Текст книги "Ожерелье королевы"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 61 страниц)

XXI
АРЕСТ

Как только король показался в дверях, королева обратилась к нему с необычной поспешностью.

– Государь, – сказала она, – вот господин кардинал де Роган говорит о совершенно невероятном; соблаговолите просить его повторить сказанное.

При этих неожиданных словах, при этом внезапном обращении кардинал побледнел. Действительно, положение было до того странным, что прелат перестал что-либо понимать. Мог ли он, считавший себя любовником, повторить свои слова перед королем? Мог ли он, почтительный подданный, предъявить королю и мужу права, которые, как ему казалось, имел на королеву и на чужую жену?

Король обернулся к кардиналу, погруженному в размышления, и сказал:

– Это не по поводу ли известного ожерелья, сударь, вы хотите сообщить мне нечто невероятное, что я должен выслушать? Так говорите, я слушаю.

Господин де Роган тотчас же остановился на одном решении; из двух зол он выбрал меньшее; из двух нападений он подвергнется тому, которое было бы более почетно для короля и королевы; а если его неосторожно толкнут на другую опасность, что ж, он выйдет из нее, как мужественный человек и рыцарь.

– По поводу ожерелья, да, ваше величество, – прошептал он.

– Но, сударь, – сказал король, – вы, значит, купили ожерелье?

– Ваше величество…

– Да или нет?

Кардинал посмотрел на королеву и не ответил.

– Да или нет? – повторила она. – Правду, сударь, правду; у вас просят одной правды.

Господин де Роган отвернулся и ничего не ответил.

– Так как господин де Роган не хочет отвечать, то отвечайте вы, мадам, – сказал король, – вы должны знать что-нибудь обо всем этом. Купили вы это ожерелье, да или нет?

– Нет, – твердо ответила королева.

Господин де Роган вздрогнул.

– Это слово сказано королевой! – торжественным тоном сказал король. – Берегитесь, господин кардинал.

Презрительная улыбка мелькнула на губах г-на де Рогана.

– Вы ничего не говорите? – сказал король.

– В чем меня обвиняют, ваше величество?

– Ювелиры говорят, что продали ожерелье вам или королеве. Они показывают расписку ее величества.

– Расписка подложная, – сказала королева.

– Ювелиры, – продолжал король, – говорят, что они обеспечены вашим поручительством за королеву, господин кардинал.

– Я не отказываюсь платить, ваше величество, – сказал г-н де Роган. – Должно быть это правда, раз королева позволяет говорить это.

И второй взгляд, еще более презрительный, докончил его слова и мысль.

Королева вздрогнула. Это презрение кардинала не было для нее оскорблением, потому что она его не заслужила, но оно могло быть мщением честного человека, и ей стало страшно.

– Господин кардинал, – продолжал король, – все же к этому делу примешан один подложный документ, который бросил тень на подпись королевы Франции.

– А другой подложный документ, – воскликнула королева, – и он может быть вменен в вину дворянину – гласит, что ювелиры взяли ожерелье обратно.

– Королева, – возразил г-н де Роган тем же тоном, – вольна приписывать мне оба подлога; сделать один, сделать два, в чем разница?

Королева едва сдерживала свое негодование, король остановил ее движением руки.

– Берегитесь, – повторил он кардиналу, – вы отягощаете свое положение. Я вам говорю: оправдывайтесь! А вы берете на себя роль обвинителя.

Кардинал подумал с минуту и затем промолвил, точно изнемогая под бременем этой загадочной клеветы, запятнавшей его честь:

– Мне оправдываться? Это невозможно!

– Сударь, здесь находятся люди, уверяющие, что у них украли ожерелье; своим предложением заплатить за него вы признаете свою виновность.

– Кто этому поверит? – произнес кардинал с высокомерным пренебрежением.

– В таком случае, сударь, если вы думаете, что этому не поверят, то поверят, значит, тому…

И судорога гнева исказила обыкновенно спокойные черты короля.

