Текст книги "Ожерелье королевы"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 61 страниц)

И с силой распахнув дверь, он толкнул обеими ее створками двух сообщников, которые – один с пером за ухом, другой с половой щеткой в руке, ибо один был третьестепенным писцом, а другой лакеем, – находили разговор слишком продолжительным, чтобы не принять в нем участия, хотя бы подслушивая его.

Босир понял, что его подозревают, и обещал себе удвоить бдительность.

Он поднялся к послу, обменявшись втихомолку рукопожатием со своими приятелями и сообщниками.

XX
ГЛАВА, В КОТОРОЙ ГОСПОДИН ДЮКОРНО ПЕРЕСТАЕТ ПОНИМАТЬ,
ЧТО ПРОИСХОДИТ ВОКРУГ

Дон Мануэл да Суза был менее желт, чем обыкновенно, то есть был более красен. Он только что имел с господином командором-камердинером неприятное объяснение.

Это объяснение еще не кончилось.

Когда Босир вошел, оба петуха продолжали вырывать друг у друга последние перья.

– В чем дело? – спросил секретарь, принимая позу третейского судьи и обменявшись взглядом с послом, своим естественным союзником.

– Вы знаете, – начал камердинер, – что сегодня придет господин Бёмер, чтобы покончить дело с ожерельем?

– Знаю.

– И что ему надо отсчитать сто тысяч ливров?

– Знаю и это.

– Эти сто тысяч ливров составляют собственность нашего товарищества, не так ли?

– Кто же в этом сомневается?

– Видите! Господин де Босир согласен со мной! – обратился командор к дону Мануэлу.

– Подождите, подождите! – сказал Португалец, жестом призывая его к терпению.

– Я согласен с вами лишь в том, что эти сто тысяч ливров принадлежат членам товарищества, – сказал Босир.

– Вот и все, мне больше ничего и не надо. В таком случае касса, в которой они лежат, не должна стоять в единственном помещении посольства, которое примыкает к спальне посла.

– Почему это? – спросил Босир.

– И господин посол, – продолжал командор, – должен дать каждому из нас ключ от этой кассы.

– Нет, этого не будет, – сказал Португалец.

– Почему?

– Да, почему? – переспросил Босир.

– Мне не доверяют, – сказал Португалец, поглаживая свой подбородок, – почему же и мне не быть недоверчивым по отношению к другим? Мне кажется, что если меня могут обвинять в намерении обокрасть товарищество, то и я могу подозревать товарищество в том же. Мы все друг друга стоим.

– Согласен, – сказал камердинер, – но именно потому наши права равны.

– Ну, любезнейший, если вы желали устанавливать здесь равенство, то вам надо было условиться, чтобы мы все по очереди играли роль посла. Это, возможно, выглядело бы менее правдоподобно в глазах публики, но зато все члены товарищества были бы спокойны. Вот и все, не так ли?

– И прежде всего, – вмешался Босир, – вы, господин командор, действуете не по-товарищески… Разве сеньор дон Мануэл не пользуется неоспоримым преимуществом как придумавший это дело?

– Да, – сказал посол, – и это преимущество разделяет со мной господин де Босир.

– О! – ответил командор, – пока дело не завершено, никто не придает значения никаким преимуществам.

– Согласен, но продолжают придавать значение способу действий, – сказал Босир.

– Я пришел заявить это требование не только от себя, – пробормотал несколько пристыженный командор, – все наши товарищи думают так же, как я.

– И они ошибаются, – ответил Португалец.

– Они ошибаются, – подтвердил Босир.

Командор поднял голову.

– Я сам, кажется, ошибся, спросив мнения господина де Босира, – с досадой заметил он. – Секретарь не мог не быть заодно с послом.

– Господин командор, – сказал Босир с удивительным спокойствием, – вы негодяй, которому я обрезал бы уши, если бы они у вас еще были, но их вам и так уже много раз обрезали.

– Что? – выпрямляясь, спросил командор.

