Текст книги "Ожерелье королевы"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 61 страниц)

XVII
КОРОЛЕМ НЕ МОГУ БЫТЬ,
ГЕРЦОГОМ – НЕ ХОЧУ, РОГАН Я ЕСМЬ

Королева, по-видимому, ждала их с нетерпением и, едва завидев ювелиров, с живостью обратилась к ним:

– А, вот и господин Боссанж; вы запаслись подкреплением, Бёмер, тем лучше.

Бёмер был слишком поглощен своими думами, чтобы говорить. В таких случаях всего лучше действовать жестами; Бёмер бросился к ногам Марии Антуанетты.

Его движение было очень выразительным.

Боссанж последовал его примеру.

– Господа, – сказала королева, – я теперь спокойна и не буду более раздражаться. Кроме того, мне на ум пришла одна мысль, которая изменяет мои чувства по отношению к вам. Нет сомнения, что в этом деле и вы и я жертвы какого-то таинственного обмана… который, впрочем, для меня более не составляет тайны.

– О ваше величество! – воскликнул Бёмер в восторге от этих слов королевы. Так вы меня более не подозреваете… в том, что я… О, какое ужасное слово "подделыватель"!

– Мне так же тяжело его слышать, как вам произносить его, поверьте, – сказала королева. – Нет, я вас более не подозреваю.

– Так ваше величество подозреваете кого-нибудь другого?

– Отвечайте на мои вопросы. Вы говорите, что тех бриллиантов у вас больше нет?

– Их у нас нет, – в один голос ответили оба ювелира.

– Вас не касается, кому я поручила вернуть их вам; это мое дело. А не видели ли вы… госпожу графиню де Ламотт?

– Простите, ваше величество, мы ее видели…

– И она ничего не передавала вам… от меня?

– Нет, ваше величество. Госпожа графиня сказала нам только: "Подождите".

– А кто принес от моего имени это письмо?

– Это письмо, – отвечал Бёмер, – которое было в руках вашего величества, принес нам ночью неизвестный гонец.

И он показал подложное письмо.

– А, – сказала королева, – хорошо; как вы видите, оно не было непосредственно от меня.

Она позвонила, явился лакей.

– Послать за графиней де Ламотт, – спокойно сказала королева. – И вы, – продолжала она тем же спокойствием королева, – не видели никого, например господина де Рогана?

– Как же, ваше величество, господин де Роган приезжал к нам справляться…

– Очень хорошо, – сказала королева, – остановимся на этом. Раз в этом деле замешан господин кардинал де Роган, то вы не должны отчаиваться. Я догадываюсь: госпожа де Ламотт, говоря вам "подождите", хотела… Нет, я не догадываюсь ни о чем и не хочу догадываться… Идите же к господину кардиналу и передайте ему то, что вы сейчас рассказывали мне; не теряйте времени и прибавьте, что я все знаю.

Ювелиры, ободренные блеснувшим лучом надежды, обменялись менее тревожным взглядом.

Боссанж, желая сказать что-нибудь от себя, отважился тихонько вставить:

– И что в руках королевы находится подложная расписка, а подлог – преступление.

Мария Антуанетта нахмурилась.

– Действительно, если вы не получили ожерелья, то эта расписка – подлог. Но чтобы признать существование подлога, необходима очная ставка с особой, которой я поручила возвратить вам бриллианты.

– Когда вашему величеству будет угодно! – воскликнул Боссанж. – Мы не боимся истины, мы честные торговцы.

– Так ступайте искать истину у господина кардинала: он один может объяснить нам все это дело.

– И ваше величество позволит сообщить вам ответ? – спросил Бёмер.

– Я буду все знать раньше вас, – сказала королева, – и выведу вас из затруднительного положения. Ступайте.

Она отпустила их; когда они ушли, она, не скрывая больше беспокойства, стала посылать курьера за курьером к г-же де Ламотт.

Мы не будем следовать за ней в ее раздумьях и подозрениях; мы оставим ее и поспешим вместе с ювелирами навстречу столь желанной истине.