– Ваше величество, мне ничего не известно о том, что говорят, – ответил кардинал, – мне ничего не известно о том, что произошло. Я могу утверждать одно: у меня не было ожерелья. Я могу утверждать одно: бриллианты находятся в руках лица, которое должно было бы назвать себя, но не желает, и мне приходится напомнить ему изречение из Священного Писания: "Зло обрушится на голову того, кто его совершил".

При этих словах королева сделала движение, собираясь взять короля под руку.

– Надо разрешить этот спор между вами и им, мадам, – сказал ей король. – В последний раз: ожерелье у вас?

– Нет! Клянусь честью моей матери, клянусь жизнью моего сына! – ответила королева.

Обрадованный этим заявлением король обернулся к кардиналу.

– В таком случае, – сказал он, – вопрос этот должен быть разрешен правосудием, сударь, если только вы не предпочтете прибегнуть к моему милосердию.

– Милосердие королей существует для виновных, государь, – ответил кардинал, – я предпочитаю людское правосудие.

– Вы не хотите ни в чем признаться?

– Мне нечего сказать.

– Но, позвольте, сударь, – воскликнула королева, – ведь ваше молчание затрагивает мою честь!

Кардинал молчал.

– Так я не буду молчать, – продолжала королева, – молчание кардинала жжет меня; оно говорит о великодушии, которого я не желаю. Знайте, государь, что преступление кардинала заключается не в продаже или краже ожерелья.

Господин де Роган поднял голову и побледнел.

– Что это значит? – с беспокойством спросил король.

– Ваше величество! – прошептал испуганно кардинал.

– О, никакие соображения, никакие опасения, никакая слабость не замкнут мне уста; здесь в моем сердце, причины, которые заставили бы меня кричать о моей невиновности на городской площади.

– О вашей невиновности! – воскликнул король. – Да у кого, мадам, хватило бы смелости или подлости заставить ваше величество произнести это слово.

– Умоляю вас, ваше величество… – начал кардинал.

– А, вы начинаете трепетать. Так я угадала верно: ваши заговоры любят мрак! Ко мне, дневной свет! Государь, прикажите господину кардиналу повторить вам то, что он только сейчас говорил мне здесь, на этом самом месте!

– Ваше величество! Ваше величество! – сказал г-н де Роган, – берегитесь: вы преступаете границы!

– Как? – высокомерно спросил король. – Кто это так говорит с королевой? Надеюсь, не я?

– Вот именно, государь, – сказала Мария Антуанетта, – господин кардинал говорит так с королевой, потому что утверждает, будто имеет на это право.

– Вы, сударь? – прошептал король, мертвенно побледнев.

– Он! – с презрением воскликнула королева. – Он!

– У господина кардинала есть доказательства? – спросил король, делая шаг к принцу.

– У господина де Рогана есть письма, по его словам! – сказала королева.

– Покажите их, сударь! – настаивал король.

– Письма! – гневно воскликнула королева. – Предъявите письма!

Кардинал провел рукою по лбу, покрытому холодным потом, казалось, задавая Господу вопрос, как мог тот создать в человеческом существе столько отваги и коварства. Но он продолжал молчать.

– О, это не все, – продолжала королева, разгорячаясь все более при виде его великодушия, – господин кардинал добился свиданий.

– Ваше величество, сжальтесь… – сказал король.

– Стыдитесь! – вставил кардинал.

– Ну, сударь, – продолжала королева, – если вы не последний из людей, если для вас есть что-нибудь святое на этом свете, предъявите их, ваши доказательства.

Господин де Роган медленно поднял голову и отвечал:

– Нет, ваше величество, у меня их нет.

– Вам не удастся прибавить это преступление к другим, – продолжала королева, – не удастся покрыть мое имя все большим позором. У вас есть помощница, сообщница, свидетельница во всем этом деле: назовите ее.

– Кто же это? – спросил король.

– Госпожа де Ламотт, государь, – сказала королева.