– Здесь, в кабинете господина посла, нас не потревожат и мы можем покончить это дело с глазу на глаз. Итак, вы меня только что оскорбили, сказав, что я решил действовать заодно с доном Мануэлом.

– И оскорбили также меня, – холодно вставил Португалец, приходя на помощь Босиру.

– И за это придется ответить, господин командор.

– О, я не хвастун, как вы! – воскликнул тот.

– Я это вижу, – ответил Босир, – и поэтому вздую вас, командор.

– На помощь! – закричал командор, схваченный возлюбленным мадемуазель Олива и чуть не задушенный Португальцем.

Но в ту минуту как оба первых лица собирались мстить за себя, звонок внизу возвестил о прибытии посетителя.

– Оставим его, – сказал дон Мануэл.

– И пусть он исполняет свои обязанности, – продолжал Босир.

– Товарищи узнают об этом! – воскликнул командор, приводя себя в порядок.

– О! Говорите, говорите им что угодно: мы знаем, что им ответить.

– Господин Бёмер! – крикнул снизу швейцар.

– Ну вот и развязка всего дела, дорогой командор, – сказал Босир, давая своему противнику легкий подзатыльник.

– Нам не придется больше ссориться из-за этих ста тысяч ливров, так как они сейчас исчезнут вместе с господином Бёмером. Ну, ступайте служить, господин камердинер!

Командор с ворчанием вышел из комнаты и принял обычный скромный вид, собираясь ввести к послу придворного ювелира.

Пользуясь его отсутствием, Босир и Португалец обменялись взглядом, еще более многозначительным, чем первый.

Бёмер вошел в сопровождении Боссанжа. Оба выглядели смиренными и озадаченными, что не могло ускользнуть от зорких посольских наблюдателей.

Пока ювелиры усаживались по приглашению Босира, последний продолжал свои наблюдения и старался поймать взгляд дона Мануэла, чтобы обменяться впечатлениями.

Дон Мануэл сохранял официальное, полное достоинства выражение лица.

Бёмер, как человек решительный, первым начал трудный разговор.

Он объяснил, что политические причины величайшей важности не позволяют ему продолжить начатые переговоры.

Дон Мануэл вскрикнул.

Босир произнес: "Гм!"

Бёмер все более путался в словах.

Дон Мануэл велел ему передать, что сделка заключена и деньги для уплаты уже приготовлены.

Бёмер стоял на своем.

Посол, также через посредство Босира, ответил, что его правительство осведомлено или вот-вот будет осведомлено о заключенной сделке, что нарушение договора почти равносильно оскорблению ее величества португальской королевы.

Господин Бёмер заметил, что он взвесил все последствия этих соображений, но никак не может вернуться к своим прежним намерениям.

Босир, все еще не решаясь примириться с разрывом сделки, объявил Бёмеру прямо, что отказываться от слова недостойно честного купца, человека слова.

Тогда заговорил Боссанж, вступившись за оклеветанное в его лице и в лице его компаньона торговое сословие. Но он не выказал большого красноречия.

Босир заставил его замолчать единственной фразой:

– Вам набавили цену?

Ювелиры, которые были не очень сильны в политике и имели очень высокое мнение о дипломатии вообще и о португальских дипломатах в частности, покраснели, думая, что их мысли разгаданы.

Босир увидел, что удар его попал в цель, и так как для него очень важно было покончить с этим делом, которое сулило ему целое состояние, то он сделал вид, что совещается по-португальски с послом.

– Господа, – сказал он затем ювелирам, – вам предложили большую прибыль: это вполне естественно; это доказывает, что бриллианты очень ценны. Ну что же? Ее величество португальская королева не желает покупать их дешево в ущерб честным негоциантам. Угодно вам получить еще пятьдесят тысяч ливров?

Бёмер отрицательно покачал головой.

– Сто тысяч? Полтораста тысяч ливров? – продолжал Босир, решив, что может без всякой опасности для себя предложить еще хоть миллион, чтобы получить свою долю от полутора миллионов.

