Текст книги "Ожерелье королевы"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 36 (всего у книги 61 страниц)

Часть третья

I
ДОЛЖНИК И КРЕДИТОР

Кардинал смотрел на действия своего гостя в каком-то оцепенении.

– Итак, – сказал тот, – раз мы восстановили знакомство, монсеньер, то начнем разговор, если вам угодно.

– Хорошо, – ответил прелат, приходя понемногу в себя, – хорошо, поговорим о возврате долга, о котором… на который…

– На который я указывал в моем письме, не правда ли? Вашему высокопреосвященству, конечно, угодно поскорее узнать…

– О да… Ведь это только был предлог, не правда ли? По крайней мере, я так предполагаю.

– Нет, монсеньер, нисколько… Это факт, самый серьезный факт, могу вас уверить. Об этом погашении долга, конечно, стоит позаботиться, так как речь идет о пятистах тысячах ливров. А пятьсот тысяч ливров – это сумма.

– Та сумма, которую вы мне любезно одолжили! – воскликнул кардинал, слегка бледнея.

– Да, монсеньер, которую я вам одолжил, – сказал Бальзамо. – Мне приятно видеть, что у такого высокопоставленного лица, как вы, такая хорошая память.

Это был удар; кардинал почувствовал, что лицо его покрывается холодным потом.

– Был момент, когда я думал, – сказал он, пытаясь улыбнуться, – что Джузеппе Бальзамо, наделенный сверхъестественными качествами, унес с собой в могилу мое обязательство, подобно тому, как он бросил в огонь мою расписку.

– Монсеньер, – возразил с достоинством граф, – жизнь Джузеппе Бальзамо нельзя уничтожить, так же как и эту бумажку, которую вы считали погибшей. Смерть бессильна против жизненного эликсира, так же как и огонь бессилен против асбеста.

– Я не понимаю, – сказал кардинал, у которого потемнело в глазах.

– Вы сейчас поймете, монсеньер, я в этом уверен, – ответил Калиостро.

– Каким образом?

– Признав свою подпись.

Он подал кардиналу сложенную бумагу, и тот, еще не раскрыв ее, воскликнул:

– Моя расписка!

– Да, монсеньер, ваша расписка, – подтвердил Калиостро с легкой улыбкой, смягченной бесстрастным поклоном.

– Но вы же ее сожгли, сударь! Я сам видел огонь.

– Я бросил бумажку в огонь, это правда, – сказал граф, – но, как я уже вам говорил, монсеньер, случаю угодно было, чтобы вы написали ее на тонком кусочке асбеста, а не на обыкновенной бумаге. Таким образом, я нашел вашу расписку среди прогоревших углей.

– Сударь, – с некоторой надменностью ответил кардинал, считавший предъявление расписки доказательством недоверия, – поверьте, что я не отрекся бы от своего долга и без этой бумажки, так же как не отрекаюсь сейчас, когда она предъявлена; так что вы были не правы, обманывая меня.

– Обманывать вас, монсеньер? Клянусь вам, что у меня ни на минуту не было такого намерения.

Кардинал покачал головой.

– Вы хотели меня уверить, сударь, что обязательство уничтожено.

– Чтобы вы могли спокойно и счастливо наслаждаться пятьюстами тысячами ливров, – возразил в свою очередь Бальзамо, слегка пожимая плечами.

– Но в конце концов, сударь, – продолжал кардинал, – почему вы целых десять лет оставляли эту сумму невостребованной?

– Я знал, монсеньер, кому я ее вручил. Различные обстоятельства, игра, воры последовательно лишили меня всего моего состояния. Но, зная, что эти деньги в верных руках, я терпел и ждал до последней минуты.

– И эта последняя минута наступила?

– Увы, да, монсеньер.

– Так что вы больше не можете терпеть и ждать?

– Действительно, это для меня невозможно, – ответил Калиостро.

– И вы от меня требуете возвращения ваших денег?

– Да, монсеньер.

– Сегодня же?

– Если вам будет угодно.

Кардинал молчал, охваченный дрожью отчаяния. Потом изменившимся голосом он сказал:

– Господин граф, несчастные земные владыки не могут внезапно создавать капиталы с той же быстротой, как вы, волшебники, повелевающие духами мрака и света.

