Текст книги "Ожерелье королевы"
Автор книги: Александр Дюма
сообщить о нарушении
Текущая страница: 50 (всего у книги 61 страниц)
СНАЧАЛА ДРАКОН, ПОТОМ ЕХИДНА
Пора нам вернуться к тем действующим лицам нашего рассказа, которых мы на время оставили, подчиняясь развивающейся интриге и соблюдая историческую верность фактов.
Олива собиралась бежать при помощи Жанны, когда Босир, извещенный анонимным письмом, Босир, жаждавший снова завладеть Николь, оказался прямо в ее объятиях и похитил ее у Калиостро, в то время как г-н Рето де Билет напрасно ждал ее в конце улицы Золотого Короля.
Госпожа де Ламотт, убедившись, что ее провели, поставила на ноги всех своих доверенных людей, чтобы разыскать счастливых любовников, в поимке которых так сильно был заинтересован г-н де Крон.
Она, понятно, предпочитала сама охранять свою тайну, а не предоставлять другим ключ к ней; для успешного исхода подготавливаемого ею дела было необходимо, чтобы Николь оставалась недосягаемой.
Невозможно описать тревогу, которую она испытала, когда все посланные один за другим возвращались с известием о бесплодности розысков.
И в это время в своем тайном убежище она получала приказание за приказанием явиться к королеве и дать отчет о своем поведении в деле с ожерельем.
Под густой вуалью она ночью отправилась в Барсюр-Об, где у нее был маленький домик; приехав туда окольными путями и никем не узнанная, она могла не спеша обдумать свое положение в его настоящем свете.
Она, таким образом, выигрывала два-три дня, которые могла провести наедине с собой; она дала себе время, а вместе с ним силу, чтобы поддержать внутренними укреплениями здание своей клеветы.
Два дня одиночества были для этой непостижимой души днями борьбы, в исходе которой были укрощены тело и дух; теперь совесть – это опасное для виновных оружие – послушно умолкла; теперь кровь должна была привыкнуть проходить через сердце, не бросаясь в лицо и не выдавая тем стыд или растерянность.
Королева и король, отдавшие приказ отыскать Жанну, узнали о том, что она находится в Барсюр-Об, только тогда, когда она уже приготовилась к войне. Они послали за ней нарочного, который должен был привезти ее. В это время она узнала об аресте кардинала.
Другая на ее месте была бы сражена такой решительной атакой, но Жанне нечего было жалеть. Что значила свобода на тех весах, где ежедневно взвешиваются жизнь или смерть?
Узнав о заключении кардинала в тюрьму и об огласке, приданной делу Марией Антуанеттой, она хладнокровно принялась рассуждать:
"Королева сожгла свои корабли; обратной дороги для нее нет. Отказавшись войти в соглашение с кардиналом и заплатить ювелирам, она ставит на карту все. Это доказывает, что она не принимает меня в расчет и не подозревает, какими силами я располагаю".
Вот какие доспехи отковала себе Жанна в то время, как перед ней неожиданно предстал какой-то человек – не то полицейский, не то гонец – и объявил, что ему поручено доставить ее ко двору.
Гонец, имея такой приказ, собирался препроводить ее прямо к королю, но Жанна со знакомой нам ловкостью, сказала:
– Сударь, вы любите королеву, не правда ли?
– Можете ли вы в этом сомневаться, госпожа графиня?
– В таком случае, заклинаю вас вашей любовью и почтением к ней вести меня сначала к королеве.
Офицер хотел было представить ей свои возражения.
– Вы, наверное, лучше меня знаете, в чем дело, – перебила его графиня. – Поэтому вы поймите, что мне необходимо тайно поговорить с королевой.
Гонец, весь пропитанный духом клеветы, которым был насыщен последние месяцы воздух Версаля, подумал, что действительно окажет услугу королеве, если проведет к ней г-жу де Ламотт раньше, чем покажет ее королю.
Можно вообразить всю гордость и высокомерное торжество, которые выказала королева, когда оказалась в обществе этого демона: хотя она еще не узнала его вполне, но подозревала его пагубное влияние на ее дела.