– А, – сказал король, торжествуя при виде того, что наконец оправдались его предубеждения против Жанны, – вот оно что! Так пусть пошлют за этой женщиной, допросят ее!

– Как бы не так! – воскликнула королева. – Она исчезла. Спросите у этого господина, что он с ней сделал. Для него было слишком важно, чтобы она не была замешана в этом деле.

– Ее заставили исчезнуть другие, – возразил кардинал, – кому это было гораздо важнее, чем мне. Вот почему ее и не найдут.

– Но, сударь, раз вы невиновны, – гневно сказала королева, – помогите же нам найти виновных.

Однако кардинал де Роган, кинув на нее последний взгляд, повернулся к ней спиною, скрестив руки.

– Сударь, – сказал оскорбленный король, – вы отправитесь в Бастилию.

Кардинал поклонился и отвечал спокойным голосом:

– В таком одеянии? В кардинальском облачении? На глазах всего двора? Соблаговолите рассудить, ваше величество, это огромный скандал. И тем тяжелее будет он для той особы, на которой отзовется.

– Я так хочу, – сказал взволнованно король.

– Вы преждевременно и несправедливо причиняете горе высшему духовному лицу, ваше величество; кара до осуждения – это незаконно.

– Но это будет так, – ответил король, открывая дверь, и стал искать глазами, кому передать свое приказание.

Господин де Бретейль был тут; его жадный взор угадал по возбужденному состоянию королевы, по волнению короля, по виду кардинала, что враг уничтожен.

Не успел король тихо переговорить с ним, как хранитель печатей, присвоив себе обязанности начальника караула, закричал звонко, огласив все галереи:

– Арестовать господина кардинала!

Господин де Роган вздрогнул. Перешептывание, которое он слышал под сводами, волнение придворных, немедленное появление стражи – все придавало этой сцене характер зловещего предзнаменования.

Кардинал прошел мимо королевы, не поклонившись ей, отчего у гордой принцессы закипела вся кровь. Он низко склонился перед королем и, проходя мимо г-на де Бретейля, взглянул на него с такой искусно подчеркнутой жалостью, что барон должен был считать свою месть неполной.

Лейтенант гвардии робко приблизился, точно спрашивая у самого кардинала подтверждение только что услышанного им приказа.

– Да, сударь, – сказал ему г-н де Роган, – да, это я арестован.

– Вы отведете господина де Рогана в его покои, где он будет ждать решения, которое я приму во время мессы, – сказал король среди мертвой тишины.

Король остался с королевой наедине при открытых дверях, пока кардинал медленно удалялся по галерее, предшествуемый караульным офицером со шляпой в руке.

– Мадам, – сказал, задыхаясь, король, который до сих пор едва сдерживался, – вы сознаете, что это кончится публичным судебным разбирательством, то есть скандалом, который лишит чести виновных?

– Благодарю вас, – горячо сказала королева, пожимая руки короля, – вы избрали единственное средство, которое может оправдать меня.

– Вы меня благодарите?

– От всей души. Вы поступили как король, я – как королева! Верьте, что это так!

– Хорошо, – ответил король в порыве живейшей радости, – наконец-то мы справимся со всеми этими низостями. Если змея будет раздавлена вами и мною раз навсегда, то мы, надеюсь, заживем спокойно.

Он поцеловал королеву в лоб и ушел к себе.

Между тем в конце галереи г-н де Роган увидел Бёмера и Боссанжа, почти потерявших сознание и поддерживавших друг друга.

Далее, через несколько шагов, кардинал заметил своего скорохода, который, пораженный этим несчастьем, ловил взгляд хозяина.

– Сударь, – сказал кардинал сопровождавшему его офицеру, – многие будут тревожиться, если я проведу здесь целый день… Нельзя ли мне дать знать домой, что я арестован?

– О, монсеньер, лишь бы никто вас не увидел, – отвечал молодой офицер.

Кардинал поблагодарил; обратившись по-немецки к своему скороходу, он вырвал листок из требника и набросил несколько слов. И за спиной офицера, который зорко следил, чтобы не быть застигнутым врасплох, он свернул листок в трубочку и уронил его на пол.