Кардинал был у себя и с не поддающейся описанию яростью читал письмецо, которое г-жа де Ламотт только что переслала ему якобы из Версаля. Письмо было жестоким и отнимало у кардинала всякую надежду: в нем ему предлагали забыть обо всем и запрещали являться запросто в Версаль. Королева обращалась к его порядочности, надеясь, что он не будет пытаться возобновлять отношения, ставшие невозможными.

Перечитывая эти строки, принц не мог спокойно сидеть на месте; он разбирал каждую букву в отдельности; казалось, он требовал от бумаги отчета в той жестокости, которую суровая рука вложила в письмо.

– Кокетка, своенравная, коварная! – восклицал он в отчаянии. – О, я отомщу!

Он перебирал все те нелепые доводы, которые доставляют слабым сердцам некоторое облегчение в их сердечных невзгодах, хотя и не излечивают от самой любви.

– Вот, – говорил он, – четыре письма, которые она мне посылает, одно несправедливее, деспотичнее другого. Она уступила мне из одной прихоти! Такое унижение я едва ли прощу ей, если она жертвует мною для новой прихоти.

И бедный обманутый любовник, все еще полный надежды, перечитал эти письма, искусно рассчитанная суровость которых становилась все безжалостней.

Последнее из них было шедевром жестокости, оно пронзило насквозь сердце бедного кардинала; однако он был до такой степени влюблен, что, словно из духа противоречия, испытывал наслаждение, читая и перечитывая эти холодные резкости, исходившие, если верить г-же де Ламотт, из Версаля.

В это-то время к нему в особняк явились ювелиры.

Он очень удивился их настойчивому желанию быть принятыми, несмотря на его запрет. Он три раза прогонял своего камердинера, который, однако, пришел в четвертый раз, говоря, что Бёмер и Боссанж решили уйти только в том случае, если их принудят силою.

"Что это значит?" – подумал кардинал.

– Впустите их.

Они вошли. Их взволнованные лица свидетельствовали о нравственном и физическом потрясении, которое им пришлось пережить. И если из первого они вышли победителями, то во втором были побеждены. Никогда еще перед князем Церкви не представали столь растерянные физиономии.

– Прежде всего, – крикнул кардинал, увидев их, – что за грубость, господа ювелиры? Разве вам здесь что-нибудь должны?

Такое начало сковало ужасом компаньонов.

"Неужели нам предстоит вынести те же сцены, что и там?" – сказал Боссанжу взгляд Бёмера.

"Ну уж нет, – таким же путем ответил этот последний, поправляя свой парик весьма воинственным движением. – Что касается меня, я решился идти хоть на приступ".

И он шагнул вперед с почти угрожающим видом, между тем как более осторожный Бёмер оставался позади.

Кардинал подумал, что они сошли с ума, и прямо сказал им это.

– Монсеньер, – отрывисто произнес огорченный Бёмер, вздыхая на каждом слоге, – справедливости! Милосердия! Не обрушивайте на нас ваш гнев и не заставляйте нас выказать неуважение величайшему и славнейшему из принцев.

– Господа, – сказал им кардинал, – или вы не помешаны – и тогда вас выбросят в окно, или вы помешаны – и тогда вас просто выпроводят. Выбирайте.

– Монсеньер, мы не помешаны, мы ограблены!

– Какое мне до этого дело? – возразил г-н де Роган. – Я не начальник полиции.

– Но ожерелье было в ваших руках, монсеньер, – рыдая, сказал Бёмер, – вы дадите показания в суде, монсеньер, вы будете…

– У меня было ожерелье?.. – повторил принц. – Так это самое ожерелье и украдено?!

– Да, монсеньер.

– Ну, а что говорит королева? – воскликнул кардинал уже с интересом.

– Королева прислала нас к вам, монсеньер.

– Это очень любезно со стороны ее величества, но что я могу тут поделать, бедные мои?

– Вы все можете, монсеньер; вы можете сказать, что сталось с ожерельем.

– Я?

– Конечно.

– Любезный господин Бёмер, вы могли бы говорить со мной таким образом, если б я принадлежал к шайке воров, которые украли ожерелье у королевы.

– Его украли не у королевы.

– У кого же, Боже мой?