Пусть читатель представит себе Марию Антуанетту, все еще неутешную вдову своей любви, погибшей от скандала; Марию Антуанетту, подавленную несправедливостью обвинения, которое она не могла опровергнуть; пусть читатель представит ее себе в ту минуту, когда она после стольких страданий собиралась наступить ногою на голову ужалившей ее змеи!
Глубокое презрение, плохо сдерживаемый гнев, ненависть женщины к женщине, сознание неизмеримого превосходства своего положения – вот каково было оружие противниц. Королева начала с того, что позвала двух своих дам в качестве свидетельниц; ее соперница вошла с опущенными глазами, со стиснутыми губами, с медленным и торжественным поклоном. Сердце, полное тайных замыслов, ум, полный планов, отчаяние как последняя движущая сила – таковы были ресурсы второго противника. Заметив придворных дам, г-жа де Ламотт сказала себе:
"Прекрасно! Этих двух свидетельниц сейчас попросят удалиться".
– А, вот и вы наконец, сударыня! – воскликнула королева. – Наконец-то вас нашли!
Жанна второй раз поклонилась.
– Вы, значит, прячетесь? – нетерпеливо спросила королева.
– Прячусь! Нет, ваше величество, – ответила Жанна кротким и едва слышным голосом: казалось, одно уже вызванное в ней величием королевского сана волнение умеряло обычную звучность ее голоса. – Я не пряталась. Если б я хотела сделать это, меня бы не нашли.
– Но все же вы убежали? Назовем это как вам угодно!
– То есть я покинула Париж, да, ваше величество.
– Без моего разрешения?
– Я боялась, что ваше величество не дадите мне маленького отпуска, который мне нужен был, чтобы устроить свои дела в Барсюр-Об; я жила там уже шесть дней, когда получила приказание явиться к вашему величеству… К тому же надо сознаться, я не считала себя настолько необходимой вашему величеству, чтобы быть обязанной предупреждать о недельной отлучке.
– Вы совершенно правы; отчего же вы боялись получить отказ? О каком отпуске вы должны у меня спрашивать? Какой отпуск я могу вам дать? Разве вы занимаете здесь какую-нибудь должность?
В этих последних словах было слишком много презрения. Жанна была задета за живое, но затаилась, как раненная стрелою дикая кошка, и смиренно сказала:
– Ваше величество, я не занимаю никакой должности при дворе, это правда, но вы почтили меня таким драгоценным доверием, что я в моей благодарности за него видела для себя более прочные узы, чем видят другие в долге.
Жанна долго искала подходящего слова и, найдя слово "доверие", особенно подчеркнула его.
Королева отвечала с еще большим презрением, чем в начале разговора:
– Мы сейчас разберемся с этим доверием. Видели вы короля?
– Нет, ваше величество.
– Вы его увидите.
Жанна поклонилась.
– Это будет для меня великой честью, – сказала она.
Королева старалась тем временем несколько успокоиться, чтобы с преимуществом для себя начать допрос.
Жанна воспользовалась этим перерывом и промолвила:
– Боже мой! Как ваше величество суровы ко мне! Я вся дрожу!
– Это еще не все, – резко сказала королева. – Вы знаете, что господин де Роган в Бастилии?
– Мне сказали это, ваше величество.
– Вы догадываетесь, за что?
Жанна пристально посмотрела на королеву и, повернувшись в сторону двух дам, присутствие которых, казалось, смущало ее, ответила:
– Я этого не знаю, ваше величество.
– Но знаете, что вы говорили мне об одном ожерелье, не правда ли?
– О бриллиантовом ожерелье; да, ваше величество.
– И что предложили мне от имени кардинала условия, чтобы облегчить уплату за это ожерелье?
– Совершенно верно, ваше величество.
– Приняла я эти условия или отказалась от них?
– Ваше величество отказались.
– А, – произнесла королева с довольным видом, к которому примешивалось некоторое удивление.
– Ваше величество даже дали двести тысяч ливров в счет уплаты, – добавила Жанна.
– Так… а что было потом?
– Потом ваше величество не смогли уплатить, потому что господин де Калонн отказал вам в деньгах, и отослали футляр с ожерельем ювелирам Бемеру и Боссанжу.
– Через кого я отослала его?
– Через меня.
– А что вы с ним сделали?
– Я, – медленно проговорила Жанна, чувствуя все значение произносимых ею слов, – я отдала бриллианты господину кардиналу.