Ошеломленные ювелиры смутились на минуту, затем, посоветовавшись, сказали Босиру:

– Нет, господин секретарь, не трудитесь нас искушать… Сделка расторгнута, и воля, более могущественная, чем наша, заставляет нас продать ожерелье в этой стране. Вы, конечно, понимаете… Извините: это не мы отказываемся, и не сетуйте на нас за это. Препятствие исходит от лица более высокопоставленного, чем вы и мы.

Босир и дон Мануэл не нашли что возразить на это, Напротив, они даже сказали ювелирам какую-то любезность и постарались принять равнодушный вид.

Но этот разговор настолько поглотил их внимание, что они не заметили в передней командора-камердинера, который подслушивал у дверей.

Сей достойный сообщник был, однако, так неловок, что, наклонившись к двери, поскользнулся и упал, с шумом ударившись о филенку.

Босир бросился в переднюю и нашел бедного слугу в сильном испуге.

– Что ты тут делаешь, несчастный? – крикнул Босир.

– Я нес утреннюю почту, сударь, – ответил командор.

– Хорошо! – сказал Босир. – Иди.

И, взяв депеши, отослал командора.

Эти депеши составляли канцелярскую переписку посольства; это были письма из Португалии или Испании, в большинстве случаев совершенно незначительные, составлявшие предмет ежедневных трудов г-на Дюкорно; но, проходя через руки Босира или дона Мануэла, прежде чем попасть в канцелярию, они успевали снабдить обоих первых лиц полезными сведениями о делах посольства.

Услышав слово "депеши", ювелиры встали с облегчением, как люди, которые получили позволение удалиться после тягостной аудиенции.

Ювелиров отпустили, и камердинер получил приказание проводить их до двора.

Едва они сошли с лестницы, как дон Мануэл и Босир быстро обменялись взглядом из числа тех, что предшествуют быстрым действиям, и подошли друг к другу.

– Ну, – сказал дон Мануэл, – дело сорвалось.

– Окончательно, – подтвердил Босир.

– Из ста тысяч ливров – очень скромной добычи – каждому из нас приходится по восемь тысяч четыреста ливров.

– Игра не стоит свеч, – ответил Босир.

– Не правда ли? Между тем как здесь, в кассе… – и он показал на кассу, составляющую предмет столь сильных вожделений командора, – здесь, в кассе, сто восемь тысяч ливров.

– По пятьдесят четыре тысячи на каждого.

– На том и решим, – ответил дон Мануэл. – Разделим их пополам.

– Хорошо, но командор не отстанет от нас ни на минуту теперь, когда он знает, что дело не удалось.

– Я найду способ, – сказал многозначительно дон Мануэл.

– А я уже нашел его, – сказал Босир.

– Какой?

– Вот какой. Командор сейчас вернется?

– Да.

– И будет требовать доли для себя и товарищей?

– Да.

– И нам придется рассчитываться со всеми?

– Да.

– Позовем командора как будто бы для того, чтобы сообщить ему один секрет, и предоставьте остальное мне.

– Кажется, я догадываюсь, – сказал дон Мануэл. – Подите к нему навстречу.

– Я только что собирался попросить вас об этом.

Ни тот ни другой не хотел оставлять "друга" наедине с кассой. Доверие – редкая драгоценность.

Дон Мануэл ответил, что его положение посла не позволяет ему этого.

– Вы для него не посол, – заметил Босир. – Но все равно.

– Вы идете?

– Нет, я позову его из окна.

Действительно, Босир окликнул господина командора из окна; тот собирался уже вступить в разговор со швейцаром.

Командор, услышав зов, поднялся наверх.

Он нашел обоих первых лиц в комнате, смежной с той, где находилась касса.

Босир обратился к нему с улыбкой.

– Давайте биться об заклад, – сказал он, – что я знаю, о чем вы разговаривали со швейцаром.

