Текст книги "Ожерелье королевы"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 61 страниц)

XIX
ДВОРЯНИН, КАРДИНАЛ И КОРОЛЕВА

В то время, когда г-н де Бретейль входил к королю, г-н де Шарни, бледный и взволнованный, попросил аудиенции у королевы.

Она одевалась и из окна своего будуара, выходившего на террасу, увидела, как Шарни настаивал, чтобы его провели немедленно.

Мария Антуанетта приказала ввести его, прежде чем он успел договорить свою просьбу.

Она следовала потребности своего сердца; она говорила себе с благородною гордостью, что такая чистая и возвышенная любовь, как его, имеет право проникнуть во всякое время даже во дворец королевы.

Шарни вошел, с трепетом прикоснулся к руке, протянутой ему королевою, и проговорил глухим голосом:

– Ах, ваше величество, какое несчастье!

– В самом деле, что с вами? – воскликнула королева, невольно бледнея при виде своего друга без кровинки в лице.

– Знаете ли, ваше величество, что я узнал сейчас? Знаете ли вы, что говорят? Знаете ли вы то, что, быть может, уже известно королю или будет известно завтра?

Она вздрогнула, вспомнив о той ночи невинного блаженства, когда, быть может, ревнивый или враждебный взор видел ее с Шарни в версальском парке.

– Говорите все, у меня хватит сил, – ответила она, приложив руку к сердцу.

– Говорят, ваше величество, что вы купили ожерелье.

– Я его вернула, – с живостью сказала она.

– Говорят, вы только сделали вид, что вернули его; вы рассчитывали заплатить за него, но король лишил вас этой возможности, отказавшись подписать ассигновку, испрашиваемую господином де Калонном, и тогда вы обратились к одному лицу с целью достать денег, а это лицо… ваш любовник.

– И вы! – воскликнула королева в порыве безграничного доверия. – Вы! Пусть говорят это другие. Бросить обидное слово "любовник" не доставляет им столько сладости, сколько доставляет нам слово "друг", отныне единственное слово, выражающее наши действительные отношения.

Шарни был пристыжен мужественным и пылким красноречием королевы, которое являлось следствием истинной любви и исторглось из великодушного женского сердца.

Но королеву встревожило, что он медлил с ответом.

– О чем вы хотите говорить, господин де Шарни? – воскликнула она. – Клевета пользуется языком, которого я никогда не понимала. Выходит, вы его поняли?

– Ваше величество, соблаговолите внимательно выслушать меня: обстоятельства очень серьезны. Вчера я пошел со своим дядей, господином де Сюфреном, к придворным ювелирам Бёмеру и Боссанжу. Дядя мой привез из Индии бриллианты и хотел, чтобы их оценили. Разговор велся обо всем и обо всех. Ювелиры рассказали господину бальи ужасную историю, подхваченную врагами вашего величества. Я в отчаянии, ваше величество… Скажите мне, правда ли, что вы купили ожерелье? Правда ли, что вы не заплатили за него? Скажите мне, но не вынуждайте меня думать, что господин де Роган заплатил за него вместо вас.

– Господин де Роган! – воскликнула королева.

– Да, господин де Роган, которого называют любовником королевы, у кого она занимает деньги и кого один несчастный, по имени Шарни, видел в версальском парке улыбавшимся королеве, стоявшим на коленях перед королевой, целовавшим руки королевы; тот, кто…

– Сударь, – воскликнула Мария Антуанетта, – если вы этому верите за глаза, значит, вы меня не любите и тогда, когда я с вами.

– О, – возразил молодой человек, – опасность велика! Я пришел не затем, чтобы просить у вас откровенности или ободрения, а чтобы умолять об услуге.

– Но прежде всего, – сказала королева, – скажите, пожалуйста, в чем заключается опасность?

– Опасность! Ваше величество, было бы безумием не предвидеть ее! Если кардинал ручается за королеву, платит за нее, то он этим ее губит. Я не говорю о том смертельном огорчении, которое вы причиняете господину де Шарни, выказывая подобное доверие господину де Рогану. Нет, от такого горя умирают, но не жалуются на него.