– Господину кардиналу! – воскликнула королева. – Зачем же вы это сделали, вместо того чтобы отдать их ювелирам?
– Потому, ваше величество, что господин де Роган интересовался этим делом, занимавшим вас, и я бы оскорбила его, не доставив ему случая уладить все самому.
– Но как же вы получили расписку от ювелиров?
– Господин де Роган вручил мне эту расписку.
– А то письмо, которое вы, говорят, якобы от моего имени передали ювелирам?
– Господин де Роган просил меня передать его.
– Следовательно, в этом деле на каждом шагу замешан господин де Роган! – воскликнула королева.
– Я не знаю, что ваше величество хотите сказать, – отвечала Жанна с рассеянным видом. – В чем замешан господин де Роган?
– Я говорю, что расписка ювелиров, переданная или посланная вам для меня, подложна!
– Подложна! – с чистосердечным удивлением произнесла Жанна. – О, ваше величество!
– Я говорю, что письмо, удостоверяющее получение ожерелья, будто бы подписанное мною, подложно.
– О! – воскликнула Жанна, разыгрывая еще большее удивление.
– Я говорю, наконец, – продолжала королева, – что нужно устроить вам очную ставку с господином де Роганом, чтобы разъяснить нам это дело.
– Очную ставку! – сказала Жанна. – Но, ваше величество, к чему эта очная ставка с господином кардиналом?
– Он сам просил об этом.
– Он?
– Он всюду вас искал.
– Но, ваше величество, этого не может быть!
– По его словам, он хочет доказать, что вы обманули его.
– О! Если так, ваше величество, то я сама прошу об очной ставке.
– Она состоится, сударыня, не беспокойтесь. Итак, вы уверяете, что вам неизвестно, где ожерелье?
– Как я могу это знать?
– Вы отрицаете, что помогали господину кардиналу в его интригах?..
– Ваше величество имеет полное право лишить меня милости, но не имеет никакого права оскорбить меня. Я происхожу из дома Валуа, ваше величество.
– Господин кардинал подтвердил перед королем одну клевету, для которой он надеется представить вполне прочные доказательства.
– Я не понимаю.
– Кардинал заявил, что писал мне.
Жанна взглянула королеве в глаза и ничего не ответила.
– Вы слышите меня? – спросила королева.
– Да, слышу, ваше величество.
– И что же вы можете ответить?
– Я отвечу, когда мне дадут очную ставку с господином кардиналом.
– А до тех пор, если вы знаете правду, помогите нам.
– Правда, ваше величество, заключается в том, что вы нападаете на меня без основания и гневаетесь на меня без причины.
– Это не ответ.
– Тем не менее я не дам здесь иного, ваше величество.
И Жанна снова взглянула на дам.
Королева поняла, но не уступила. Любопытство не одержало верх над уважением к себе. В недомолвках Жанны, в ее смиренном и вместе с тем дерзком поведении сквозила уверенность, свойственная тому, кто обладает тайной. Быть может, королева могла бы лаской выведать эту тайну.
Но она отвергла это средство, как недостойное ее.
– Господин де Роган посажен в Бастилию за то, что хотел сказать слишком много, – сказала Мария Антуанетта. – Берегитесь, сударыня, как бы вам не подвергнуться той же участи за то, что вы слишком упорно молчите.
Жанна вонзила себе ногти в ладони, но улыбнулась.
– Что значит преследование для чистой совести? – сказала она. – Разве Бастилия убедит меня, что я виновна в преступлении, которого я не совершала?
Королева бросила на нее гневный взгляд.
– Будете вы говорить? – спросила она.
– Я ничего не имею сказать никому, ваше величество, кроме как вам одной.
– Мне? А разве вы не со мною говорите?
– Не с вами одной.
– А, вот оно что! – воскликнула королева. – Вы желаете вести дело при закрытых дверях! Заставив меня вынести позор всеобщего подозрения, вы теперь сами боитесь позора – сознаться в своей вине публично.
Жанна выпрямилась.
– Не будем более говорить об этом, – сказала она. – То, что я делала, я делала ради вас.
– Какая дерзость!
– Я почтительно готова претерпеть оскорбление от моей королевы, – проговорила Жанна, не меняясь в лице.