– Я?

– Да. Вы ему рассказали, что дело с Бёмером сорвалось.

– Честное слово, нет.

– Вы лжете.

– Клянусь вам, нет.

– Тем лучше, так как если бы вы это сказали, то сделали бы весьма большую глупость и потеряли бы весьма кругленькую сумму.

– Как так? – с удивлением спросил командор. – Какую сумму?

– Вы, конечно, понимаете, что разговор с Бёмером известен только нам троим.

– Правда.

– И что поэтому мы трое имеем в своем распоряжении сто восемь тысяч ливров, поскольку все думают, что Бёмер и Боссанж унесли эту сумму.

– Черт возьми? – вне себя от радости воскликнул командор. – Это правда!

– Тридцать три тысячи триста тридцать три франка шесть су на каждого, – сказал дон Мануэл.

– Больше! Больше! – воскликнул командор. – Еще остается восемь тысяч ливров.

– Правда, – сказал Босир. – Вы согласны?

– Согласен ли я? – воскликнул, потирая руки, камердинер. – Еще бы! Вот что значит рассуждать дельно.

– Это значит рассуждать как негодяй! – крикнул громовым голосом Босир. – Ведь я вам говорил, что вы мошенник! Ну, дон Мануэл, вы такой сильный, возьмите-ка этого негодяя и выдадим его с головой нашим компаньонам.

– Пощадите! Пощадите! – завопил несчастный. – Я хотел пошутить!

– Нечего, нечего, – продолжал Босир, – спрячьте его в темную комнату в ожидании дальнейшего суда!

– Пощадите! – опять закричал командор.

– Осторожнее, – сказал Босир дону Мануэлу, который сдавил несчастного командора. – Берегитесь, как бы не услышал господин Дюкорно!

– Если вы меня не выпустите, – кричал командор, – я вас всех выдам!

– А я тебя задушу! – гневным голосом воскликнул дон Мануэл, толкая камердинера к расположенной рядом гардеробной. – Ушлите господина Дюкорно, – сказал он на ухо Босиру.

Тот не заставил повторять. Он поспешно прошел в комнату, смежную с комнатой посла, между тем как последний запирал командора в глухую темницу.

Прошла минута, Босир не возвращался.

У дона Мануэла мелькнула в голове мысль: он был один, касса в десяти шагах; открыть ее, взять из нее сто восемь тысяч ливров кредитными билетами, выскочить из окна и удрать через сад с добычей – на это всякому умелому вору требовалось всего десять минут.

Дон Мануэл рассчитал, что Босир потеряет не менее пяти минут на то, чтобы услать Дюкорно и вернуться.

Он бросился к двери комнаты, где стояла касса. Дверь эта оказалась запертой на ключ. Дон Мануэл был силен и ловок: он мог бы отпереть городские ворота ключиком от часов.

"Босир не доверяет мне, – подумал он, – потому что у меня одного есть ключ. Он запер дверь, и он совершенно неправ".

Дон Мануэл взломал замок двери острием шпаги, вошел в комнату и испустил страшный крик. Касса была похожа на широко разинутый беззубый рот. В ее зияющих недрах не было ничего!

Босир, запасшись вторым ключом, вошел через другую дверь и похитил все деньги.

Дон Мануэл как сумасшедший побежал в швейцарскую. Швейцар спокойно напевал что-то.

Босир опередил дона Мануэла на пять минут.

Когда Португалец своими криками и сетованиями оповестил весь дом о случившемся и, чтобы опереться на чье-то свидетельство, выпустил на свободу командора, то встретил только недоверие и озлобленность.

Его обвинили в том, что он подстроил все это вместе с Босиром, который убежал первый, унося половину суммы с собой.

Не было больше масок, не было больше тайн, и почтенный г-н Дюкорно перестал понимать людей, с которыми оказался связан. Он едва не лишился чувств, увидев, что эти дипломаты собираются повесить в каретном сарае дона Мануэла, совершенно беззащитного в их руках!