– О монсеньер, – сказал Калиостро, – поверьте, я бы не требовал эту сумму, если бы не знал заранее, что она у вас есть.

– У меня есть пятьсот тысяч ливров? У меня?! – воскликнул кардинал.

– Тридцать тысяч ливров золотом, десять тысяч серебром, остальное – бонами казначейства.

Кардинал побледнел.

– И они находятся здесь, в этом шкафу работы Буля, – продолжал Калиостро.

– О сударь! Вы и это знаете?

– Да, монсеньер, я знаю также, ценой каких жертв удалось вам добыть эту сумму. Я слышал, что она обошлась вам вдвое дороже своей стоимости.

– О, это совершенная правда!

– Но…

– Но?.. – воскликнул несчастный принц.

– Но я, монсеньер, – продолжал Калиостро, – в продолжение десяти лет двадцать раз подвергался опасности умереть от голода и от затруднительных обстоятельств, имея документ стоимостью в полмиллиона. И все же я ждал, чтобы вас не беспокоить. Поэтому я думаю, что мы более или менее расквитались.

– Расквитались, сударь! – воскликнул кардинал. – О, не говорите этого! Ведь за вами остается преимущество в том, что вы столь великодушно одолжили мне такую значительную сумму. Расквитались?! О нет, нет! Я и теперь, и вечно буду чувствовать себя вашим должником. Я только спрашиваю, господин граф, почему вы молчали десять лет, когда могли потребовать у меня эту сумму? Ведь в течение этих десяти лет у меня двадцать раз была возможность отдать вам эти деньги без всякого затруднения для себя.

– А в настоящую минуту? – спросил Калиостро.

– О, в настоящую минуту, я вовсе не скрываю, – воскликнул кардинал, – эта уплата, которой вы требуете… Ведь вы ее требуете, не правда ли?

– К сожалению, монсеньер!

– Она меня ужасно затрудняет.

Калиостро легким движением головы и плеч как бы хотел сказать: "Что делать, монсеньер, это так и по-другому быть не может!"

– Но вам, угадывающему все, – убеждал принц, – вам, кто умеет читать в глубине сердец и даже в глубине шкафов – что иногда еще хуже, – вам, вероятно, не нужно объяснять, почему мне так необходимы эти деньги, для какого таинственного и священного употребления я их предназначаю?

– Вы ошибаетесь, монсеньер, – возразил Калиостро ледяным тоном, – нет, я об этом даже не догадываюсь. Мои собственные тайны принесли мне достаточно огорчений, разочарований и невзгод, чтобы я стал заниматься еще и чужими тайнами, если только они меня не интересуют. Меня интересовало, есть ли у вас деньги или нет, поскольку я собирался потребовать с вас некую сумму. Но когда я узнал, что эти деньги у вас есть, мне было уже незачем знать, на что вы их предназначали. К тому же, монсеньер, если бы я сейчас узнал причину вашего затруднения, она могла бы показаться мне весьма серьезной и настолько достойной уважения, что я проявил бы слабость, согласившись еще подождать, а это в данных обстоятельствах, повторяю вам, причинило бы мне огромный ущерб. Так что я предпочитаю не знать.

– О сударь! – воскликнул кардинал, в котором последние слова графа пробудили гордость и обидчивость. – Не думайте, по крайней мере, что я хочу разжалобить вас своими личными затруднениями. У вас свои интересы; они представлены и гарантированы этим документом. Он подписан моей рукой, и этого достаточно. Вы получите свои пятьсот тысяч ливров.

Калиостро поклонился.

– Я хорошо знаю, – продолжал кардинал, страдая в душе от необходимости потерять в одну минуту деньги, собранные с таким трудом, – я знаю, сударь, что бумага эта – только признание долга, но не определяет срок платежа.

– Ваше высокопреосвященство соблаговолит извинить меня, – возразил граф, – но я ссылаюсь на буквальный текст расписки. А там написано:

"Удостоверяю, что получил от господина Джузеппе.

Бальзамо сумму в пятьсот тысяч ливров, которую обязуюсь выплатить по первому его требованию".