– Вы будете сегодня ночевать в Бастилии, госпожа де Ламотт.
– Пусть так. Но перед сном я, по своей привычке, буду молить Бога, чтобы он сохранил честь и счастье вашего величества, – ответила обвиняемая.
Королева встала взбешенная и прошла в соседнюю комнату, с силою хлопнув дверью.
"Победив дракона, – сказала она себе, – я сумею раздавить ехидну!"
"Я вижу насквозь ее игру, – подумала про себя Жанна, – и, кажется, победа за мной".
XXXКАК СЛУЧИЛОСЬ, ЧТО ГОСПОДИН ДЕ БОСИР, РАССЧИТЫВАЯ ПООХОТИТЬСЯ НА ЗАЙЦА,
САМ БЫЛ ЗАТРАВЛЕН АГЕНТАМИ ГОСПОДИНА ДЕ КРОНА
Госпожа де Ламотт по требованию королевы была взята под стражу, что доставило чрезвычайное удовольствие королю, который инстинктивно ненавидел эту женщину.
Между тем следствие по делу об ожерелье велось со всей горячностью, какую только можно ожидать от разорившихся торговцев, надеющихся поправить свои дела; от обвиняемых, которым не терпится оправдаться; от почтенных судей, которые держат в руках жизнь и честь королевы, да к тому же обладают самолюбием и пристрастностью.
Со всех уст во Франции сорвался крик, и по его оттенкам королева могла распознать и сосчитать своих приверженцев или врагов.
С той самой минуты, как г-н де Роган был арестован, он не переставал требовать очной ставки с г-жой де Ламотт. Его желание было удовлетворено. Принц жил в Бастилии как вельможа, в снятом им доме. Все, что бы он ни попросил, было к его услугам, кроме свободы.
Вначале дело казалось ничтожным, если учесть общественное положение обвиняемых. Поэтому всех удивило, что одному из Роганов могло быть предъявлено обвинение в краже; поэтому офицеры и комендант Бастилии выражали кардиналу почтение и сочувствие, которого заслуживало его несчастье. В их глазах это был не обвиняемый, а человек, впавший в немилость.
Все изменилось, когда распространился слух, что г-н де Роган пал жертвой придворных интриг. Тогда все стали выражать принцу уже не просто симпатию, а восторг.
А г-н де Роган, один из знатнейших людей королевства, не понимал, что всеобщая любовь к нему проистекала единственно из того, что его преследователи – люди еще более высокого рода, чем он. Господин де Роган, последняя жертва деспотизма, был на самом деле одним из первых революционеров во Франции.
Его разговор с г-жой де Ламотт ознаменовался примечательным эпизодом. Графине разрешалось говорить тихо всякий раз, когда дело касалось королевы, и ей удалось шепнуть кардиналу:
– Удалите всех, и я дам вам желаемые разъяснения.
Тогда г-н де Роган пожелал, чтобы их оставили наедине и он мог тихо расспросить графиню.
В этом ему отказали, но позволили переговорить с графиней его защитнику.
На вопрос относительно ожерелья она ответила, что не знает, куда оно девалось, но что его вполне могли бы отдать ей.
И когда сраженный смелостью этой женщины защитник стал ей возражать, она задала вопрос: разве услуга, оказанная ею королеве и кардиналу, не может быть оценена в миллион?
Защитник повторил эти слова кардиналу, который побледнел и опустил голову, поняв, что попал в сети этого адского птицелова.
Но если сам он и начинал подумывать о том, чтобы замять это дело, губившее королеву, то враги и друзья убеждали его не прекращать военных действий.
Ему напоминали, что затронута его честь, что речь идет о краже, что без решения парламента невиновность его не будет доказана.
Однако, чтобы доказать эту невиновность, надо было доказать связь между кардиналом и королевой, а следовательно, ее преступление.
Жанна на все эти соображения ответила, что никогда не станет обвинять ни королеву, ни кардинала; но если на нее будут продолжать сваливать ответственность за пропажу ожерелья, то она сделает то, чего хотела избежать, то есть докажет, что королеве и кардиналу выгодно обвинять ее во лжи.
Когда это требование было передано кардиналу, он выразил свое полное презрение к особе, собиравшейся его выдать. Он добавил, что до известной степени понимает поведение Жанны, но совершенно не может постичь поведение королевы.