– Вы с ума сошли! – сказала Мария Антуанетта.

– Я не сошел с ума, ваше величество, но вы несчастны, вы погибли. Я вас видел сам в парке… Я не ошибся, говорю я вам. Сегодня открылась ужасная, убийственная истина… Господин де Роган, быть может, хвастает…

Королева схватила руку Шарни.

– Безумец! Безумец! – повторяла она с невыразимой скорбью. – Доверяйте ненависти, следите за призраком, верьте невозможному; но ради самого Неба, после всего, что я вам сказала, не подозревайте, что я виновна… Виновна! Это слово может меня заставить броситься в пылающий костер… Виновна… Я, которая, думая о вас, каждый раз молит Бога простить ей эту мысль, считая ее преступлением! О господин де Шарни, если вы не хотите, чтобы я погибла сегодня или умерла завтра, не говорите мне никогда, что вы подозреваете меня, или бегите как можно дальше, чтобы не слышать, как я упаду в минуту смерти!

Оливье с тоской ломал себе руки.

– Выслушайте меня, – сказал он, – если хотите, чтобы я оказал вам действительную услугу.

– Вы – услугу! – воскликнула королева. – Принять услугу от вас, когда вы более жестоки ко мне, чем мои враги… потому что они только обвиняют меня, тогда как вы подозреваете! Услугу от человека, который меня презирает?.. Никогда, сударь, никогда!

Оливье подошел и взял руку королевы в свои руки.

– Вы увидите, – сказал он, – я не такой человек, чтобы стонать и плакать. Минуты дороги; сегодня вечером будет поздно сделать то, что нам остается. Хотите ли вы спасти меня от отчаяния, дав мне спасти вас от позора?

– Сударь!

– О, теперь, перед лицом смерти, я не стану более взвешивать своих слов. Я вам говорю, что если вы меня не послушаете, то мы оба сегодня вечером умрем: вы от стыда, а я оттого, что увижу вас мертвой. Встретимся лицом к лицу с врагом, ваше величество, как на войне! Встретимся лицом к лицу с опасностью и смертью! Пойдем навстречу ей вместе: я на своем посту как простой солдат, но, как вы увидите, обладающий мужеством; а вы – в бою, под самым сильным огнем, во всеоружии величия и мощи. Если вы погибнете, то не одна. Ваше величество, представьте себе, что я ваш брат… Вам нужны… деньги… чтобы заплатить за это ожерелье?

– Мне?

– Не отрицайте.

– Я вам говорю…

– Не говорите, что у вас нет ожерелья.

– Клянусь вам…

– Не клянитесь, если хотите, чтобы я продолжал вас любить.

– Оливье!

– Вам остается одно средство, чтобы разом спасти и свою честь и мою любовь. Ожерелье стоит миллион шестьсот тысяч ливров. Из них вы уплатили двести пятьдесят тысяч. Вот полтора миллиона, возьмите их.

– Что это?

– Не раздумывайте; возьмите и уплатите.

– Ваши поместья проданы! Отняты мною и проданы! Оливье! Вы разоряетесь ради меня! У вас доброе и благородное сердце, и перед такой любовью я не буду дольше таить признания. Оливье, я вас люблю.

– Возьмите это.

– Нет, но я вас люблю!

– Значит, заплатит господин де Роган? Подумайте, ваше величество, это уже не великодушие с вашей стороны, а жестокость, которая меня убивает… Вы принимаете от кардинала?..

– Я? Полноте, господин де Шарни. Я королева, и если дарю своим подданным любовь или состояние, то сама никогда ничего не принимаю.

– Что же вы будете делать?

– Вы сами укажете мне, как я должна поступить. Что, по-вашему, думает об этом господин де Роган?

– Он думает, что вы его любовница.

– Вы жестоки, Оливье…

– Я говорю так, как говорят перед лицом смерти.