– Повесить господина да Суза? – кричал правитель канцелярии. – Но это же оскорбление величества. Берегитесь!

Было решено бросить его в подвал: он кричал слишком громко.

В эту минуту три торжественных удара в ворота заставили компаньонов задрожать.

Мгновенно воцарилось молчание.

Три удара повторились.

Затем резкий голос крикнул по-португальски:

– Именем господина посла Португалии отворите!

– Посол! – ужаснулись мошенники и в панике рассеялись по всему дому; через несколько минут они обратились в беспорядочное бегство кто через сады, кто через соседние стены, кто по крышам.

Настоящий посол, действительно только что прибывший в Париж, смог проникнуть к себе лишь при помощи вооруженных полицейских, которые выломали дверь в присутствии огромной толпы, привлеченной любопытным зрелищем.

Затем полицейские обшарили все вокруг и арестовали г-на Дюкорно; его препроводили в Шатле, где ему пришлось ночевать.

Так закончилось приключение с самозваным португальским посольством.

XXI
ИЛЛЮЗИИ И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ

Если бы посольский швейцар побежал за Босиром, как ему приказывал дон Мануэл, то, надо сознаться, ему предстояла бы нелегкая работа.

Босир, выбравшись из вертепа, сразу пустился галопом по улице Кокийер и из нее по улице Сент-Оноре.

Опасаясь погони, он запутывал следы, бежал галсами по улицам, которые без всякого порядка и смысла опоясывают парижский Хлебный рынок. По прошествии нескольких минут он мог быть почти уверен, что никому не удалось проследить за ним, как и в том, что его силы истощены и что большего расстояния не пробежала бы и хорошая лошадь для охоты.

На улице Виарм, огибавшей рынок, Босир сел на мешок зерна и сделал вид, что с величайшим интересом разглядывает колонну Медичи, которую Башомон купил, чтобы спасти от молотка разрушителей, и подарил ратуше.

Но на самом деле г-н де Босир не смотрел ни на колонну г-на Филибера Делорма, ни на солнечные часы, которыми украсил ее г-н Пенгре. Он с трудом извлекал из глубины легких, точно из ослабевших кузнечных мехов, резкое и хриплое дыхание.

В течение нескольких мгновений ему не удавалось набрать воздуха, который надо было вытолкнуть из гортани, чтобы справиться с удушьем.

Когда ему это удалось, он так глубоко вздохнул, что его непременно бы услышали обитатели улицы Виарм, не будь они так поглощены продажей и взвешиванием зерна.

"О, – подумал Босир, – наконец-то моя мечта осуществилась и я богат!"

Он снова вздохнул.

"Теперь я могу стать вполне почтенным человеком; мне уже кажется, что я толстею".

И в самом деле, он если и не растолстел, то напыжился.

"Я сделаю из Олива, – продолжал он свой мысленный монолог, – такую же почтенную женщину, как я сам. Она красива, вкусы ее бесхитростны".

(Бедный Босир!)

"Ей не будет ненавистна уединенная жизнь в провинции, на красивой ферме, которую мы будем называть нашей землей, вблизи маленького городка, где легко можем сойти за важных господ.

Николь добра, у нее только два недостатка: леность и тщеславие".

(Только два недостатка! Бедный Босир! Два смертных греха!)

"И удовлетворив эти две ее слабости, я, Босир, человек сомнительной репутации, сделаю из нее идеальную жену для себя".

Он не стал продолжать; дыхание его успокоилось.

Он отер лоб, убедился, что сто тысяч ливров по-прежнему у него в кармане, и, отдохнув больше телом, чем духом, вновь принялся раздумывать.

На улице Виарм его не станут искать, но вообще искать будут. Господа из посольства не такие люди, чтобы с легким сердцем отнестись к потере своей доли в добыче.

Они разобьются на несколько шаек и прежде всего обследуют дом похитителя.