Подписано: Луи де Роган".

Кардинал вздрогнул всем телом; он забыл не только о долге, но и том, в каких выражениях этот долг был признан.

– Вы видите, монсеньер, – продолжал Бальзамо, – что я не требую чего-либо невозможного. Если вы не можете – другое дело. Но вот о чем я сожалею: ваше высокопреосвященство, кажется, изволили забыть, что эту сумму Джузеппе Бальзамо дал добровольно в крайнюю минуту, и кому же? Господину де Рогану, которого совсем не знал. Мне кажется, что это поступок, который достоин настоящего вельможи и которому господин де Роган, вельможа во всех отношениях, мог бы последовать, возвратив эту сумму. Но вы решили, что должно быть иначе. Не будем об этом больше говорить. Я беру обратно расписку. Прощайте, монсеньер.

Калиостро с холодным видом сложил бумагу, намереваясь положить ее в карман.

Кардинал остановил его.

– Господин граф, – сказал он, – никто из Роганов не допустит, чтобы кто бы то ни было на свете давал ему уроки великодушия. Притом здесь это был бы просто-напросто урок честности. Позвольте мне расписку, сударь, прошу вас, и я вам уплачу.

Теперь Калиостро, казалось, в свою очередь был в нерешительности. И действительно, бледное лицо, опухшие веки, дрожащая рука кардинала как будто возбудили в нем живое участие.

Кардинал, при всей своей гордости, обратил внимание на этот добрый порыв Калиостро. Была минута, когда он надеялся на благоприятный исход дела.

Но вдруг взгляд графа принял жесткое выражение. Какое-то облако затуманило его чело, и он протянул кардиналу расписку.

Господин де Роган, пораженный в самое сердце, не промедлил ни минуты. Он направился к шкафу, на который указал Калиостро, и взял оттуда пачку билетов ренты лесного ведомства. Потом он указал пальцем на несколько мешков, наполненных серебром, и выдвинул ящик с золотом.

– Господин граф, – сказал он, – вот ваши пятьсот тысяч ливров. Но я теперь должен вам еще двести пятьдесят тысяч ливров процентов, если вы не настаиваете на получении сложных процентов, которые составили бы еще более значительную сумму. Я велю моему управляющему сделать расчеты и представлю вам обеспечение этого платежа. Прошу вас только, дайте мне время.

– Монсеньер, – ответил Калиостро, – я одолжил пятьсот тысяч ливров господину де Рогану; господин де Роган должен мне пятьсот тысяч ливров и ничего больше. Если бы я желал иметь проценты, я бы оговорил это в расписке. Как доверенное лицо или наследник Джузеппе.

Бальзамо, если вам угодно (ибо Джузеппе Бальзамо действительно умер), я должен получить только сумму, обозначенную в расписке; вы мне ее платите, я получаю и благодарю вас. Примите свидетельство моего глубокого почтения. Итак, теперь я беру только ценные бумаги, монсеньер; но ввиду того, что мне настоятельно необходима вся сумма сегодня же, я пришлю за золотом и серебром, которое прошу держать наготове.

С этими словами, на которые кардинал не нашелся что ответить, Калиостро положил пачку ценных бумаг в карман и, почтительно поклонившись кардиналу, в руках у которого оставалась расписка, вышел.

– Несчастье пало на меня одного, – вздохнул г-н де Роган после ухода Калиостро, – потому что королева в состоянии уплатить; уж к ней-то, по крайней мере, не явится нежданный Джузеппе Бальзамо требовать старый долг в пятьсот тысяч ливров.

II
ДОМАШНИЕ РАСЧЕТЫ

Это было за два дня до первого платежа, назначенного королевой. Господин де Калонн до сих пор еще не сдержал своих обещаний: его смета не была еще подписана королем.

Дело в том, что министр был очень занят. Он несколько позабыл о королеве. Она же со своей стороны считала, что напоминать о себе контролеру финансов было бы ниже ее достоинства. Получив его обещание, она ждала.

Однако она начинала беспокоиться, осведомляться, искать способы поговорить с г-ном де Калонном, не компрометируя себя, когда вдруг получила записку от министра.