– А что, по-вашему, думают ювелиры?

– Что, так как королева не может заплатить, то господин де Роган заплатит за нее.

– А что, по-вашему, думают в обществе об этом ожерелье?

– Что оно у вас, что вы его спрятали, что вы в этом сознаетесь только тогда, когда за него будет заплачено либо кардиналом из любви к вам, либо королем из боязни скандала.

– Хорошо. Ну, а вы, Шарни… Теперь я смотрю вам прямо в глаза и спрашиваю: что думаете вы о виденном ночью в версальском парке?

– Я думаю, ваше величество, что вам надо доказать мне вашу невинность, – решительно и с достоинством ответил Шарни.

– Принц Луи, кардинал де Роган, великий раздаватель милостыни Франции! – произнес придверник в коридоре.

– Он! – прошептал Шарни.

– Ваше желание исполняется, – сказала королева.

– Вы его примете?

– Я собиралась послать за ним.

– Ноя…

– Войдите в мой будуар и оставьте дверь приотворенной, чтобы лучше слышать.

– Ваше величество…

– Идите скорее, вот кардинал.

Она толкнула г-на де Шарни в указанную ею комнату, прикрыла дверь, как нужно, и велела просить кардинала.

Господин де Роган показался на пороге комнаты. Он был великолепен в своем священническом облачении. За ним, на некотором расстоянии, стояла его многочисленная свита в не менее великолепных одеяниях.

Среди этих склонившихся в поклоне людей можно было заметить Бёмера и Боссанжа, чувствовавших себя несколько неловко в парадных платьях.

Королева пошла навстречу кардиналу с подобием улыбки, которая быстро исчезла с ее уст.

Луи де Роган был серьезен, даже печален. Это было спокойствие мужественного человека, идущего в бой, неуловимая угроза пастыря, которому быть может, придется прощать чужой грех.

Королева указала на табурет; кардинал остался стоять.

– Ваше величество, – сказал он, поклонившись королеве с заметной дрожью, – мне надо было поговорить с вами о многих важных вещах, но вы задались целью избегать моего присутствия.

– Я?! – сказала королева. – Я не только не избегаю вас, но только что собиралась послать за вами.

Кардинал бросил взгляд на дверь в будуар.

– Одни ли мы с вашим величеством? – тихо спросил он. – Имею ли я право говорить свободно?

– Совершенно свободно, господин кардинал, не стесняйтесь, мы одни.

Она произнесла это твердым голосом, желая, чтобы эти слова были расслышаны Шарни, спрятанным в соседней комнате. Она наслаждалась и гордилась своею смелостью и радовалась, что после первых же слов ее разговора с кардиналом у внимательно слушавшего Шарни должна явиться полная уверенность в ее невиновности.

Кардинал решился. Он придвинул свой табурет к креслу королевы, чтобы находиться возможно дальше от двустворчатой двери.

– Сколько предосторожностей! – сказала королева, притворяясь веселой.

– Дело в том… – начал кардинал.

– В чем? – спросила королева.

– Король не придет? – спросил г-н де Роган.

– Не бойтесь ни короля, ни кого другого.

– О, я боюсь вас, – сказал кардинал взволнованно.

– Тем более нет оснований опасаться: я не особенно страшна вам. Скажите все в немногих словах, громко и понятно; я люблю откровенность, и если вы будете меня щадить, то я подумаю, что вы непорядочный человек. О, без жестов, пожалуйста… Мне сказали, что вы имеете что-то против меня? Говорите, я люблю войну: во мне течет кровь, не знающая страха. В вас также, я это знаю. В чем вы хотите меня упрекнуть?

Кардинал вздохнул и встал, точно желая полнее вдохнуть воздух этой комнаты. Затем, совладав со своим волнением, он заговорил.

XX
ОБЪЯСНЕНИЕ

Мы сказали, что наконец королева и кардинал встретились лицом к лицу. Из будуара Шарни мог слышать малейшее слово их разговора, и столь нетерпеливо ожидаемое обеими сторонами объяснение должно было состояться.