Тут главная загвоздка. В этом доме жила Олива. Ей расскажут обо всем, может быть, дурно обойдутся с нею. Как знать? Они способны довести свою жестокость до того, чтобы захватить ее в качестве заложницы.

Почему бы этим негодяям не знать, что мадемуазель Олива – возлюбленная Босира, а зная это, не спекулировать на его страсти?

Босир едва не сошел с ума, оказавшись на краю этих двух смертельных опасностей.

Но любовь одержала над ним верх.

Он не мог допустить, чтобы кто-нибудь прикоснулся к предмету его страсти, и как стрела пустился к дому на улице Дофины.

Впрочем, Босир безгранично доверял быстроте своего бега: его враги, как бы они ни были проворны, не могли опередить его.

К тому же он вскочил в фиакр и, показав кучеру экю в шесть ливров, сказал:

– К Новому мосту.

Лошади не бежали, а летели.

Уже вечерело.

Босир велел подвезти себя на площадку моста, за статуей Генриха IV. В те времена туда подъезжали в экипажах. Это было место свиданий – достаточно банальное, но обычное.

Осторожно высунув голову из-за занавески, он стал всматриваться в улицу Дофины.

Босир до известной степени приноровился к полицейским: он потратил десять лет, учась их распознавать, чтобы в нужное время и в нужном месте ускользать от них.

На спуске с моста, около улицы Дофины, он увидел двух людей, стоявших на некотором расстоянии друг от друга и вытягивающих шеи по направлению к этой улице, точно приглядываясь к чему-то.

Это были сыщики. Увидеть их на Новом мосту не было редкостью; пословица того времени гласила: "Кто хочет в любую минуту увидеть прелата, женщину легкого поведения и белую лошадь, тому стоит только пройти по Новому мосту".

А белые лошади, священнические сутаны и женщины легкого поведения всегда были предметом особого внимания со стороны господ полицейских.

Босир был смущен и раздосадован; он весь сгорбился и, хромая на обе ноги, чтобы изменить свою походку, пробрался через толпу на улицу Дофины.

На ней не было заметно ничего тревожного. Он уже видел издали дом, в окнах которого так часто показывалась его звезда, красавица Олив!

Окна были закрыты: без сомнения, она отдыхала на софе, читала какую-нибудь глупую книгу или грызла какое-нибудь лакомство.

Вдруг Босиру почудилось, что в проходе, прямо перед домом, мелькнул стеганый камзол полицейского стражника.

Мало того, другой солдат показался в окне его маленькой гостиной.

У Босира выступил пот на лбу – холодный пот, вредный для здоровья. Но отступать было поздно: надо было пойти к дому.

Босир собрался с духом и, проходя мимо, посмотрел на дом.

Какая картина представилась ему!

Весь проход был забит солдатами парижской полицейской стражи, и среди них находился сам комиссар из Шатле, весь в черном.

Эти люди, как сразу заметил Босир, имели смущенный, растерянный и разочарованный вид. Не у всех есть привычка читать на лицах полицейских; но когда такая привычка есть, как она была у Босира, то одного взгляда достаточно, чтобы догадаться, что у этих господ дело сорвалось.

Босир сказал себе, что г-н де Крон, несомненно предупрежденный – неважно как и кем, – хотел захватить Босира, а нашел одну Олива. Inde irae[9]9
  Отсюда гнев (лат.).


[Закрыть].

Конечно, они были разочарованы. При обычных обстоятельствах, не имея в кармане ста тысяч ливров, Босир бросился бы в середину альгвасилов и крикнул, как Нис: "Вот я! Вот я, тот, кто сделал все это!"

Но мысль, что эти люди получат его сто тысяч ливров и всю свою жизнь будут потешаться над ним, мысль, что смелая и ловкая проделка его, Босира, послужит на пользу одним только агентам начальника полиции, – эта мысль восторжествовала над всеми его, скажем так, сомнениями и заглушила огорчения любовника.

