Текст книги "Ожерелье королевы"
Автор книги: Александр Дюма
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 61 страниц)
В СПАЛЬНЕ КОРОЛЕВЫ
На другое утро, или, вернее, в то же утро, так как события, описанные в предыдущей главе, закончились только к двум часам ночи, – итак, в то же утро король Людовик XVI в утреннем платье фиолетового цвета, без орденов и пудры, едва успев встать с постели, постучал в дверь прихожей апартаментов королевы.
Служанка приоткрыла дверь.
– Ваше величество! – воскликнула она, узнав короля.
– Королева?.. – отрывисто спросил Людовик XVI.
– Ее величество почивает, государь.
Король сделал жест рукой, чтобы женщина отошла, но она не двинулась с места.
– Ну, – сказал король, – пропустите меня. Вы видите, что я хочу пройти.
Король делал порой очень резкие движения, которые его враги называли грубыми.
– Королева отдыхает, ваше величество, – робко заметила служанка.
– Я вам сказал, чтобы вы дали мне пройти.
И с этими словами он отстранил женщину и прошел дальше. Дойдя до двери спальни, король увидел г-жу де Мизери, первую даму покоев королевы, читавшую молитвы по Часослову.
– Государь, – сказала она тихим голосом и с глубоким реверансом, – ее величество еще не звали меня.
– А, в самом деле? – насмешливо спросил король.
– Теперь, кажется, только половина седьмого, государь, а ее величество никогда не звонит раньше семи часов.
– И вы уверены, что королева в постели? Вы уверены, что она спит?
– Я не берусь утверждать, ваше величество, что королева почивает; но уверена в том, что она в постели.
– В постели?
– Да, ваше величество.
Король не мог долее сдерживать своего нетерпения. Он подошел к двери и резким движением с шумом повернул золоченую ручку.
Спальня королевы тонула в полном мраке, как будто за окном была ночь: ставни, занавеси и шторы, наглухо закрытые, делали комнату совершенно темной.
Ночник, поставленный на столике в самом отдаленном углу комнаты, оставлял альков королевы в полной тени; длинный полог, белый, шелковый, с вышитыми золотом лилиями, закрывал своими волнистыми складками кровать со смятой постелью.
Король быстро направился к ней.
– О госпожа де Мизери! – воскликнула королева. – Вы так шумите, что разбудили меня!
Король остановился пораженный.
– Это не госпожа де Мизери, – пробормотал он.
– А, это вы, государь? – сказала, приподымаясь, Мария Антуанетта.
– Доброго утра, мадам, – произнес король кисло-сладким тоном.
– Какой попутный ветер занес вас сюда, государь? – спросила королева. – Госпожа де Мизери! Госпожа де Мизери, откройте же окна.
Женщины вошли и, как это обычно требовала королева, моментально открыли двери и окна, чтобы дать в комнату доступ чистому воздуху, который Мария Антуанетта особенно любила вдыхать, когда просыпалась.
– Вы очень сладко спите, мадам, – сказал король, садясь около кровати и бросив вокруг себя пытливый взгляд.
– Да, государь, я долго читала, и если бы вы не разбудили меня, я еще спала бы.
– Что означает ваш отказ принять вчера…
– Кого? Вашего брата графа Прованского? – находчиво подхватила королева, идя навстречу подозрениям короля.
– Да, именно моего брата; он хотел приветствовать вас, а его даже не впустили.
– Так что же?
– Ему сказали, что вас нет.
– Разве ему сказали это? – небрежно переспросила королева. – Госпожа де Мизери! Госпожа де Мизери!
Первая дама показалась в дверях, держа поднос, на котором лежали письма, адресованные королеве.
– Ваше величество звали меня? – спросила г-жа де Мизери.
– Да. Разве вчера графу Прованскому сказали, что я выехала?
Госпожа де Мизери, обойдя короля, протянула королеве поднос, придержав под большим пальцем письмо, почерк которого королева сейчас же узнала.
– Ответьте королю, госпожа де Мизери, – продолжала Мария Антуанетта тем же небрежным тоном, – скажите его величеству, что вы ответили вчера графу Прованскому, когда он приходил, я это забыла.
– Ваше величество, – начала г-жа де Мизери, между тем как королева распечатывала письмо, – монсеньер граф Прованский явился вчера засвидетельствовать свое почтение ее величеству, а я ему сказала, что ее величество не принимает.
– По чьему же это приказанию?