– Я готов следовать за вами, сударь, – сказал он офицеру.

И оба они удалились.

Скороход кинулся на эту бумажку, как коршун на добычу, выбежал из дворца и, вскочив на лошадь, поскакал в Париж.

Кардинал мог видеть, как он мчался по полю, из окна лестницы, по которой спускался со своим провожатым.

– Она губит меня, – прошептал он, – а я ее спасаю! Я поступаю так ради вас, мой король; я поступаю так во имя твое, Боже мой, повелевающий прощать обиды; во имя твое я прощаю другим… Прости и мне!

XXII
ПРОТОКОЛЫ

Едва король в счастливом расположении духа вернулся в свои апартаменты и подписал приказ препроводить г-на де Рогана в Бастилию, как появился граф Прованский; войдя в кабинет, он стал делать г-ну де Бретейлю знаки, которые тот, несмотря на всю свою почтительность и все свое желание, не мог понять.

Но знаки эти предназначались не для хранителя печатей: принц усиленно делал их с целью привлечь внимание короля, который, перечитывая свой приказ, поглядывал в зеркало.

Старания графа достигли цели: король заметил его маневры и, отпустив г-на де Бретейля, сказал брату:

– Что это за знаки вы подавали Бретейлю?

– О, государь…

– Эта торопливость в движениях, этот озабоченный вид означают что-нибудь.

– Без сомнения, но…

– Я не обязываю вас говорить, брат мой, – обиженным тоном произнес король.

– Государь, дело в том, что я сейчас узнал об аресте господина кардинала де Рогана.

– Так чем же это известие могло так взволновать вас, брат мой? Или я не прав, когда караю даже сильного?

– Не правы? Вовсе нет, брат мой. Вы правы. Я не это хотел вам сказать.

– Меня бы очень удивило, господин граф Прованский, если б вы стали против королевы, на сторону человека, старающегося запятнать ее честь. Я только что видел королеву, брат мой, и одного ее слова было достаточно…

– О государь, Боже меня сохрани обвинять королеву! Вы это хорошо знаете. У ее величества, моей сестры, нет друга преданнее меня. Сколько раз мне случалось защищать ее, и не в упрек будь вам сказано, даже от вас самого.

– Значит, ее действительно часто обвиняют?

– Меня преследует несчастье, государь. Вы оборачиваете против меня каждое мое слово… Я хотел сказать, что сама королева не поверила бы мне, если бы показалось, что я сомневаюсь в ее невиновности.

– Тогда вы должны вместе со мною радоваться унижению, которому я подверг кардинала, радоваться тому судебному разбирательству, которое последует за этим, той огласке, которая положит предел всем клеветническим слухам. Их никто не посмел бы распускать даже о простой придворной даме, а между тем их каждый повторяет под предлогом, будто королева выше этих гнусностей!

– Да, государь, я вполне одобряю ваше поведение и говорю, что в деле с ожерельем все сложилось к лучшему.

– Еще бы, брат мой, – сказал король, – это совершенно ясно. Я очень живо представляю себе, как господин де Роган хвастался интимной дружбой с королевой, заключая от ее имени сделку по поводу бриллиантов, от которых она отказалась, и затем не препятствуя людям говорить, что бриллианты находятся в руках королевы или кем-то другим взяты у нее… Это чудовищно, и, по ее собственным словам, возникает вопрос: что стали бы думать, если бы господин де Роган был действительно ее соучастником в этой загадочной сделке?

– Государь…

– И кроме того, брат мой, вы упускаете из виду, что клевета никогда не останавливается на полдороге: легкомыслие господина де Рогана компрометирует королеву, а рассказы о его легкомыслии позорят ее честь.

– О да, брат мой, да, я повторяю, что вы были совершенно правы в том, что касается дела об ожерелье.

– Как? – удивленно спросил король. – Разве есть еще другое дело?

– Но, государь… Королева, наверное, сказала вам…

– Сказала мне… о чем?