– Королева отрицает, что владела им.

– Как отрицает? – неуверенным тоном повторил кардинал. – Ведь у вас же есть расписка от нее.

– Королева утверждает, что расписка подложная.

– Полноте! – вскрикнул кардинал. – Вы теряете голову, господа.

– Правду ли я говорю? – спросил Бёмер Боссанжа, который ответил троекратным подтверждением.

– Королева отрицала это, – сказал кардинал, – потому что у нее кто-нибудь был, когда вы говорили с ней.

– Никого, монсеньер; но это еще не все.

– Что же еще?

– Королева не только заявила, что ожерелья у нее не было, не только утверждает, что письмо подложное; она показала нам расписку, гласящую, что мы взяли ожерелье обратно.

– Расписку от вас? – спросил кардинал. – И эта расписка…

– Так же подложна, как и другая, господин кардинал; вам это хорошо известно.

– Подлог!.. Два подлога! И вы говорите, что мне это хорошо известно?

– Несомненно, так как вы приходили к нам и подтвердили то, что нам говорила госпожа де Ламотт… Ведь вам было известно, что мы продали ожерелье и что оно в руках королевы.

– О, – взволновался кардинал, проводя рукой по лбу, – мне кажется, тут происходит что-то очень серьезное. Надо нам объясниться. Вот мои операции с вами…

– Да, монсеньер?

– …сначала я купил для ее величества ожерелье и выплатил вам в счет его стоимости двести пятьдесят тысяч ливров.

– Верно, монсеньер.

– Потом вы продали его непосредственно самой королеве… По крайней мере, вы мне сказали, что она сама назначила сроки платежа и обеспечила уплату своею подписью.

– Подписью… Вы говорите, что это подпись королевы, не так ли, монсеньер?

– Покажите мне ее.

Ювелиры вынули письмо из портфеля. Кардинал взглянул на него.

– О, – воскликнул он, – вы совершенные дети… «Мария Антуанетта Французская»… Разве королева не принцесса австрийского дома? Вас обокрали: и рука и подпись – все поддельно!

– Но в таком случае, – воскликнули ювелиры вне себя от раздражения, – госпожа де Ламотт должна знать, кто делал подписи и украл ожерелье!

Кардинал был поражен справедливостью этого заключения.

– Позовем госпожу де Ламотт, – в смущении проговорил он.

И он позвонил, как прежде королева.

Люди его бросились вслед за Жанной, карета которой не могла еще быть очень далеко.

Между тем Бёмер и Боссанж, как зайцы в норе, находя себе последнее прибежище в обещаниях королевы, повторяли:

– Где же ожерелье? Где же ожерелье?

– Вы меня оглушите, – сказал кардинал с досадой. – Разве я знаю, где ваше ожерелье? Я его сам передал королеве, вот все, что я знаю.

– Ожерелье! Если нам не дают денег, то отдайте нам ожерелье! – повторяли купцы.

– Господа, это меня не касается, – вне себя повторил кардинал, готовый выгнать кредиторов.

– Госпожа де Ламотт! Госпожа графиня! – кричали Бёмер и Боссанж, осипшие от отчаяния. – Это она нас погубила.

– Я вам запрещаю сомневаться в честности госпожи де Ламотт, если вы не хотите быть избитыми в моем доме.

– Но, наконец, есть же виновный, – сказал Бёмер жалобным голосом. – Эти два подлога совершены же кем-нибудь?

– Не мною ли? – спросил г-н де Роган высокомерно.

– Монсеньер, мы этого, разумеется, не хотим сказать.

– Так в чем же дело?

– Монсеньер, во имя Неба, дайте какое-нибудь объяснение.

– Подождите, пока я сам его получу.

– Но, монсеньер, что нам ответить королеве? Ведь ее величество также бранит нас.

– А что она говорит?

– Она говорит, что ожерелье у вас или у госпожи де Ламотт, а не у нее.