– По приказанию королевы.
– А! – сказал король.
Тем временем королева вскрыла письмо и прочла следующие две строчки:
«Вы вчера возвратились из Парижа во дворец в восемь часов вечера. Вас видел Лоран».
Затем, все с тем же презрительным видом, королева распечатала несколько писем, записок и прошений, которые лежали в беспорядке на одеяле.
– Так что же? – спросила она короля, поднимая голову.
– Благодарю вас, сударыня, – сказал король первой даме покоев.
Госпожа де Мизери удалилась.
– Простите, государь, – сказала королева, – я попросила бы вас разъяснить мне один вопрос.
– Какой?
– Имею ли я право по своему желанию принимать или не принимать графа Прованского?
– О, полнейшее право, мадам, но…
– Но его умная беседа утомляет меня, что прикажете делать? К тому же он не любит меня; правда, и я плачу ему той же монетой. Я ждала его неприятного посещения и легла в кровать в восемь часов, чтобы не принимать его. Что с вами, государь?
– Ничего.
– Можно подумать, что вы не верите.
– Но…
– Что такое?
– Но я думал, что вы были вчера в Париже.
– В котором часу?
– В тот час, когда, по вашим словам, вы были уже в постели.
– Конечно, я ездила в Париж. Так что же? Разве из Парижа нельзя вернуться?
– Конечно, можно. Все дело в том, в котором часу.
– А, вы хотите знать точный час, когда я вернулась из Парижа?
– Да.
– Ничего нет легче, государь. Госпожа де Мизери! – позвала королева.
Первая дама явилась.
– Который был час, когда я вчера вернулась из Парижа? – спросила королева.
– Было около восьми часов, ваше величество.
– Не думаю, – сказал король, – вы, вероятно, ошибаетесь, госпожа де Мизери: справьтесь.
Дама покоев, невозмутимая и спокойная, повернулась к двери.
– Госпожа Дюваль, – позвала она.
– Что угодно, сударыня? – отвечал женский голос.
– В котором часу ее величество возвратилась вчера из Парижа?
– Часов в восемь, сударыня, – отвечала служанка.
– Вы, верно, ошиблись, госпожа Дюваль, – сказала г-жа де Мизери.
Госпожа Дюваль высунулась из окошка прихожей и крикнула:
– Лоран!
– Кто такой Лоран? – спросил король.
– Привратник той калитки, через которую вчера вернулась ее величество, – сказала г-жа де Мизери.
– Лоран! – спросила г-жа Дюваль. – В котором часу вернулась вчера ее величество королева?
– Около восьми часов, – отвечал с нижней террасы привратник.
Король опустил голову.
Госпожа де Мизери отпустила г-жу Дюваль, а та, в свою очередь, отпустила Лорана.
Супруги остались одни.
Людовик XVI был сконфужен и всячески старался это скрыть.
Но королева, вместо того чтобы торжествовать победу, спросила его холодным тоном:
– Ну, государь? Что вы еще желаете знать?
– О, ничего! – воскликнул король, сжимая руки своей жены. – Ничего!
– Однако…
– Простите меня, мадам; я сам не знаю, что за мысли у меня явились. Видите вы мою радость? Она так же велика, как и мое раскаяние. Вы ведь не сердитесь на меня, не правда ли? Не обижайтесь; клянусь честью дворянина, я был бы в отчаянии от этого.
Королева отняла свою руку.
– Что с вами, мадам? – спросил король.
– Государь, – отвечала Мария Антуанетта, – французская королева не может лгать!
– Так что же? – спросил изумленный король.
– Я хочу сказать, что я не вернулась вчера в восемь часов вечера.
Король отступил в изумлении.
– Я хочу сказать, – с тем же хладнокровием продолжала королева, – что я вернулась только сегодня в шесть часов утра.
– Мадам!
– И без графа д’Артуа, который из жалости дал мне приют в своем доме, я осталась бы у ворот, как нищая.
– А, вас не было дома, – мрачно произнес король, – значит, я был прав.
– Государь, прошу извинить меня, но вы делаете из моих слов вывод как математик, но не как воспитанный человек.
– Почему, мадам?
– Потому, что если вы желали убедиться, поздно или рано я возвращаюсь, вам не к чему было ни закрывать ворота, ни отдавать приказание никого не пропускать, а просто надо было прийти ко мне и спросить меня: "В котором часу вы вернулись, мадам?"