Эти слова, сообщенные Марии Антуанетте с соответствующими комментариями, вызвали в ней сильнейшее раздражение и негодование. Она пожелала, чтобы все таинственное в этом процессе было подвергнуто специальному расследованию. Тогда-то стало ясно, сколь пагубны были ночные свидания, вовсю расписываемые клеветниками и распространителями слухов.
Вот когда над головой несчастной королевы нависла угроза. Жанна в присутствии приближенных королевы утверждала, что не понимает, о чем идет речь, а перед приверженцами кардинала была не так сдержанна и твердила одно:
– Пусть меня оставят в покое, или я заговорю.
Эти недомолвки, эта скромность делали ее какой-то героиней и так запутывали дело, что самые неустрашимые и опытные в разборе судебных документов лица трепетали, перелистывая дело, и ни один следователь не отваживался вести допрос графини.
Оказался ли кардинал более слабым, более откровенным? Открыл ли он одному из друзей то, что он называл своей любовной тайной? Это неизвестно, но маловероятно, так как принц был человеком необыкновенно благородным и преданным. Однако, хотя он хранил рыцарское молчание, слух о его разговоре с королевой распространился. Все, что говорил граф Прованский; все, что знали или видели Шарни и Филипп; все эти скрытые деяния, неуловимые ни для кого, кроме поклонника вроде брата короля или соперников в любви вроде Филиппа и Шарни, – вся таинственность этой чистой и оклеветанной любви рассеялась как легкий аромат и, смешавшись с атмосферой пошлости, потеряла свое первоначальное благоухание.
Нетрудно представить себе, что королева нашла горячих защитников, а г-н де Роган – усердных приверженцев.
Уже не задавали вопрос: "Украла ли королева бриллиантовое ожерелье?"
Такой вопрос сам по себе достаточно позорен; но этого уже было недостаточно. Теперь спрашивали:
"Не была ли королева вынуждена позволить украсть ожерелье кому-то, кто проник в тайну ее преступной любви?"
Вот как удалось г-же де Ламотт обойти возникшее затруднение. Вот каким образом королеве пришлось вступить на путь, имевший один исход – бесчестие. Но она не пала духом и решила бороться; король ее поддержал.
Министры также всеми силами поддерживали ее. Королева понимала, что г-н де Роган – порядочный человек, неспособный намеренно погубить женщину. Она вспомнила, с какой уверенностью он клялся, что был допущен на свидания в Версаль.
Она пришла к выводу, что кардинал не был ее личным врагом и для него, как и для нее, все дело сводилось к защите чести.
Отныне следователи все свое рвение обратили на то, чтобы выяснить роль графини в этом деле, а также на деятельные розыски пропавшего ожерелья.
Королева, соглашаясь на судебное следствие по обвинению в супружеской неверности, обрушила на Жанну грозное обвинение – кража, совершенная мошенническим образом.
Все говорило против графини: ее прошлое, ее прежняя нищета, ее странное возвышение; знать не принимала в свой круг эту выскочку, народ не желал ее считать своей, так как он инстинктивно ненавидит искателей приключений и не прощает им даже их удачи.
Жанна спохватилась, что избрала ложный путь: королева, не уклоняясь от обвинения и не отступая перед страхом огласки, тем самым побуждала кардинала последовать ее примеру, и эти две честные натуры в конце концов объединятся и откроют истину. Если же они и падут, то падение их будет так ужасно, что раздавит и уничтожит несчастную маленькую Валуа, принцессу, укравшую миллион, которого у нее даже не было в данное время под рукой, чтобы подкупить судей.
Вот каково было положение вещей, когда произошло одно событие, изменившее весь характер дела.
Господин де Босир и мадемуазель Олива жили счастливо и богато в укромном загородном доме; но однажды г-н де Босир, оставив свою подругу дома и отправившись поохотиться, попал нечаянно в общество двух агентов, которых г-н де Крон разослал по всей Франции, чтобы добиться наконец развязки всей этой интриги.
Влюбленная пара ничего не знала о том, что происходило в Париже; они думали только друг о друге. Олива толстела, как ласка в амбаре, а г-н де Босир, став счастливым, утратил беспокойное любопытство, отличающее вороватых птиц и хищных людей, – свойство, данное природой тем и другим для самосохранения.