– Что ж, – сказал кардинал, бледный от стыда и гнева, – идите скажите королеве… Нет, не говорите ей ничего. Довольно скандала. Но завтра… – завтра, слышите ли? – я буду служить в версальской часовне; приходите, вы увидите, как я подойду к королеве, буду говорить с ней, спрошу, не у нее ли ожерелье, и услышите, что она ответит… Если она будет отрицать, глядя мне в глаза… тогда, господа я заплачу – я Роган.

Вслед за этими словами, произнесенными с величием, о котором неспособна дать представление обычная проза, принц отпустил обоих компаньонов, которые вышли, пятясь и подталкивая друг друга локтями.

– Итак, до завтра, – пролепетал Бёмер, – не так ли, монсеньер?

– До завтра, в одиннадцать часов, в версальской часовне, – ответил кардинал.

XVIII
ФЕХТОВАНИЕ И ДИПЛОМАТИЯ

На следующий день, около десяти часов, в Версаль въезжала карета с гербом г-на де Бретейля.

Те из читателей этой книги, кто помнит историю Бальзамо и Жильбера, вероятно, не забыли, что г-н де Бретейль, соперник и личный враг г-на де Рогана, давно выжидал случая нанести смертельный удар своему противнику.

Дипломатия имеет то преимущество перед фехтованием, что в этом последнем искусстве ответный удар – удачный или неудачный – должен быть нанесен без промедления, между тем как дипломаты имеют в своем распоряжении целых пятнадцать лет, а если понадобится, и более, чтобы приготовить ответный удар и сделать его по возможности смертельным.

Господин де Бретейль, испросивший у короля аудиенцию час назад, застал его величество одевающимся к мессе.

– Великолепная погода, – весело сказал Людовик XVI, как только увидел входящего в кабинет дипломата, – настоящая погода для Успения: поглядите, на небе ни облачка.

– Я в отчаянии, что должен омрачить спокойствие вашего величества, – ответил министр.

– Ну, – воскликнул король, начиная хмуриться, – плохо же начинается день! Что такое случилось?

– Ваше величество, я очень затрудняюсь, как сообщить вам то, что желал бы… тем более это, на первый взгляд, не входит в мое ведение. Речь идет о краже, которая должна была бы касаться начальника полиции.

– Кража! – сказал король. – Вы хранитель печатей, а воры всегда в конце концов попадают в руки правосудия. Это касается господина хранителя печатей, то есть вас; говорите.

– Что ж, ваше величество, речь идет вот о чем. Ваше величество слышали про бриллиантовое ожерелье?

– Принадлежащее господину Бёмеру?

– Да, ваше величество.

– То, от которого королева отказалась?

– Именно.

– Благодаря этому отказу у меня есть прекрасный линейный корабль "Сюфрен", – сказал король, потирая руки.

– Так вот, ваше величество, – сказал барон де Бретейль, оставаясь равнодушным к тому удару, который намеревался нанести королю, – это ожерелье украдено.

– А, очень жаль, очень жаль, – сказал король. – Дорогая вещь; но эти бриллианты легко узнать. Раздробить их на части значило бы потерять плоды кражи. Их оставят целыми, и полиция найдет их.

– Ваше величество, – прервал его барон де Бретейль, – это не простая кража. Ходит много разных слухов.

– Слухов! Что вы хотите сказать?

– Ваше величество, говорят, что королева оставила у себя ожерелье.

– Как оставила? Она отказалась от него при мне, не пожелав даже взглянуть на него. Это безумие, нелепость, барон; королева его не оставила у себя.

– Ваше величество, я употребил не настоящее слово. Клевета так мало щадит коронованных особ, что выражения, в которые ее облекают, слишком оскорбительны для королевского слуха. Слово "оставила"…

– Послушайте, господин де Бретейль, – с улыбкой сказал король, – я надеюсь, никто не говорит, что королева украла бриллиантовое ожерелье?

– Ваше величество, – с живостью возразил г-н де Бретейль, – говорят, что королева тайно возобновила переговоры о покупке ожерелья, прекращенные ею при вас; говорят – излишне повторять вашему величеству, насколько я, движимый чувством почтения и преданности, презираю эти гнусные предположения, – итак, говорят, что ювелиры получили от ее величества королевы расписку в том, что она оставляет у себя ожерелье.

Король побледнел.