"Логика такова, – сказал он себе: – я дам схватить себя… Дам захватить сто тысяч ливров. И не помогу Оливе… Я буду разорен… Докажу ей, что люблю ее как безумный… И заслужу, чтобы она сказала мне: "Вы дурак; надо было меньше меня любить и спасти меня". Решительно, надо дать тягу и припрятать в безопасное место деньги, источник всего: свободы, счастья и философии".

С этими словами Босир прижал банковские билеты к сердцу и пустился бежать к Люксембургскому саду: он за этот час руководствовался только своим инстинктом, и так как ему сто раз приходилось ходить за Олива в этот сад, то ноги и понесли его туда.

Но для человека, столь упорного в логике, это было не очень разумно.

Действительно, полицейские, которым известны привычки воров, как Босиру были известны привычки полицейских, естественно должны были пойти на розыски Босира в Люксембургский сад.

Но Небо или дьявол решили, чтобы г-ну де Крону не удалось поймать Босира на этот раз.

Едва возлюбленный Николь завернул за угол улицы.

Сен-Жермен-де-Пре, как чуть не попал под великолепную карету, мчавшуюся к улице Дофины.

Босир едва успел благодаря проворству парижанина, недоступному остальным европейцам, избежать удара дышлом. Правда, ему не удалось избегнуть ругательств кучера и удара кнутом; но обладатель ста тысяч ливров не останавливался из-за пустяков вроде подобного дела чести, особенно когда за ним по пятам гонятся компаньоны с улицы Железной Кружки и полицейская стража города Парижа.

Итак, Босир бросился в сторону, но в эту минуту увидел в карете Олива и весьма красивого господина, занятых оживленным разговором.

Он слегка вскрикнул, что лишь еще более разгорячило лошадей. Он охотно побежал бы за каретой, но она ехала к улице Дофины, к той единственной парижской улице, на которой Босиру в эту минуту никак не хотелось оказаться.

И кроме того, если даже ему почудилось, что именно Олива сидела в карете, – это все-таки была иллюзия, галлюцинация, нелепость, ведь в глазах у него мутилось и двоилось.

А потом надо было взять в соображение, что Олива не могла быть в этой карете, поскольку полицейская стража арестовала ее дома, на улице Дофины.

Несчастный Босир, затравленный нравственно и физически, бросился по улице Фоссе-Месье-ле-Пренс в Люксембург, прошел весь уже опустевший квартал и, миновав заставу, нашел себе убежище в маленькой комнатушке, хозяйка которой выказывала ему всяческое уважение.

Он устроился на ночлег в этом чулане, спрятал банковские билеты под плитой пола, поставил на эту плиту ножку кровати и улегся весь в поту, отчаянно ругаясь; правда, его богохульства перемежались благодарностями Меркурию, а приступы лихорадочного отвращения ко всему – вливаниями подслащенного вина с корицей, напитка вполне пригодного, чтобы избавиться от испарины и вселить в сердце уверенность.

Он был уверен, что полиции уже не найти его. Он был уверен, что никто у него не отнимет его денег.

Он был уверен, что Николь, даже если ее арестовали, не виновна ни в каком преступлении и что прошло время беспричинных вечных заточений.

Он был уверен, наконец, что эти сто тысяч ливров послужат ему даже на то, чтобы освободить из тюрьмы Олива, свою неразлучную спутницу, если ее оставят там.

Оставались его сообщники из посольства; с ними труднее было свести счеты.

Но Босир придумал искусный ход. Он оставит их всех во Франции, а сам, как только мадемуазель Олива будет свободна, уедет в Швейцарию, страну свободную и нравственную.

Но ничто из того, о чем размышлял Босир, попивая горячее вино, не сбылось по его предвидениям: так было предначертано.

Человек почти всегда ошибается, воображая, что видит что-то, когда в действительности этого не видит. И он еще более ошибается, воображая, что не видел чего-то, когда на самом деле видел.

Мы сейчас поясним читателю это рассуждение.