– О! – воскликнул король.
– Вы не можете больше сомневаться, сударь; ваши шпионы были введены в заблуждение или подкуплены, двери взломаны или открыты, ваши опасения побеждены, ваши подозрения рассеяны. Я видела вас сконфуженным от сознания, что вы употребили насилие против невинной женщины. Я могла продолжать наслаждаться своей победой. Но я нахожу ваш образ действий позорным для короля, неприличным для дворянина и не могу отказать себе в удовольствии сказать вам это.
Король стряхнул пылинку со своего жабо, по-видимому обдумывая ответ.
– Как бы вы ни старались, – сказала королева, покачав головой, – вам не удастся оправдать свое поведение по отношению ко мне.
– Напротив, мадам, мне это будет очень легко сделать, – отвечал король. – Разве хотя бы один человек во дворце подозревал, что вы не вернулись? А если все знали, что вы у себя, то никто не мог отнести на ваш счет мой приказ запереть все ворота. Припишут ли его рассеянному образу жизни господина графа д’Артуа или кого-нибудь другого, вы понимаете, это меня мало интересует.
– И что же дальше, государь? – прервала королева.
– Делаю вывод: я был прав, раз все приличия по отношению к вам были соблюдены, а вы, не сделав того же по отношению ко мне, вы были не правь!; если же я хотел просто дать вам скрытым образом урок, на что я надеюсь, судя по вашему раздражению, то я прав вдвойне и не отказываюсь от того, что сделал.
Королева выслушала ответ своего супруга, и постепенно спокойствие все более возвращалось к ней, но не потому, что ее раздражение рассеялось, а потому, что ей хотелось приберечь все свои силы для борьбы, которая, по ее мнению, не только не кончилась, но едва только начиналась.
– Прекрасно! – сказала она. – Итак, вы не считаете нужным извиниться за то, что дочь Марии Терезии, вашу жену и мать ваших детей, вы заставили томиться у входа в ее дом как первую встречную? Нет, на ваш взгляд, это чисто королевская шутка, полная аттической соли, шутка, нравоучительность которой увеличивает ее достоинство. Итак, в ваших глазах совершенно естественный поступок – заставить французскую королеву провести ночь в домике, где граф д’Артуа принимает девиц из Оперы и разных придворных дам, любительниц галантных похождений? О, это все пустяки – король стоит выше этих мелочей, а в особенности король-философ! А ведь вы философ, государь! Заметьте, что в этом эпизоде на долю графа д’Артуа выпала самая благородная роль. Имейте в виду, что он мне оказал огромную услугу. Знайте, что на этот раз мне надо было поблагодарить Небо за то, что мой деверь ведет веселую жизнь, так как его рассеянный образ жизни послужил покровом для моего стыда и его пороки оберегли мою честь.
Король покраснел и порывисто повернулся в кресле.
– О! – с горьким смехом воскликнула королева. – Я прекрасно знаю, что вы, ваше величество, очень добродетельный король! Но подумали ли вы, к каким результатам приводит ваша высокая нравственность? Вы говорите, никто не знал, что я не вернулась? И вы сами полагали, что я у себя! Вы, может быть, скажете, что граф Прованский, ваш подстрекатель, поверил этому? А граф д’Артуа тоже? А мои дамы, которые по моему приказанию солгали вам сегодня утром, тоже поверили? И Лоран, подкупленный графом д’Артуа и мною? Король, конечно, всегда прав, но иногда и королева может быть права. Давайте установим такой порядок, ваше величество: вы посылаете за мной шпионов и швейцарских гвардейцев, а я подкупаю ваших шпионов и швейцарцев. И я говорю вам: меньше чем через месяц – вы ведь меня знаете и понимаете, я не буду сдерживаться, – итак, меньше чем через месяц мы как-нибудь утром подведем итог тому, что сталось с величием престола и достоинством брака, и увидим, во что это обойдется нам обоим.
По всему было заметно, что эти слова произвели сильное впечатление на того, к кому они были обращены.
– Вы знаете, – начал король изменившимся голосом, – что я человек искренний и всегда признаюсь в своих ошибках. Можете ли вы доказать мне, мадам, что вы правы, уезжая из Версаля с вашими дворянами? С этой безумной свитой, которая губит вашу репутацию при тех тяжелых обстоятельствах, в каких мы живем! Можете ли вы доказать мне, что вы поступили разумно, когда исчезли с ними в Париже, как маски на балу, и возвратились назад уже ночью, скандально поздно, когда моя лампа догорала после моих продолжительных занятий и все кругом спали? Вы упомянули о достоинстве брака, о величии престола и о вашем материнском достоинстве. А разве то, что вы сделали, достойно жены, королевы и матери?