– Государь, вы ставите меня в неловкое положение. Не может быть, чтобы королева вам не сказала…

– О чем, сударь? О чем?

– Государь…

– А, о хвастовстве господина де Рогана, о его недомолвках и мнимой переписке?

– Нет, государь, нет.

– Так о чем же тогда? О свиданиях, которые королева имела с господином де Роганом по делу о пресловутом ожерелье?

– Нет, государь, не то.

– Все, что я знаю, – сказал король, – это мое полное доверие к королеве, которое она заслуживает благородством своего характера. Ее величество прекрасно могла бы ничего не говорить о том, что происходит. Ей ничего бы не стоило заплатить за ожерелье или допустить, чтобы это сделали другие, – заплатить и спокойно отнестись к разным россказням. Разом положив конец этой таинственности, которая переходила в скандал, королева доказала, что считается прежде всего со мной, а потом уже с общественным мнением. Она меня позвала, мне доверила обязанность отомстить за ее честь. Она избрала меня своим духовником и судьей и обо всем мне сказала.

– Ну вот, – сказал граф Прованский, менее смущенный, чем должен был бы быть, ибо чувствовал, что уверенность короля не столь тверда, как он желает показать, – вот вы опять осуждаете меня за мою дружбу, за мое почтение к королеве, моей сестре. Если вы будете порицать меня с такой обидчивостью, то я ничего не скажу вам из боязни, как бы из защитника не превратиться в ваших глазах во врага или обвинителя. А между тем посмотрите, как вы нелогичны в этом случае. Признания королевы уже позволили вам открыть истину, заключающую в себе оправдание моей сестры. Почему же вы не хотите, чтобы из слов других людей вам блеснул новый свет, который мог бы еще ярче показать всю невиновность нашей королевы?

– Потому что… – сказал король в смущении, – вы, брат мой, всегда начинаете с разных околичностей, в которых я теряюсь.

– Это предосторожность оратора, государь, недостаток пыла и красноречия. Увы, прошу извинения за это у вашего величества, это порок моего воспитания. Меня испортил Цицерон.

– Брат мой, Цицерон только тогда бывает двусмыслен, когда защищает неправое дело; вы же теперь говорите о деле правом, так, ради самого Бога, говорите яснее!

– Критикуя мою манеру выражаться, вы принуждаете меня умолкнуть.

– Ну вот опять проснулось irritabile genus rhetorum[14]14
  Раздражительное племя ораторов (лат.).


[Закрыть]! – воскликнул король, поддаваясь на хитрость графа Прованского. – К делу, господин адвокат, к делу! Что вы еще знаете, кроме того, что мне сказала королева?

– Боже мой, государь, ничего и все. Сначала определим точнее, что вам сказала королева.

– Королева мне сказала, что у нее нет ожерелья.

– Хорошо!

– Она сказала мне, что не подписывала расписки ювелирам.

– Прекрасно!

– Она сказала мне, что все касающееся ее сделки с господином де Роганом – ложь, измышленная ее врагами.

– Очень хорошо, государь.

– Наконец, она сказала, что никогда не давала господину де Рогану права думать, будто он для нее более чем обыкновенный подданный, будто он ей ближе, чем всякий посторонний, незнакомый человек.

– А, она сказала это…

– Да, тоном, не допускающим возражений; кардинал и не возражал.

– В таком случае, государь, если кардинал ничего не возразил, значит, он признает себя лжецом и тем самым подтверждает другие слухи о предпочтении, оказываемом королевою некоторым лицам.

– Ах, Боже мой! Что это еще такое? – произнес король унылым тоном.

– Только одни нелепости, как вы сейчас увидите. Раз удостоверено, что господин де Роган не прогуливался с королевою…

– Как, – воскликнул король, – разве говорили, что господин де Роган гулял с королевою?

– И это было совершенно опровергнуто самой королевою, а также отказом господина де Рогана от своих слов… Но все же раз это было удостоверено, то вы понимаете, люди стали доискиваться – людское коварство не смогло от этого удержаться, – как могло случиться, что королева гуляла ночью в версальском парке…

– Ночью! В версальском парке! Королева!