– Говорят! – повторил он. – Но чего только не говорят! Все же меня это удивляет! – воскликнул он. – Если б даже королева тайно от меня купила ожерелье, то и тогда я не осуждал бы ее. Королева – женщина, а это ожерелье редкая и бесподобная вещь. Благодарение Богу, королева может истратить полтора миллиона на свой туалет, если бы у нее явилось такое желание. Я дам на это свое одобрение; единственно в чем она не права, – это в том, что скрыла от меня свое желание. Но не дело короля вмешиваться в эти подробности; это касается только мужа. Муж побранит свою жену, если захочет или сможет, и я ни за кем не признаю права вмешиваться или злословить на этот счет.

Барон склонился перед благородством и силой королевских слов. Но твердость Людовика XVI была только кажущейся. Проявив ее, он тотчас же снова выказал нерешительность и тревогу.

– Кроме того, – сказал он, – что вы такое говорите про кражу?.. Вы, кажется, сказали "кража"? Если бы произошла кража, то ожерелье не могло бы быть в руках королевы. Будем логичны.

– Гнев вашего величества сковал мне уста, – сказал барон, – и я не мог докончить.

– Мой гнев? Я в гневе? Для этого, барон… барон…

И добродушный король громко расхохотался.

– Знаете что, продолжайте и скажите мне все: даже что королева продала ожерелье ростовщикам. Бедной женщине часто бывают нужны деньги, а я не всегда даю их ей.

– Именно об этом я и хотел иметь честь сказать вашему величеству. Два месяца назад королева просила пятьсот тысяч ливров через господина де Калонна, а ваше величество отказали ей.

– Это правда.

– Так вот, ваше величество, эти деньги, по слухам, предназначались для первого трехмесячного взноса, оговоренного при покупке ожерелья. Не получив денег, королева отказалась платить.

– И… – подхватил король, понемногу заинтересовываясь, как это случается всегда, когда сомнительность сменяется некоторым правдоподобием.

– Здесь, ваше величество, начинается та история, которую мое усердие велит мне рассказать вам.

– Что! Вы говорите, что история только начинается? В чем же дело, Боже мой? – воскликнул король, выдавая таким образом свое смущение перед бароном, который не замедлил воспользоваться этим преимуществом.

– Ваше величество, говорят, что королева обратилась за деньгами к одному лицу.

– К кому? К какому-нибудь ростовщику, не так ли?

– Нет, ваше величество, не к ростовщику.

– Боже мой! Вы говорите мне это каким-то странным тоном, Бретейль. А, я догадываюсь! Это иностранная интрига: королева просила денег у своего брата, у своей семьи. Тут замешана Австрия.

Известно, как щепетилен был король относительно всего, что касалось венского двора.

– Это было бы лучше, – возразил г-н де Бретейль.

– Что значит лучше! Но у кого же могла королева просить денег?

– Ваше величество, я не смею…

– Вы меня удивляете, сударь, – сказал король, поднимая голову и вновь принимая царственный тон. – Говорите немедля и назовите мне этого заимодавца.

– Господин де Роган, ваше величество.

– И вы не краснеете, называя мне господина де Рогана, самого разорившегося человека в королевстве!

– Ваше величество… – сказал г-н де Бретейль, опуская глаза.

– Ваш тон мне очень не нравится, – добавил король, – потрудитесь сейчас же объясниться, господин хранитель печатей.

– Нет, ваше величество, ни за что на свете, ибо ничто в мире не заставит мои уста произнести слово, от которого может пострадать честь моего короля и моей королевы.

Король нахмурился.

– Мы очень низко опустились, господин де Бретейль. Это полицейское донесение пропитано смрадом той клоаки, которая породила его.

– Всякая клевета извергает губительные миазмы, ваше величество, и потому необходимо, чтобы государи очищали воздух, прибегая к решительным средствам, если не хотят, чтобы их королевскую честь погубили эти яды, достигающие самого трона.

– Господин де Роган! – прошептал король. – Где здесь правдоподобие… Значит, кардинал не мешает распространению этих слухов?