"Сегодня вечером, – писал он, – дело, которое Вашему величеству было угодно поручить мне, будет подписано в совете и деньги будут у королевы завтра утром".

Вся веселость вернулась к Марии Антуанетте. Она не думала более ни о чем, даже о трудном завтрашнем дне.

Видно было даже, что в своих прогулках она выбирает самые уединенные аллеи, как бы для того, чтобы оградить свои мысли от соприкосновения со всем материальным и светским.

Она еще прогуливалась с г-жой де Ламбаль и присоединившимся к ним графом д’Артуа, в то время как король, пообедав, отправился в совет.

Он был не в духе. Из России пришли дурные вести. В Лионском заливе погибло судно. Некоторые провинции отказывались платить налоги. Великолепная карта полушарий, которую он собственноручно отполировал и покрыл лаком, треснула от жары, и Европа оказалась разрезанной на две части под тридцатым градусом широты и пятьдесят пятым долготы. Его величество гневался на весь мир, даже на г-на де Калонна.

А тот, с улыбкой на устах, тщетно протягивал ему свой великолепный надушенный портфель. Молча и мрачно король начал набрасывать на листе белой бумаги беспорядочные штрихи. На барометре его настроения это обозначало: "Буря". Если же он рисовал человечков и лошадок, то это означало: "Ясная погода".

Дело в том, что манией короля было рисовать во время заседаний совета. Людовик XVI не любил смотреть в лицо людям: он был застенчив. Перо в руках придавало ему уверенность и важную осанку. В то время как он занимался таким образом, оратор мог развивать свои положения; король, украдкой поднимая на него глаза, понемногу черпал что-то из своих взглядов – ровно настолько, чтобы, оценивая мысль, не забыть человека, который ее высказал.

Если он говорил сам – а говорил он хорошо, – то рисунок спасал его речь от всякой манерности. Ему не приходилось прибегать к жестикуляции. Он мог, когда ему вздумается, прервать речь или увлечься ею. Штрих на бумаге заменял при необходимости словесные узоры.

Итак, король взял, по обыкновению, перо, а министры начали чтение проектов и дипломатических нот.

Король не издал ни одного звука при чтении иностранной корреспонденции, как бы ничего не понимая в этих делах.

Но когда стали читать подробную месячную смету расходов, он поднял голову.

Господин де Калонн начал читать памятную записку касательно займа, предполагавшегося на будущий год. Король принялся с яростью за свои штрихи.

– Вечно занимаем, – сказал он, – не зная, как отдадим, а ведь это задача, господин де Калонн.

– Ваше величество, заем – это способ отвести воду от источника: в одном месте она исчезнет, а в другом станет обильнее. Я скажу больше – она пополнится подземными ключами… И прежде всего, вместо того чтобы говорить, как мы заплатим, надо бы сказать, каким образом и под какое обеспечение мы будем занимать. Ведь задача, о которой упоминало ваше величество, не в том, чем заплатить, а в том, найдем ли мы кредиторов.

Король довел штриховку до непроницаемой черноты, но не прибавил ни слова: его лицо было вполне красноречиво.

Господин де Калонн изложил свой план при одобрении коллег, и король подписал проект, хотя и со вздохом.

– А теперь, раз мы имеем деньги, – смеясь сказал Калонн, – будем их и расходовать.

Король с гримасой посмотрел на министра, и штриховка превратилась в громадное чернильное пятно. Господин де Калонн передал ему смету расходов на пенсии, награды, поощрения, подарки и жалованье.

Проект был не длинный, но хорошо разработанный. Король перевернул страницы и посмотрел общую сумму.

– Миллион сто тысяч ливров на такие пустяки! Как же это может быть?

И он положил перо.

– Прочтите, ваше величество, до конца и соблаговолите заметить, что из миллиона ста тысяч ливров по одной только статье требуется пятьсот тысяч.

– Какая же это статья, господин генеральный контролер?

– Аванс ее величеству королеве, ваше величество.

– Королеве!.. – воскликнул Людовик XVI. – Пятьсот тысяч ливров королеве! О сударь, это невозможно!

– Прошу извинения, ваше величество, но цифра точная.