– …и с кем она гуляла, – холодно продолжал граф Прованский.

– С кем?.. – прошептал король.

– Без сомнения!.. Разве глаза всех не прикованы к тому, что делает королева? Разве эти глаза, которых не ослепляет ни дневной свет, ни блеск величества, не делаются еще более зоркими, когда нужно видеть что-либо ночью?

– Но, брат мой, вы говорите гнусные вещи, остерегитесь.

– Государь, я повторяю это и буду повторять с таким негодованием, что, наверное, мне удастся побудить вас открыть истину.

– Как, сударь! Говорят, что королева ночью гуляла в обществе… в версальском парке?

– Не в обществе, государь, а вдвоем… О, если б говорили только про "общество", то нам не стоило бы обращать на это внимание.

Король вдруг вспылил.

– Вы сейчас докажете мне то, что говорите, – сказал он, – а для этого докажите, что другие это говорят..

– О, это легко, слишком легко, – ответил граф Прованский. – Есть четыре свидетельства: первое – начальника моей охоты, который видел, как королева два дня подряд, или, скорее, две ночи, выходила из версальского парка через калитку у охотничьего домика. Вот это показание; оно скреплено подписью. Читайте.

Король с дрожью взял бумагу, прочел и возвратил ее брату.

– Вот, государь, еще более любопытное свидетельство ночного сторожа в Трианоне. Он доносит, что. ночь была спокойна; что был сделан один выстрел, без сомнения, браконьерами в лесу Сатори; что в парках все было спокойно, за исключением того вечера, когда ее величество королева гуляла там под руку с каким-то дворянином. Взгляните: протокол составлен ясно и недвусмысленно.

Король прочел, вздрогнул, и руки его опустились.

– Третье свидетельство, – невозмутимо продолжал граф Прованский, – швейцарца-привратника Восточных ворот. Этот человек видел и узнал королеву в ту минуту, как она выходила через калитку у охотничьего домика. Он говорит, как была одета королева… Взгляните, государь. Он также говорит, что издали не мог узнать кавалера, с которым прощалась ее величество… это написано в донесении… но что по облику он принял бы его за офицера. Этот протокол подписан. Он добавляет еще одну интересную подробность, не оставляющую сомнений в том, что это была королева; ее величество сопровождала госпожа де Ламотт, приятельница королевы.

– Приятельница королевы! – воскликнул король. – Да, это так; приятельница королевы!

– Не гневайтесь на этого честного слугу, государь: он виновен только в излишнем усердии. Ему поручено сторожить – он сторожит; поручено надзирать – он надзирает. А последнее свидетельство, – продолжал граф Прованский, – кажется мне самым ясным из всех. Это донесение мастера-слесаря, на обязанности которого лежит проверить, все ли ворота заперты после того, как сыграют вечернюю зорю. Он утверждает, что видел, как королева входила в купальню Аполлона с каким-то кавалером.

Король, бледный, едва сдерживая злость, вырвал бумагу из рук графа и прочел ее.

Граф Прованский тем временем продолжал:

– Правда, госпожа де Ламотт оставалась снаружи, шагах в двадцати, и королева оставалась в этом помещении не более часу.

– Но имя ее кавалера? – воскликнул король.

– Государь, оно названо не в этом донесении. Вашему величеству придется потрудиться пробежать вот это последнее свидетельство – лесника, который находился в шалаше за наружной стеной парка, около купальни Аполлона.

– Оно помечено следующим днем, – сказал король.

– Да, государь… Он видел, как королева выходила из парка через калитку и осматривалась по сторонам… Она была под руку с господином де Шарни!

– Господин де Шарни!.. – воскликнул король, почти теряя рассудок от гнева и стыда. – Хорошо… хорошо… Подождите меня здесь, граф. Мы наконец узнаем истину.

И он поспешно вышел из кабинета.