– Ваше величество может убедиться, что господин де Роган вел переговоры с ювелирами Бёмером и Боссанжем; что дело о продаже было улажено им, что он определил и принял условия платежа.

– В самом деле? – воскликнул король, охваченный ревностью и гневом.

– Самый простой допрос подтвердит этот факт. Я за это ручаюсь вашему величеству.

– Вы говорите, что вы за это ручаетесь?

– Безусловно и с полной ответственностью, ваше величество.

Король быстро зашагал по кабинету.

– Это ужасно, да, – повторял он, – но все же я не вижу тут кражи.

– Ваше величество, ювелиры говорят, что у них есть расписка, подписанная королевой, и что ожерелье хранится у нее.

– А! – воскликнул король, к которому вернулась надежда, – но она отрицает! Вы видите, что она отрицает это, Бретейль!

– О, ваше величество, разве я когда-либо дал вам понять, что не уверен в непричастности королевы? Несчастным был бы я человеком, если бы ваше величество не видели, каким почтением и преданностью полно мое сердце по отношению к невиннейшей из женщин!

– Значит, вы обвиняете одного господина де Рогана…

– Но, ваше величество, обстоятельства…

– Это тяжкое обвинение, барон!

– Которое, быть может, рассеется при расследовании; но расследование необходимо. Подумайте, ваше величество: королева утверждает, что у нее нет ожерелья; ювелиры уверяют, что продали его королеве; ожерелье исчезло, и слово "кража" произносится во всеуслышание рядом с именем господина де Рогана и священным именем королевы.

– Это правда, это правда, – сказал взволнованно король. – Вы правы, Бретейль, надо выяснить это дело.

– Непременно, ваше величество.

– Боже мой! Кто это идет там по галерее? Не господин де Роган ли направляется в часовню?

– Нет еще, ваше величество, это не может быть он. Еще нет одиннадцати часов, и, кроме того, господин де Роган сегодня служит, так что должен быть в священном облачении.

– Что же делать? Поговорить с ним? Позвать его?

– Нет, ваше величество; позвольте мне дать вам совет: не разглашайте этого дела, прежде чем не переговорите с ее величеством королевой.

– Да, – сказал король, – она скажет мне правду.

– В этом ни на миг не может быть сомнения, ваше величество.

– Послушайте, барон, садитесь вот здесь и без недомолвок, ничего не смягчая, расскажите мне все о каждом факте, о каждом вашем соображении.

– У меня в портфеле лежит подробный доклад с приложением доказательств.

– К делу, в таком случае! Подождите, я велю никого не принимать… У меня были назначены сегодня утром две аудиенции; я их отложу.

Король отдал приказание и, усаживаясь, бросил взгляд в окно.

– На этот раз, – сказал он, – это уж точно кардинал, посмотрите.

Бретейль встал, подошел к окну и увидел г-на де Рогана в полном кардинальском и архиепископском облачении, направляющегося в покои, которые отводились ему каждый раз, как он совершал торжественное богослужение в Версале.

– Наконец-то он прибыл! – воскликнул король, поднимаясь.

– Тем лучше, – сказал г-н де Бретейль, – объяснение произойдет без промедления.

И он принялся осведомлять короля с рвением человека, желающего погубить своего ближнего.

В его портфеле с адским искусством было собрано все, что могло послужить к обвинению кардинала. Король, правда, увидел множество улик против г-на де Рогана, но, к его отчаянию, доказательства невиновности королевы заставляли себя ждать.

Он уже с четверть часа нетерпеливо сносил эту пытку, когда в соседней галерее внезапно послышались громкие голоса. Король прислушался, Бретейль прервал чтение.

Офицер караула слегка постучал в дверь кабинета.

– Что там? – спросил король, нервы которого были возбуждены сообщением г-на де Бретейля.

Офицер вошел.

– Ее величество королева просит ваше величество соблаговолить пройти к ней.

– Случилось что-то новое, – сказал король, бледнея.

– Возможно, – ответил Бретейль.

– Я иду к королеве! – воскликнул король. – Ожидайте меня здесь, господин де Бретейль.

– Прекрасно, мы приближаемся к развязке! – прошептал хранитель печатей.