– Пятьсот тысяч ливров королеве! – повторил король. – Здесь какое-то недоразумение. На прошлой неделе… нет, две недели тому назад я приказал выплатить ее величеству содержание за три месяца.

– Ваше величество, королева нуждалась в деньгах. Все знают, как ее величество их расходует, и ничего нет необычайного…

– Нет, нет! – воскликнул король, в котором пробудилось желание заставить говорить о своей бережливости и в то же время снискать королеве аплодисменты, когда она поедет в Оперу. – Королева не хочет такой суммы, господин де Калонн! Королева сама мне говорила, что корабль предпочтительнее драгоценных украшений. Королева считает, что если Франция берет займы, чтобы прокормить своих бедных, то мы, богатые, должны помогать Франции. Итак, если королева нуждается в этой сумме, то тем больше будет ее заслуга, если она согласится подождать, и я вам ручаюсь, что она будет ждать.

Министры дружно зааплодировали этому патриотическому порыву короля, которого сам божественный Гораций не назвал бы в эту минуту Uxorius[13]13
  Преданным (лат.).


[Закрыть].

Лишь г-н де Калонн, знавший о затруднительном положении королевы, настаивал на выплате денег.

– Поистине, – сказал король, – вы проявляете большое участие к нам, чем мы сами. Успокойтесь, господин де Калонн!

– Королева упрекнет меня, ваше величество, в том, что я недостаточно ревностно ей служу.

– Я буду вашим защитником перед ней.

– Королева, ваше величество, просит только тогда, когда является крайняя необходимость.

– Если королева имеет необходимость, то, я надеюсь, она не так настоятельна, как нужда бедных. И ее величество первая с этим согласится.

– Ваше величество!..

– С вопросом покончено, – сказал решительно король. Он вновь взял перо и принялся за свои штрихи.

– Вы вычеркиваете это ассигнование, ваше величество? – проговорил в смущении г-н де Калонн.

– Вычеркиваю, – произнес величественно Людовик XVI. – И как бы слышу отсюда великодушный голос королевы, выражающий признательность за то, что я так хорошо понял ее сердце.

Господин де Калонн прикусил губу; Людовик, довольный этим героическим самопожертвованием, подписал все остальное со слепым доверием.

Затем он нарисовал великолепную зебру, окружив ее нолями, и повторил:

– Сегодня вечером я выиграл пятьсот тысяч ливров. Хороший день для короля, Калонн. Вы отнесете эту добрую весть королеве. Вы тогда сами увидите, вы увидите!

– Ах, Боже мой, ваше величество! – тихо проговорил министр. – Я был бы в отчаянии, если бы лишил вас удовольствия передать это сообщение. Каждому по заслугам.

– Хорошо, ответил король, – закроем наше заседание. Мы потрудились хорошо. На сегодня довольно. А вот и королева возвращается. Пойдемте ей навстречу, Калонн.

– Прошу прощения у вашего величества, но мне надо подписать бумаги.

И он со всей возможной поспешностью исчез в коридоре.

Король с сияющим лицом храбро шел навстречу Марии Антуанетте. Она напевала что-то в вестибюле, опираясь на руку графа д’Артуа.

– Мадам, – сказал король, – вы довольны своей прогулкой, не правда ли?

– Я в восторге, государь! А вы хорошо поработали?

– Судите сами: я выиграл вам пятьсот тысяч ливров.

"Калонн сдержал слово", – подумала королева.

– Представьте себе, – продолжал Людовик XVI, – Калонн требовал для вас кредита на полмиллиона.

– О! – воскликнула с улыбкой Мария Антуанетта.

– А я… я его вычеркнул! И вот пятьсот тысяч ливров, выигранных одним взмахом пера.

– Как вычеркнули? – проговорила, бледнея, королева.

– Бесповоротно! И этим я оказал вам большую услугу. Прощайте, мадам, прощайте.

– Государь, государь!

– Я страшно голоден. Я иду к себе. Не правда ли, я вполне заработал свой ужин?

– Государь, выслушайте меня!

Но Людовик XVI подпрыгнул на месте и убежал, сияя от своей шутки и оставив королеву ошеломленной, онемевшей и растерянной.