Босир, как было сказано, в тот день пошел на охоту за зайцем. Он набрел на выводок куропаток, что заставило его перейти через дорогу. И вот таким образом, разыскивая не то, что ему следовало искать, он нашел то, чего не искал.
Агенты также искали Олива, а нашли Босира. Таковы обычные неожиданности охоты.
Один из этих сыщиков был умный человек. Узнав Босира, он вместо того чтобы грубо арестовать его, что ничего не принесло бы им, составил со своим товарищем следующий план:
– Босир охотится; значит, он пользуется свободой и имеет средства; у него в кармане найдется, быть может, пять или шесть луидоров, но очень возможно, что дома у него есть их двести или триста. Дадим ему вернуться домой; проникнем туда вместе с ним и потребуем выкуп. Если мы представим Босира в Париж, это принесет нам не более ста ливров – обычной платы за поимку преступника, и то еще нас, пожалуй, станут бранить за то, что мы переполняем тюрьмы такими нестоящими личностями. Сделаем же из Босира доходную статью для нас самих.
Они стали охотиться на куропатку, как г-н Босир, и на зайца, как г-н Босир, то науськивая собак на зайца, то вспугивая в люцерне куропатку и ни на шаг на отходя от своей жертвы.
Босир, видя, что в его охоту вмешиваются посторонние, сначала весьма удивился, потом весьма разгневался. Он был очень ревнив в отношении своей дичи, как всякий порядочный мелкопоместный дворянин, и, кроме того, очень недоверчиво относился к новым знакомствам. Вместо того чтобы самому допросить своих случайных приспешников, он подошел прямо к замеченному им на лугу сторожу и поручил ему спросить у этих господ, почему они охотятся на этой земле.
Сторож ответил, что эти господа, на его взгляд, нездешние, и добавил, что с удовольствием прекратит их охоту. Он так и сделал. Но неизвестные ответили, что они здесь вместе со своим другом, вот этим самым господином.
При этом они указали на Босира. Сторож привел их к нему, несмотря на недовольство помещика-охотника этой очной ставкой.
– Господин де Ленвиль, – сказал он, – эти господа уверяют, что охотятся с вами.
– Со мной! – вскричал разгневанно Босир. – Ах, вот как!
– А, – тихо сказал ему один из агентов, – вас, значит, зовут и господином де Ленвилем, любезный мой Босир?
Босир вздрогнул; он так хорошо скрывал свое имя в этой местности!
Он испуганно взглянул на агента, потом на его товарища. Их черты ему показались смутно знакомыми, и, не желая осложнять положения, он отпустил сторожа, согласившись признать охотников за своих товарищей.
– Значит, вы их знаете? – спросил сторож.
– Да, теперь мы узнаем друг друга, – ответил один из агентов.
И Босир остался в обществе двух охотников, испытывая затруднение: он не знал, как говорить с ними, не выдавая себя.
– Пригласите нас к себе завтракать, Босир, – сказал более ловкий из агентов.
– К себе!.. Но… – воскликнул Босир.
– Вы ведь не будете настолько невежливы с нами, Босир.
Босир совершенно потерял голову и скорее дал вести себя, чем сам повел их.
Как только агенты увидели домик, они принялись расхваливать его изящный вид, красивое местоположение, деревья вокруг и открывающийся пейзаж, как и требовалось от людей со вкусом; да и действительно Босир нашел прелестное местечко, чтобы свить себе с милой гнездышко.
Это была лесистая долина, пересеченная речкой; дом стоял на восточном склоне. Небольшая вышка, нечто вроде колоколенки без колоколов, служила для Босира наблюдательным пунктом, откуда он следил за всей округой в те дни, когда был мрачно настроен, когда его розовые мечты бледнели и ему чудился альгвасил в каждом землепашце, склоненном над плугом.
Веселый домик был виден только с одной стороны, а с других его закрывали деревья и холмистая местность.
– Как хорошо вы тут спрятались! – с восхищением сказал ему один из агентов.
Босир вздрогнул от этой шутки; он первый вошел в дом, приветствуемый лаем дворовых собак.
Агенты со всею церемонностью последовали за ним.