– Я вам отвечу в двух словах и заранее предупреждаю, отвечу с еще большим презрением, чем говорила до сих пор, так как, право, некоторые пункты ваших обвинений заслуживают только одного презрения. Я выехала из Версаля в санях, для того чтобы приехать в Париж; я ездила с мадемуазель де Таверне, чья репутация, слава Богу, одна из самых безупречных при дворе; я была в Париже для того, чтобы проверить, правда ли, что французский король, отец огромной семьи, король-философ, нравственная опора совести каждого, кормивший иностранцев, согревавший нищих и заслуживший своей благотворительностью любовь народа, – правда ли, что этот король оставляет умирать от голода, прозябать в неизвестности, среди всех ужасов порока и нищеты, одного из членов своей королевской семьи – потомка королей, правивших Францией?
– Я? – с изумлением спросил король.
– Я поднялась, – продолжала королева, – на какое-то подобие чердака и увидела в нищете, лишенную дров, света и денег правнучку великого государя; я дала сто луидоров этой жертве забывчивости и небрежности короля. И так как замешкалась, раздумывая о ничтожестве нашего величия – ведь и я иногда становлюсь философом, – так как была сильная гололедица, когда лошадям трудно бежать, а особенно наемным…
– Наемным! – воскликнул король. – Вы вернулись в фиакре?
– Да, ваше величество, под номером 107.
– О! – пробормотал король, качая правой ногой, положенной на левую, что у него было признаком сильного волнения. – В фиакре!
– Да, и я еще сочла себя очень счастливой, что нашла его, – отвечала королева.
– Мадам, – прервал король, – вы поступили прекрасно; ваши побуждения всегда благородны, хотя, может быть, созревают несколько поспешно… Но в этом надо винить присущий вам великодушный пыл.
– Благодарю вас, государь, – отвечала королева насмешливо.
– Заметьте, – продолжал король, – я не заподозрил вас ни в чем, что не отвечало бы правилам чести и порядочности; мне не понравился только поступок и несколько эксцентричный образ действий королевы. Вы, как всегда, делали добро, но, воздавая другим добро, вы нашли возможность причинить себе самой зло. Вот в чем я упрекаю вас. Теперь я должен исправить свою забывчивость, позаботиться о судьбе потомков королей… Я готов. Расскажите мне об этих несчастных, и мои щедроты не заставят себя ждать.
– Имя Валуа, государь, как мне кажется, достаточно славно, чтобы вы могли его держать в своей памяти.
– А! – воскликнул с громким взрывом смеха Людовик XVI. – Я теперь знаю, что вас занимает маленькая Валуа, не правда ли? Графиня… Подождите, как ее?..
– Де Ламотт.
– Вот именно, де Ламотт; ее муж жандарм?
– Да, государь.
– А жена – интриганка? О, не сердитесь: она переворачивает вверх дном и небо и землю, надоедает министрам, пристает к моим теткам, засыпает меня прошениями, ходатайствами, доказательствами своего происхождения.
– Что ж, государь, это только доказывает, что до сих пор она просила безуспешно.
– Я не оспариваю этого.
– Она по происхождению Валуа или нет?
– Полагаю, что да.
– Так что же? Дайте ей приличную пенсию, а мужу – полк; словом, создайте какое-нибудь положение отпрыскам королевского дома.
– О, полегче, мадам. Черт возьми, как вы скоры! Маленькая Валуа выщиплет у меня достаточно перьев и без вашей помощи; у нее цепкий клюв, у маленькой Валуа, не бойтесь!
– О, я не боюсь за вас, государь, ваши перья держатся крепко.
– Приличную пенсию… Боже мой! Как вы мало просите! Известно ли вам, какое обильное кровопускание сделала зима в моей казне? Полк этому дворянчику, который решил спекулировать своим положением мужа одной из Валуа!.. Да у меня нет больше полков для раздачи тем, кто может заплатить за них или кто заслужил это отличие. Положение, достойное потомков королей, – этим нищим! Полноте! Когда мы сами, короли, не имеем возможности жить так же, как богатые частные лица! Герцог Орлеанский послал в Англию своих лошадей и мулов на продажу и урезал на две трети штат своих слуг. Я упразднил свою волчью охоту. Господин де Сен-Жермен заставил меня сократить мою гвардию. Мы все, от мала до велика, живем в лишениях, дорогая моя.