– Ваше величество, – с поклоном сказал кардинал, – вы знаете, что происходит вокруг нашего ожерелья?

– Нет, сударь, не знаю и очень рада буду узнать это от вас.

– Почему ваше величество столько времени вынуждаете меня общаться с вами только через посланников? Почему, если вы имеете причину меня ненавидеть, вы не выскажете мне ее и не объясните сами?

– Я не знаю, что вы хотите сказать, господин кардинал, и у меня нет никакой причины ненавидеть вас… Но мне кажется, это не относится к сути нашего разговора. Соблаговолите дать мне какие-нибудь достоверные сведения об этом злосчастном ожерелье и прежде всего скажите, где госпожа де Ламотт.

– Я хотел об этом спросить ваше величество.

– Извините, но если кто-либо может знать, где находится госпожа де Ламотт, то это, по-моему, только вы.

– Я, ваше величество? На каком основании?

– О, я здесь не для того, чтобы исповедовать вас, господин кардинал; мне надо было поговорить с госпожой де Ламотт, я посылала раз десять на дом к ней – она не дает никакого ответа. Сознайтесь, что это исчезновение очень странно.

– Я тоже удивляюсь этому исчезновению, потому что просил госпожу де Ламотт приехать ко мне и не получил ответа, как и ваше величество.

– Так оставим графиню и будем говорить о нас.

– О нет, ваше величество, поговорим сначала о ней, потому что некоторые слова вашего величества поселили во мне мучительное подозрение: мне показалось, что ваше величество упрекали меня в ухаживаниях за графиней?

– Я еще ни в чем вас не упрекала, сударь, но потерпите.

– О ваше величество, дело в том, что подобное подозрение объяснило бы мне всю чувствительность вашей души… Хотя это и повергло бы меня в отчаяние, но я понял бы до сих пор необъяснимую суровость вашего обращения со мной.

– Тут мы перестаем понимать друг друга, – сказала королева, – ваши слова для меня непроницаемый мрак, а я у вас спрашиваю объяснения не для того, чтобы мы запутывались еще более. К делу! К делу!

– Ваше величество, – воскликнул кардинал, умоляюще складывая руки и приближаясь к королеве, – окажите мне милость, не уходите от этого разговора, еще два слова относительно того вопроса, которого мы сейчас коснулись, и мы поняли бы друг друга.

– Право, вы говорите на языке, мне совершенно незнакомом; вернемся к французскому, прошу вас. Где ожерелье, которое я возвратила ювелирам?

– Ожерелье, которое вы возвратили! – воскликнул г-н де Роган.

– Да, что вы с ним сделали?

– Я? Я не знаю, ваше величество.

– Постойте, дело совершенно просто: госпожа де Ламотт взяла это ожерелье, вернула его от моего имени; а ювелиры уверяют, что не получали его обратно. У меня в руках расписка, доказывающая противное; ювелиры говорят, что расписка подложна. Госпожа де Ламотт могла бы одним словом все объяснить… Найти ее нельзя, ну что же! Позвольте мне заменить догадками неясные факты. Госпожа де Ламотт хотела отдать ожерелье. А вы, со своей манией – рожденной, без сомнения, самыми добрыми чувствами, – заставить меня купить ожерелье, вы, после того как уже раз приносили его мне, предлагая заплатить за меня…

– Ваше величество отказались весьма сурово, – вздыхая, произнес кардинал.

– Так вот, вы, упорствуя в своей навязчивой идее – сделать меня обладательницей этого ожерелья, не возвратили его ювелирам, с тем чтобы вернуть его мне при удобном случае. Госпожа де Ламотт не устояла, хотя она и знала о том, что я не хочу этого, что я не могу заплатить, знала о моем непреклонном решении не брать ожерелья без денег; госпожа де Ламотт, из усердия, вступила в заговор с вами, а теперь боится моего гнева и не показывается. Верно это? Восстановила ли я истину во мраке? Скажите, что да. Позвольте упрекнуть вас за легкомыслие и ослушание моим твердо выраженным приказаниям; вы отделаетесь внушением, и все будет кончено. Я даже сделаю больше: я обещаю вам простить госпожу де Ламотт. Но, ради Бога, больше света, света, сударь! В настоящую минуту я не хочу, чтобы какая-либо тень падала на меня… Я не хочу этого, слышите вы?

Королева произнесла эти слова с такою живостью, так сильно их подчеркнула, что кардинал не мог и не посмел ее прервать, но как только она кончила, он заговорил, подавляя вздох:

– Ваше величество, я отвечу на все ваши предположения. Нет, я не остался при своей мысли возвратить вам ожерелье, потому что я был убежден, что оно уже в ваших руках. Нет, я не вступал ни в какой заговор с госпожой де Ламотт по поводу этого ожерелья. Нет, его точно так же нет у меня, как и у ювелиров, как нет его и у вас, по вашим словам.

– Но это невозможно! – воскликнула королева в изумлении. – Ожерелье не у вас?

– Нет, ваше величество.

– Вы не советовали госпоже де Ламотт временно исчезнуть?

– Нет, ваше величество.

– Вы ее не прячете?

– Нет, ваше величество.

– Вы не знаете, что с нею сталось?

– Не более, чем вы, ваше величество.

– Но в таком случае, как вы объясняете себе то, что происходит?

– Ваше величество, я должен сознаться, что не могу объяснить себе этого. К тому же, мне уже не в первый раз приходится жаловаться на то, что королева меня не понимает.

– Когда же это было, сударь? Я этого не помню.

– Будьте добры, ваше величество, – сказал кардинал, – мысленно перечитать мои письма.

– Ваши письма? – удивленно переспросила королева. – Вы мне писали, вы?

– Слишком редко, ваше величество, сравнительно со всем, что было у меня на сердце.

Королева встала.

– Мне кажется, – сказала она, – что мы оба ошибаемся; прекратим же скорее эту шутку. Что вы говорите о письмах? Какие это письма и что у вас на сердце или в сердце – я не помню уже, как вы только что выразились?

– Боже мой! Ваше величество, я, быть может, в своем увлечении дерзнул громко высказать тайну моей души.

– Какую тайну? В здравом ли вы уме, господин кардинал?

– Ваше величество!

– О, без уверток! Вы говорите как человек, желающий поставить мне ловушку или запутать меня перед свидетелями.

– Клянусь вам, ваше величество, что я ничего не сказал… Разве действительно кто-нибудь слушает нас?

– Нет, кардинал, тысячу раз нет, нет никого… Объяснитесь же, но до конца, и если вы в полном рассудке, то докажите это.

– О ваше величество, почему здесь нет госпожи де Ламотт? Она наш друг и помогла бы мне воскресить если не привязанность, то, по крайней мере, память вашего величества.

– Наш друг? Мою привязанность? Мою память? Я решительно ничего не понимаю.

– О ваше величество, умоляю вас, – сказал кардинал, возмущенный резким тоном королевы, – пощадите меня. Вы вольны не любить меня более, но не оскорбляйте меня.

– Ах, Боже мой! – воскликнула королева, бледнея. – Боже мой! Что говорит этот человек?

– Очень хорошо! – продолжал г-н де Роган, оживляясь по мере того, как гнев закипал в его груди. – Очень хорошо. Мне кажется, ваше величество, я был достаточно скромен и сдержан, чтобы вы не обращались так дурно со мной; впрочем, я могу упрекать вас только в легкомыслии. Я напрасно повторяюсь. Я должен был бы знать, что когда королева сказала: "Я не хочу больше" – это столь же властный закон, как когда женщина говорит: "Я хочу".

Королева гневно вскрикнула и схватила кардинала за кружевной манжет.

– Говорите скорее, сударь, – сказала она дрожащим голосом. – Я сказала: "Я не хочу больше", а раньше говорила: "Я хочу"! Кому я говорила одно, кому другое?

– Мне и то и другое.

– Вам?

– Забудьте, что вы сказали одно, но я не забуду, что вы сказали другое.

– Вы негодяй, господин де Роган, вы лжец!

– Я?

– Вы подлец, вы клевещете на женщину.

– Я?!

– Вы изменник; вы оскорбляете королеву.

– А вы женщина без сердца, королева без чести.

– Несчастный!

– Вы постепенно довели меня до того, что я безумно полюбил вас. Вы позволили мне лелеять надежды.

– Надежды! Боже мой! Или я сошла с ума, или это злодей!

– Разве я когда-нибудь посмел бы просить о ночных свиданиях, которые вы дарили мне?

Королева испустила яростный крик, вызвавший из будуара ответ в виде вздоха.

– Разве я смел бы, – продолжал г-н де Роган, – явиться один в версальский парк, если б вы не послали за мной госпожу де Ламотт?

– Боже мой!

– Разве я посмел бы украсть ключ от калитки у охотничьего домика?

– Боже мой!

– Разве я посмел бы просить вас принести вот эту розу? Обожаемая роза! Проклятая роза! Иссушенная, сожженная моими поцелуями!

– Боже мой!

– Разве я заставил вас вернуться на другой день и дать мне обе ваши руки, благоухание которых непрестанно сжигает мой мозг и сводит меня с ума? В этом ваш упрек справедлив.

– О, довольно, довольно!

– Наконец, разве я, в самой безумной гордыне, когда-либо посмел бы мечтать о той третьей ночи, под светлым небом, среди сладкой тиши и восторгов вероломной любви?

– Сударь! Сударь! – вскричала королева, отступая от кардинала, – вы богохульствуете!

– Боже мой, – произнес кардинал, поднимая глаза к небу, – ты знаешь, ради того, чтобы эта коварная женщина продолжала меня любить, я охотно отдал бы свое состояние, свою свободу, свою жизнь!

– Господин де Роган, если вы хотите сохранить все это, то должны сейчас же признаться, что ищете моей погибели, что вы выдумали все эти гадости, что вы не приходили в Версаль ночью…

– Приходил, – с достоинством ответил кардинал.

– Вы умрете, если будете продолжать такие речи.

– Роган не лжет. Я приходил.

– Господин де Роган, господин де Роган, именем Неба, скажите, что вы не видели меня в парке…

– Я умру, если надо, как вы грозили мне сейчас, но я видел только вас в версальском парке, куда меня приводила госпожа де Ламотт.

– Еще раз, – воскликнула смертельно бледная и дрожащая королева, – берете ли вы назад свои слова?

– Нет!

– Во второй раз обращаюсь к вам: скажите, что вы выдумали против меня эту низость.

– Нет!

– В последний раз, господин де Роган, сознайтесь, что вас могли обмануть самого, что все это клевета, сон, невозможное, не знаю что; но сознайтесь, что я невиновна, что я могу быть невиновной?

– Нет!

Королева грозно и торжественно выпрямилась.

– В таком случае, вы будете иметь дело с правосудием короля, так как вы отвергаете правосудие Божье.

Кардинал поклонился, не произнеся ни слова.

Королева так сильно позвонила, что несколько ее приближенных вошли разом.

– Пусть доложат его величеству, – сказала она, – что я прошу его сделать мне честь прийти сюда.

Офицер пошел исполнять это приказание. Кардинал, решившись на все, мужественно остался в углу комнаты.

Мария Антуанетта раз десять подходила к двери будуара, не входя туда, точно теряя рассудок, и каждый раз снова обретала его у этой двери.

Не прошло и десяти минут этого ужасного спектакля, как на пороге появился король, теребя рукою кружевное жабо.

В отдалении в группе придворных по-прежнему виднелись испуганные лица Бёмера и Боссанжа, предчувствовавших грозу.