– Брат мой, пошлите за Калонном, – проговорила она наконец графу д’Артуа. – Это какая-то злая проделка.

В эту минуту королеве подали записку от министра:

«Вашему величеству уже известно, что король отказал в ассигновке. Это непостижимо, Ваше величество; я покинул совет больной и подавленный горем».

– Прочитайте, – сказала она, передавая записку графу д’Артуа.

– И еще находятся люди, утверждающие, что мы расхищаем финансы, сестра моя! – воскликнул принц. – Вот так поступок…

– Поступок супруга, – тихо проговорила королева.

– Примите выражение моего соболезнования, дорогая сестра. Это послужит мне предостережением. Ведь и я намеревался просить завтра.

– Пусть пошлют за госпожой де Ламотт, – сказала королева после долгого размышления, обращаясь к г-же де Мизери. – Где бы она ни была, и немедленно.

III
МАРИЯ АНТУАНЕТТА – КОРОЛЕВА,
ЖАННА ДЕ ЛАМОТТ – ЖЕНЩИНА

Курьер, отправленный в Париж за г-жой де Ламотт, нашел графиню – или, вернее, не нашел ее – у кардинала де Рогана. Жанна поехала к его высокопреосвященству. Она там обедала, потом ужинала, беседуя о злосчастном платеже, в то время, когда курьер спросил, нет ли графини у г-на де Рогана.

Швейцар, будучи человеком ловким, ответил, что его высокопреосвященство отсутствует и что г-жи де Ламотт в особняке нет, но сообщить ей о поручении королевы будет чрезвычайно просто, так как графиня, вероятно, пожалует сегодня вечером.

– Пусть она едет как можно скорее в Версаль, – сказал курьер.

Он отбыл, чтобы распространить то же сообщение во всех предполагаемых местах пребывания кочующей графини.

Как только посланный удалился, швейцар тут же исполнил поручение. Он послал свою жену предупредить г-жу де Ламотт, которая сидела у г-на де Рогана, где оба союзника на досуге философствовали по поводу превратностей, случающихся с большими деньгами.

Графиня с первых же слов поняла, что нужно ехать немедленно. Она попросила у кардинала пару хороших лошадей, он сам усадил ее в берлину без гербов; и пока он пытался обдумать это известие, графиня мчалась так быстро, что за час добралась до дворца.

Ее ждали и без задержки провели к Марии Антуанетте.

Королева сидела в своих покоях. Все приготовления для отхода ко сну были закончены, и ни одной женщины не было около нее, кроме г-жи де Мизери, которая сидела за книгой в маленьком будуаре.

Мария Антуанетта вышивала или делала вид, что вышивает, беспокойно ловя малейший звук извне, когда Жанна возникла на пороге.

– А, – воскликнула королева, – вот и вы! Тем лучше! Есть новость, графиня.

– Хорошая новость, ваше величество?

– Судите сами. Король отказал в пятистах тысячах ливров.

– Господину де Калонну?

– Всем. Король не хочет больше выдавать мне денег. Такие вещи случаются только со мной.

– Боже мой! – прошептала графиня.

– Это невероятно, не правда ли, графиня? Отказать, вычеркнуть уже сделанное представление! Ну, не будем больше говорить о том, чего уже не воротишь. Возвращайтесь как можно скорее в Париж.

– Хорошо, ваше величество.

– И скажите кардиналу, который с такой преданностью готов был доставить мне удовольствие, что я принимаю от него пятьсот тысяч ливров сроком до следующей ассигновки за три месяца. Это эгоистично с моей стороны, графиня, но так нужно… Я злоупотребляю его преданностью.

– Ах, ваше величество, – прошептала Жанна, – мы погибли: у кардинала нет больше денег.

Королева вскочила как от удара или оскорбления.

– Нет… денег!.. – пробормотала она.

– Ваше величество, господин де Роган получил вексель, о котором перестал уже думать. Это был долг чести, и он заплатил.

– Пятьсот тысяч ливров?

– Да, ваше величество.

– Но…

– Это последние его деньги. У него нет больше никаких источников.

Королева застыла, оглушенная несчастьем.

– Ведь я не сплю, не правда ли? – сказала она наконец. – Ведь это на меня обрушились все эти разочарования? Откуда вы знаете, графиня, что у кардинала нет больше денег?

– Он мне рассказывал об этом несчастье полтора часа назад. Оно тем более непоправимо, что эти пятьсот тысяч ливров были остатками его состояния.

Королева опустила голову на руки.

– Надо решиться, – сказала она.

"Как-то теперь поступит королева?" – подумала Жанна.

– Видите, графиня, это страшный урок. Это наказание за то, что я втайне от короля совершила сомнительный по своему значению поступок ради столь же сомнительного тщеславия или жалкого кокетства. У меня ведь, согласитесь, не было никакой необходимости в этом ожерелье.

– Это правда, ваше величество, но королева считается только со своими потребностями и склонностями.

– А я хочу прежде всего считаться со своим спокойствием, со счастьем моего семейного очага. Достаточно этой первой неудачи, чтобы понять, скольким неприятностям я себя подвергла и как полон несчастьями был избранный мною путь. Я отрекаюсь от него. Пойдем теперь открыто, свободно, просто.

– Ваше величество

– А для начала принесем наше тщеславие в жертву на алтарь долга, как сказал бы господин Дора.

Потом, вздохнув, она прошептала:

– А все-таки ожерелье это было прекрасно!

– Оно и теперь так же прекрасно, ваше величество… Ведь это те же деньги.

– С этой минуты оно для меня только груда камешков; а с камешками, когда ими наиграются, поступают так же, как дети это делают после игры в мельницу: выбрасывают и забывают о них.

– Что королева желает этим сказать?

– Королева хочет сказать, дорогая графиня, что вы возьмете футляр, принесенный господином де Роганом… и возвратите его ювелирам Бёмеру и Боссанжу.

– Возвратить его им?

– Да, именно.

– Но ведь ваше величество дали двести пятьдесят тысяч ливров задатка?!

– Я все же выиграю двести пятьдесят тысяч ливров. У меня такие же расчеты, как и у короля.

– Ваше величество, ваше величество! – воскликнула графиня. – Потерять таким образом четверть миллиона! Ведь может случиться, что ювелиры не захотят вернуть задатка, который они уже могли израсходовать.

– Я с этим считаюсь и отказываюсь от задатка с условием, что сделка будет расторгнута. С тех пор как я нашла этот выход, графиня, я чувствую себя так легко. С этим ожерельем здесь поселились заботы, печали, страхи, подозрения. В этих бриллиантах никогда не хватило бы огня, чтобы осушить слезы, которые, как тучи, гнетут меня. Графиня, унесите сейчас же этот футляр. Ювелиры будут в барыше. Двести пятьдесят тысяч ливров сверх условленной цены – это прибыль, которую они наживут на мне, разве это не выгодно? И эту выгоду они получат, а кроме того, у них остается ожерелье. Я думаю, что они не будут жаловаться и никто ничего об этом не узнает.

Кардинал действовал только с целью доставить мне удовольствие. Вы скажете ему, что мое удовольствие состоит в том, чтобы не иметь этого ожерелья; если он человек умный, то он поймет меня; если это добрый пастырь, он одобрит меня и укрепит в самоотречении.

Говоря это, королева протянула Жанне закрытый футляр, но та тихонько отстранила его.

– Ваше величество, – сказала она, – почему не попробовать добиться новой отсрочки?

– Просить?.. О нет!

– Я сказала – добиться, ваше величество.

– Просить – значит унижаться, графиня. Добиться – значит быть униженной. Я, может статься, поняла бы унижение ради любимого человека, ради того, чтобы спасти живое существо, скажем, свою собаку; но ради того, чтобы иметь право сохранить эти камни, которые жгут, как раскаленный уголь, хоть блеск их не ярче и не долговечнее, – о графиня, ничей совет не убедит меня согласиться на это. Никогда! Унесите футляр, дорогая моя, унесите!

– Но подумайте, ваше величество, какой шум поднимут эти ювелиры хотя бы из вежливости и из сочувствия к вам! Ваш отказ так же будет компрометировать вас, как и ваше согласие. Все общество будет знать, что бриллианты были в вашем распоряжении.

– Никто ничего не узнает. Я больше ничего не должна ювелирам; я их больше не буду принимать; они будут молчать, по крайней мере, ради моих двухсот пятидесяти тысяч ливров; а мои враги, вместо того чтобы говорить, что я покупаю на полтора миллиона бриллиантов, скажут только, что я бросаю деньги на поощрение торговли. Это уже не так неприятно. Унесите футляр, графиня, унесите и сердечно поблагодарите господина де Рогана за его милую любезность и доброе желание.

И повелительным жестом королева передала футляр Жанне, которая не без некоторого волнения ощутила в руках эту тяжесть.

– Вам нельзя терять времени, – продолжала королева, – чем меньше будут беспокоиться ювелиры, тем больше будет у нас уверенности в сохранении тайны; отправляйтесь скорее, чтобы никто не увидел этого футляра. Вы сперва заедете домой, чтобы визит к Бёмеру в такой час не возбудил подозрения полиции, интересующейся, разумеется, всем, что происходит у меня; затем, когда ваше возвращение запутает соглядатаев, вы поедете к ювелирам и привезете мне от них расписку.

– Да, ваше величество… Все будет исполнено, раз вы этого желаете.

Она заботливо спрятала шкатулку с футляром под плащ так, чтобы ничего не было заметно, и вскочила в карету со всем рвением, какого требовала августейшая соучастница ее действий.

Прежде всего, согласно приказанию, Жанна велела отвезти себя домой и отослала карету г-ну де Рогану, чтобы кучер, который привез ее, не мог проникнуть в тайну. Потом она приказала раздеть себя, чтобы облачиться в платье попроще, более подходящее для предстоящей ночной поездки.

Горничная быстро одела ее, заметив про себя, что хозяйка была задумчива и рассеянна во время этой процедуры, хотя обычно относилась к ней со всем вниманием придворной дамы.

Жанна в самом деле не думала о своем туалете, позволяя делать с собой что угодно; все ее размышления были направлены сейчас к одной странной идее, внушенной ей новыми обстоятельствами.

Она спрашивала себя, не совершит ли кардинал большой ошибки, допустив, чтобы королева отдала это украшение, и не повредит ли эта ошибка тому положению, о котором мечтал г-н де Роган, льстя себя надеждой скоро достичь его, раз он принимал участие в маленьких тайнах королевы.

Повиноваться приказанию Марии Антуанетты, не посоветовавшись с г-ном де Роганом, – не будет ли это изменой первейшему долгу товарищества? Пусть кардинал исчерпал все свои ресурсы; разве не предпочтет он продать себя, чем позволить королеве лишиться предмета, который она страстно желала?

"Я не могу поступить иначе, – сказала себе Жанна, – как посоветоваться с кардиналом.

Миллион четыреста тысяч ливров! – добавила она мысленно, – никогда у него не будет миллиона четырехсот тысяч ливров!"

Потом внезапно повернувшись к горничной, она сказала:

– Ступайте, Роза.

Горничная повиновалась, и г-жа де Ламотт продолжала свой безмолвный монолог:

"Какая сумма, какое состояние! Какая лучезарная жизнь! И все это счастье, весь блеск, связанный с такой суммой, олицетворены в маленькой бриллиантовой змейке, которая сверкает в этом футляре!"

Она открыла футляр, и вид этих струящихся огней ожег ей глаза. Она вынула из атласа ожерелье, обвила его вокруг пальцев и спрятала в своих маленьких ладонях, говоря:

– Вот они, миллион четыреста тысяч ливров, ибо это ожерелье стоит миллион четыреста тысяч ливров наличными деньгами, и ювелиры заплатили бы мне эту цену сегодня же.

Странная судьба, позволившая маленькой Жанне де Валуа, нищей и безвестной, дотрагиваться своей рукой до руки первой во всем мире королевы и держать в своих руках, хотя бы на один только час, миллион четыреста тысяч ливров, сумму, которая в этом мире никогда не путешествует одна, а всегда в сопровождении вооруженных стражников или с гарантиями высокопоставленных лиц – во Франции не ниже кардинала или королевы.