– Но, государь, ведь члены дома Валуа не могут умирать с голоду!
– Вы кажется, сказали мне, что дали сто луидоров?
– Это просто подаяние.
– Вполне королевское.
– В таком случае, дайте и вы столько же.
– И не подумаю. Того, что вы дали, вполне достаточно от нас двоих.
– В таком случае маленькую пенсию.
– Нет, нет, ничего постоянного. Эти люди и так достаточно выманят у вас: они из породы грызунов. Если у меня появится желание давать, я дам им известную сумму без всяких счетов с прошедшим, без всяких обязательств в будущем. Эта маленькая Валуа… право, я вам не могу и пересказать всего, что знаю о ней. Ваше доброе сердце попалось в ловушку, милая Антуанетта. Я прошу за это прощения у него.
С этими словами Людовик протянул руку, и королева, уступая первому побуждению, поднесла ее к губам, но тотчас же оттолкнула.
– Вы, – сказала она, – недобры ко мне. Я сердита на вас.
– Сердиты, – сказал король, – вы! Но я же..
– О да, скажите, что вы не сердитесь на меня, после того как закрыли передо мной двери Версаля, после того как пришли в половине седьмого в мою переднюю и силой ворвались ко мне, бросая на меня сердитые взгляды.
Король рассмеялся.
– Нет, – сказал он, – я не сержусь на вас.
– Больше не сердитесь! Ну, в добрый час!
– А что вы мне дадите, если я вам докажу, что не сердился на вас, когда шел сюда?
– Посмотрим сначала то доказательство, о котором вы говорите.
– О, это нетрудно, – возразил король, – это доказательство у меня в кармане.
– А! – с любопытством воскликнула королева, приподымаясь. – Вы хотите что-нибудь подарить мне? О, в таком случае вы действительно очень любезны; но вы понимаете, что я только тогда вам поверю, если вы сейчас же выложите это доказательство. Без обмана. Бьюсь об заклад, что вы мне только пообещаете что-нибудь.
Король, услышав эти слова, с доброй улыбкой порылся в кармане, с преднамеренной медлительностью, которая заставляет сгорать от нетерпения ребенка в ожидании игрушки, животное – в ожидании лакомого куска, а женщину – в ожидании подарка. Наконец он вытащил из кармана красный сафьяновый футляр с великолепными золотыми украшениями.
– Футляр! – сказала королева. – Посмотрим.
Король положил футляр на кровать.
Королева поспешно схватила подарок и потянула к себе.
– Как это прелестно! Боже мой! Как это восхитительно! – воскликнула она, открыв крышку, ослепленная и очарованная.
Король почувствовал, что у него сердце дрогнуло от радости.
– Вы находите? – спросил он.
Королева не могла отвечать, она задыхалась от восторга.
Она достала из футляра ожерелье из таких крупных, таких чистых и так искусно подобранных бриллиантов, что по ее красивым рукам, казалось, потекли волны сверкающего фосфора и пламени.
Ожерелье все струилось и переливалось, точно свернувшаяся кольцом змея с чешуей, подобной молнии.
– Какое великолепие! – сказала наконец королева, к которой вернулся дар слова. – Да, великолепие, – повторила она.
Ее глаза разгорелись, быть может, от прикосновения к этим чудным бриллиантам, а быть может, от мысли, что ни одна женщина на свете не могла бы иметь подобного ожерелья.
– Так, значит, вы довольны? – спросил король.
– Я в восторге, государь. Вы меня осчастливили.
– Право?
– Взгляните на первый ряд: в нем бриллианты величиной с орех.
– Действительно.
– А как подобраны! Не отличишь один бриллиант от другого! Как искусно соблюдены в нем пропорции! Какая соразмерность между рядами – первым и вторым, вторым и третьим! Ювелир, подобравший эти бриллианты и сделавший это ожерелье, – настоящий художник.
– Их двое.
– Бьюсь об заклад, что это Бёмер и Боссанж.
– Вы угадали.
– Действительно, только они и могут рисковать делать такие драгоценности. Но что это за восторг, государь!
– Мадам, мадам, – сказал король, – берегитесь, вы оплачиваете это ожерелье дороже, чем оно стоит.
– О! – воскликнула королева. – О, государь!
Но вдруг ее сияющее чело омрачилось и голова склонилась.
Это изменение в выражении лица королевы промелькнуло и исчезло с такой быстротой, что король даже не успел заметить его.
– Ну, – сказал он, – доставьте же мне теперь удовольствие.
– Какое?
– Надеть это ожерелье вам на шею.
Королева остановила его.
– Это очень дорого, не правда ли? – спросила она с грустью.
– Признаться, да, – отвечал со смехом король, – но, как я вам только что сказал, вы заплатили больше, чем оно стоит, и только на своем месте, то есть на вашей шее, оно обретет свою настоящую ценность.
И с этими словами Людовик нагнулся к королеве, держа за оба конца великолепное ожерелье и собираясь застегнуть аграф, также сделанный из крупного бриллианта.
– Нет, нет, – сказала королева, – без ребячества… Положите ожерелье обратно в футляр, государь.
И она покачала головой.
– Вы мне отказываете в удовольствии первому надеть его на вас?
– Боже меня сохрани от намерения лишить вас такого удовольствия, государь, но если бы я взяла ожерелье…
– Но?.. – с изумлением спросил король.
– Ни вы, государь, и никто другой не увидит на моей шее такое дорогое ожерелье.
– Вы не будете носить его, мадам?
– Никогда!
– Вы отказываетесь принять его от меня?
– Я отказываюсь повесить на шею миллион, а может быть, и полтора, так как я оцениваю это ожерелье в полтора миллиона и вряд ли ошибаюсь.
– Я не отрицаю этого, – отвечал король.
– Так я отказываюсь носить на шее вещь в полтора миллиона, когда казна короля пуста, когда король вынужден ограничивать себя, раздавая пособия бедным, и говорить им: "У меня нет больше денег, Бог вам подаст!"
– Как, вы это говорите серьезно?
– Знаете, государь, господин де Сартин мне как-то говорил, что за полтора миллиона можно соорудить линейный корабль, и, поистине, французскому королю он нужнее, чем ожерелье королеве.
– О, – воскликнул король, в полном восторге и со слезами на глазах, – ваше решение так благородно, так прекрасно! Благодарю, благодарю… Антуанетта, вы добрая женщина!
И, желая достойным образом выразить свой сердечный порыв, добрый король обнял Марию Антуанетту обеими руками и поцеловал ее.
– Как вас будут благословлять во Франции, мадам, – воскликнул он, – когда узнают о только что сказанных вами словах!
Королева вздохнула.
– Еще есть время, – с живостью сказал король. – Вздох сожаления!
– Нет, государь, вздох облегчения; закройте этот футляр и возвратите его ювелирам.
– Я уже распределил плату на несколько взносов; деньги готовы. Ну что мне с ними делать? Не будьте слишком бескорыстны, мадам.
– Нет, я все хорошо взвесила. Нет, решительно я не хочу этого ожерелья, но я хочу другого.
– Черт возьми! Вот и пропали мои миллион шестьсот тысяч ливров!
– Миллион шестьсот тысяч ливров? Видите! Неужели оно стоит так дорого?
– Да, мадам, раз уж я обмолвился, то не отрекаюсь от своих слов.
– Успокойтесь; то, что я прошу у вас, будет стоить дешевле.
– А что вы просите?
– Отпустить меня еще раз в Париж.
– Это очень легко и стоит вовсе не дорого.
– Погодите! Погодите!
– Черт возьми!
– В Париж, на Вандомскую площадь.
– А, черт возьми!
– К господину Месмеру.
Король почесал у себя за ухом.
– Ну, – сказал он, – вы только что отказались от прихоти, стоящей миллион шестьсот тысяч ливров; я могу позволить вам другую прихоть. Поезжайте к господину Месмеру. Но, в свою очередь, я ставлю вам условие.
– Какое?
– Пусть вас сопровождает принцесса крови.
Королева задумалась.
– Согласны вы на госпожу де Ламбаль? – спросил она.
– Пусть так, госпожа де Ламбаль.
– Договорились.
– Я подписываю соглашение.
– Благодарю вас.
– А я, ни минуты не медля, закажу линейный корабль, – сказал король, – и окрещу его "Ожерелье королевы". Вы будете его восприемницей, ваше величество, а затем я пошлю его Лаперузу.
Король поцеловал жене руку и в отличном настроении вышел из ее апартаментов.
