спренгпортен. – Сущая ерунда! Я продиктую, а вы напишите.

– Хорошо! – обреченно согласился Гастфер.

– Эй, – окликнул посланец императрицы секретаря, – Евграф, давай сюда бумагу, перо и все что там еще нужно.

Надворный советник подскочил незамедлительно, в повозку забрался, откинул столик походный, извлек откуда-то пузырек с чернилами, ну и все что требовалось, после исчез. Гастфер взял в руки перо, покрутил, задумался.

– Вас что-то беспокоит, барон? – участливо спросил его Спренгпортен.

– Нет! – тряхнул головой. – Диктуйте.

– Я, нижеподписавшийся барон Гастфер, и все ваши регалии выведите…

Гастфер писал покорно: «… бригадир войск короля шведского и командор ордена Меча, обязуюсь содействовать всеми моими силами, как лично, так и через своих друзей, равно и войсками, состоящими в моем распоряжении проекту независимости Финляндии под высоким покровительством Ея И В-ва Императрицы всероссийской с помощью мер словесно договоренных между мною и генерал-майором Спренгпортеном, но не изложенных на бумаге по недостатку времени. Я делаю это в убеждении предоставить моему дорогому отечеству твердое и продолжительное счастье, окончить навсегда раздор двух народов, и с тем большим удовлетворением для меня и моих соотечественников, что убежден в чистоте намерений Ея Величества в отношении нас и в ея особой к нам благосклонности. Ручаюсь в достоверности сего моим честным словом и льщу надеждой получить также всю помощь и личное для себя покровительство от Ея И. В-ва, вызываемые моим усердием к ея интересам. Кейкесальми. 20 сентября 1788 года. Барон Гастфер».

– Зачем это? – спросил бригадир.

– Этого обязательства, мой друг, вполне достаточно, чтобы императрица увидела суть предмета! – как всегда витиевато отвечал Спренгпортен. – Все, барон, нам надо прощаться. Увидимся очень скоро. – Генерал даже обнял и похлопал Гастфера по спине. – И я обещаю вам, что вернусь уже с приятными для вас вестями.

Бригадиру ничего не оставалась, как сухо попрощаться и уйти.

– Евграф! – повелительно выкрикнул Спрегпортен.

– Здесь я, ваше превосходительство! – вынырнул снова секретарь.

– Садись, перевод сей бумаге выполнишь, а вот тут, – показал, – в уголочке, пиши, давай!

– Что писать-то?

– Что письмо сие было написано господином Гастфером в карете Его Превосходительства генерал-майора Спренгпортена, а потом ему вручено, а этим предъявлено и мне, яко очевидному свидетелю. Число, как выше ставь. И подпись. Надворный советник Евграф Сысоев. Написал?

– Написал. – откликнулся надворный советник.

– Ну и поехали! Эй, казаки! – окликнул, – возвращаемся.

Потащился отряд назад, в Выборг.

Встретились нежданно. Дорога-то глухая и два отряда выехали прямо друг на друга. Шведов вел Левинг, а Спренгпортена проводник местный, из карел.

Казаки ружья тут же опустили, к бою изготовились, собой генерала прикрывая. Смотрели насторожено. Шведы тоже за оружие взялись.

Спренгпортен сначала было испугался, но мундиры русские увидев, тут же обрел прежнюю самоуверенность:

– Кто такие? – вопросил грозно. – Кто начальник?

Гусман незаметно ткнул Левинга в спину. – Давай, мол!

Тот выехал вперед:

– Ваше высокопревосходительство! Прапорщик Левинг. – представился. – Мы ополченцы местные, к Выборгу следуем на сборный пункт. По приказу генерала Гюнцеля, со всех поместий и хуторов собрали. Уж в который раз! Вот и ныне веду. – голос звенел и срывался от волнения. Но Спренгпортен не обратил внимания. Еще бы, начальство встретили.

– Молодцы! – засиял генерал. – Хвалю ретивость вашу! Коль местные помещики так охотно рекрут дают, так думаю, что и на той, финской стороне, откликнуться. Кому нужна эта война, кроме безумного шведского короля Густава! Кто у тебя в команде, прапорщик? Карелы, русские? Во, рожи-то какие, – всмотрелся в солдат Гусмана, – прям разбойничьи.

Левинг побледнел весь.

– Да, не робей, ты! – подумал про себя Гусман, – ври дальше.

– Здесь и русские, и карелы… – запинаясь, начал отвечать Левинг, – только здоровых уже всех выбрали. А… эту команду… из… глухонемых составили. Они только промежь себя… знаками изъясняются.

– Ты смотри-ка… – подивился Спренгпортен, – даже убогие в строй пошли…

А как ты-то, прапорщик, с ними объясняешься?

Левинг беспомощно обернулся. Гусман, оставаясь внешне спокойным, чего-то руками сманипулировал, и даже подмигнул. Левинг нашелся, к счастью:

– Вот они спрашивают меня, почему, мол, остановили. А я их знаки понимаю.

– Скажешь, генерал Спренгпортен остановил! – важно произнес. – Не буду задерживать вас боле. Дорогу нам уступите, и следуйте по назначению.

Левинг знаками показал шведам, чтоб посторонились. Те подчинились немедленно. Спренгпортен махнул рукой повелительно:

– Казаки! Вперед. – и проследовал мимо.

Шведы остались в одиночестве. Левинг медленно снял шляпу, пот утирал катившийся:

– Господи! Пресвятая Богородица! – его губы тряслись от пережитого страха, – Пронесло.

Подъехал Гусман. Посмотрел насмешливо:

– Что я говорил? А вы боялись! А теперь, – к остальным солдатам повернулся, – сворачивайте в сторону. Привал. Мне нужно подумать. – и Левингу, – это правда, что мы повстречали Спренгпортенга?

– Да… генерал… он так представился. – Прапорщика била крупная дрожь.

– Да будет вам, Левинг, все позади! – С раздражением бросил ему капитан, разворачивая лошадь в лес. Солдаты уже нашли полянку небольшую, расположились на ней. Ждали приказов. Гусман пребывал в раздумьях: