Текст книги "Ожерелье королевы"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 61 страниц)

XXXIII
МИНИСТР ФИНАНСОВ

Мы уже видели, что перед приходом Андре королева читала записку г-жи де Ламотт и улыбалась. В этой записке, кроме обычных приветствий, значилось следующее:

«…Ваше величество можете рассчитывать на кредит и быть уверены, что покупка будет предоставлена Вам с полным доверием».

Королева улыбнулась и сожгла маленькую записку Жанны.

Ее настроение несколько омрачилось после свидания с мадемуазель де Таверне. Вскоре г-жа де Мизери доложила королеве, что г-н де Калонн ожидает чести быть допущенным к ее величеству.

Кстати, нелишне рассказать читателю об этом новом герое нашего повествования. История достаточно знакомит нас с этим человеком. Однако роман, который менее точно рисует перспективу и великие деяния, быть может, сумеет дать какую-то деталь, больше говорящую воображению.

Господин де Калонн был умный, и даже необыкновенно умный человек; он принадлежал к поколению второй половины XVIII века, не привыкшему лить слезы, хотя и умевшему рассуждать, и составил себе определенный взгляд на бедствие, грозившее Франции. Он смешивал свой интерес с общественным, говорил, как Людовик XV: "После нас хоть конец света" – и всюду разыскивал цветы, чтобы украсить ими свой последний день.

Он разбирался в делах и был царедворцем. Всем дамам, известным своим умом, богатством или красотой, он заботливо оказывал знаки внимания, подобно пчеле, увивающейся около каждого сочного и благоухающего растения.

В то время разговор семи-восьми мужчин и десяти-двенадцати женщин являл собою сумму всех знаний. Господин де Калонн был способен производить вычисления с д’Аламбером, рассуждать с Дидро, смеяться с Вольтером и мечтать с Руссо. Наконец, он обладал достаточными познаниями, чтобы открыто смеяться над популярностью г-на Неккера.

Хорошенько понаблюдав со всех сторон за мудрым и глубокомысленным г-ном Неккером, отчет которого, казалось, просветил Францию, Калонн в конце концов сделал его автора смешным даже в глазах тех, кто больше всего ему верил; король и королева, которых это имя заставляло вздрагивать, не без трепета привыкли слушать, как издевается над ним изящный и остроумный государственный деятель, который в ответ на множество точных цифр говорил лишь: "Зачем доказывать, когда ничего нельзя доказать?"

Действительно, Неккер доказал только одно: невозможность управлять дальше финансами Франции. Господин де Калонн же принял их как слишком легкую для его плеч ношу, но с первых же минут, можно сказать, согнулся под ее тяжестью.

Чего хотел Неккер? Реформ. Но эти частичные реформы пугали все умы. Мало кто выиграл бы от них, да и те, что выиграл, получили бы очень немного; наоборот, большинство проиграли бы, и проиграли очень много. Когда Неккер хотел произвести справедливое распределение налогов, когда он намеревался нанести удар по землям дворянства и доходам духовенства, он насильственно намечал контуры некоей невозможной революции. Он дробил нацию и заранее ослаблял ее, когда нужно было сплотить все ее силы, чтобы привести ко всеобщему обновлению.

Эту цель Неккер объявил и уже одним этим сделал ее недостижимой. Разве говорить об искоренении злоупотреблений с теми, кто не желает эти злоупотребления исправлять, не значит навлечь на себя противодействие тех, кто в них заинтересован? Следует ли предупреждать неприятеля о часе, когда начнется штурм крепости?

Вот что понял Калонн, в данном случае более истинный друг нации, чем женевец Неккер, больший друг, скажем мы, в том, что касалось совершившихся фактов, ибо вместо того, чтобы предотвращать неизбежное зло, Калонн ускорял приход бедствия.

Его план был смелым, гигантским, надежным; речь шла о том, чтобы за два года довести короля и дворянство до банкротства, которое иначе они могли бы замедлить на десять лет. А когда банкротство произойдет, сказать: "Теперь, богатые, платите за бедных, ибо они голодны и пожрут тех, кто не станет их кормить".

Как мог король не понять сразу последствий этого плана, не понять самого плана? Как мог он, дрожавший от ярости при чтении отчета Неккера, не содрогнуться, разгадав своего министра? Почему он не сделал выбора между двумя системами и предпочел отдаться на волю судьбы? Вот единственный реальный счет, по которому Людовик XVI как политический деятель должен уплатить потомству. Здесь был налицо тот известный принцип, которому всегда противится любой, у кого нет достаточной власти, чтобы пресечь уже укоренившееся зло.

А чтобы стало понятно, почему у короля оказалась на глазах такая плотная повязка, почему королева, столь проницательная и столь определенная в своих суждениях, проявила ту же слепоту, что и ее супруг, в отношении действий министра, история (вернее было бы сказать, роман: именно здесь он желанный гость) снабдит нас некоторыми необходимыми подробностями.

Господин де Калонн вошел к королеве.

Он был красив, высокого роста, с благородными манерами; он умел смешить королев и доводить до слез своих любовниц. Уверенный, что Мария Антуанетта послала за ним по срочному делу, он явился с улыбкой на устах. Столько людей на его месте пришли бы с нахмуренным лицом, чтобы их согласие затем имело двойную цену! Королева тоже была очень любезна, усадила министра и сначала поговорила с ним о тысяче пустяков.

– Есть ли у нас деньги, милый господин де Калонн? – спросила она наконец.

– Деньги? – воскликнул г-н де Калонн. – Конечно, есть, ваше величество, они всегда у нас есть.

– Вот это чудесно, – сказала королева. – Я не знаю никого, кроме вас, кто давал бы такой ответ на просьбу о деньгах. Вы несравненный финансист.

– Какая сумма требуется вашему величеству? – спросил Калонн.

– Объясните мне сначала, прошу вас, что вы сделали, чтобы найти деньги там, где, как господин Неккер уверял нас, их нет?

– Господин Неккер говорил правду, ваше величество, в казне не было больше денег; и это настолько верно, что в день моего вступления в министерство, пятого ноября тысяча семьсот восемьдесят третьего года – такое не забывается, ваше величество, – осматривая государственную казну, я нашел только два мешка по тысяче двести ливров. Но ни на денье меньше.

Королева засмеялась.

– Итак? – сказала она.

– Итак, ваше величество, если бы господин Неккер, вместо того чтобы говорить: "Денег больше нет" – стал бы, подобно мне, делать займы, в сто миллионов в первый год и в сто двадцать миллионов во второй, если бы он мог быть уверен, как я, в возможности на третий год занять еще восемьдесят миллионов, то господин Неккер был бы настоящим финансистом. Всякий сумеет ответить: "В кассе денег больше нет". Но не всякий сумеет ответить: "Они в ней есть".

– Именно это я вам говорила; именно с этим я вас поздравляла, сударь. Но как же мы расплатимся? Вот в чем затруднение.

– О ваше величество, – ответил Калонн с улыбкой, глубокое и страшное значение которой не смог бы измерить никакой человеческий взгляд, – ручаюсь вам, что мы расплатимся.

– Полагаюсь в этом на вас, – сказала королева. – Но продолжим наш разговор о финансах. С вами эта наука кажется необыкновенно интересной. В руках других она – терновый куст, а в ваших – плодоносное дерево.

Калонн поклонился.

– Нет ли у вас каких-нибудь новых планов? – спросила королева. – Поделитесь ими со мной первой.

– У меня есть один план, ваше величество, благодаря которому французы положат себе в карман двадцать миллионов, а в ваши карманы… Прошу извинить меня, в казну его величества, он принесет семь или восемь миллионов.

– Эти миллионы будут и там и тут очень желанными. Но откуда они явятся?

– Вашему величеству известно, что золотая монета имеет неодинаковую ценность в европейских государствах?

– Да, я знаю это. В Испании, например, золото дороже, чем во Франции.

– Ваше величество совершенно правы, и говорить с вами о финансах одно удовольствие. В Испании последние пять-шесть лет марка золота ценится на восемнадцать унций дороже, чем во Франции. Вследствие этого те, что вывозят золото из Франции, наживают на каждой марке приблизительно стоимость четырнадцати унций серебра.

– Это немало, – заметила королева.

– Так что через год, – продолжал министр, – если бы финансисты знали то, что знаю я, у нас не осталось бы ни одного луидора.

– Но вы помешаете этому?

– Немедленно, ваше величество. Я повышу ценность золота до пятнадцати марок четырех унций, что составит прибыль на одну пятнадцатую. Ваше величество понимает, что в сундуках не останется ни одного луидора, когда станет известным, что на монетном дворе эта прибыль выдается предъявителям золотых монет. А мы переплавим все это золото, и в каждой марке, содержащей теперь тридцать луидоров, будет содержаться их тридцать два.

– Прибыль в настоящем, прибыль в будущем! – воскликнула королева. – Это чудесная идея, которая произведет фурор.

– Полагаю, ваше величество. И я очень счастлив, что она получила ваше полное одобрение.

– Имейте всегда подобные идеи, и я буду уверена, что вы оплатите все наши долги.

– Позвольте мне, ваше величество, – сказал министр, – вернуться к тому, чего вы желаете от меня.

– Можно ли было бы, сударь, сейчас получить…

– Какую сумму?

– О, может быть, слишком крупную.

Калонн улыбнулся, что придало королеве смелости.

– Пятьсот тысяч ливров, – сказала она.

– Ах, ваше величество! – воскликнул он. – Как вы напугали меня! Я думал, что дело идет о сумме действительно крупной.

– Так вы можете?

– Конечно.

– И так, чтобы король не…

– Ах, ваше величество, вот это невозможно. Все мои отчеты представляются ежемесячно на рассмотрение короля; но не было случая, чтобы он просматривал их, чем я и горжусь.

– Когда я могу рассчитывать на эту сумму?

– А к какому дню она нужна вашему величеству?

– Скажем, пятого числа будущего месяца.

– Ассигновки будут написаны второго числа, а третьего деньги будут у вас.

– Благодарю, господин де Калонн.

– Угодить вашему величеству – величайшее счастье для меня. Умоляю вас никогда не стесняться с моей кассой. Это будет только удовольствием для самолюбия вашего генерального контролера финансов.

Он встал и грациозно поклонился. Королева протянула ему руку для поцелуя.

– Еще одно слово, – сказала она.

– Я слушаю, ваше величество.

– Эти деньги возбуждают во мне угрызения совести.

– Угрызения совести… – повторил он.

– Да. Они нужны мне для удовлетворения моей прихоти.

– Тем лучше, тем лучше… В таком случае, по крайней мере, половина этой суммы составит чистую прибыль для нашей промышленности, торговли и увеселений.

– Действительно, это правда, – прошептала королева, – и ваш способ утешать меня очарователен, сударь.

– Слава Богу, ваше величество; не будем никогда иметь иных угрызений совести, кроме ваших, и мы попадем прямо в рай.

– Дело в том, господин де Калонн, что с моей стороны было бы слишком жестоко заставлять бедный народ расплачиваться за мои прихоти.

– Оставим сомнения, ваше величество, – ответил министр со зловещей улыбкой и делая особенное ударение на каждом слове, – клянусь вам, что заплатит за них не бедный народ.

– Почему? – с удивлением спросила королева.

– Потому что у бедного народа уже ничего нет, – невозмутимо ответил министр, – а там, где ничего нет, сам король теряет свои права.

Он поклонился и вышел.

XXXIV
ВЕРНУВШИЕСЯ ИЛЛЮЗИИ. УТРАЧЕННАЯ ТАЙНА

Едва г-н де Калонн успел пройти по галерее, чтобы вернуться к себе, как ноготь чьей-то руки торопливо заскребся в дверь будуара королевы.

Появилась Жанна.

– Ваше величество, – сказала она, – он здесь.

– Кардинал? – спросила королева, несколько удивленная словом "он", так много означающим в устах женщины.

Она не успела договорить. Жанна уже ввела г-на де Рогана и удалилась, незаметно пожав руку своему покровителю, которому теперь сама покровительствовала.

Принц остался в трех шагах от королевы и почтительно поклонился ей по всем требованиям этикета.

Королева, видя эту полную такта сдержанность, была тронута; она протянула руку кардиналу, который все еще не поднимал на нее глаза.

– Сударь, – сказала она, – мне сообщили о вашем поступке, который зачеркивает многие ваши провинности.

– Позвольте мне, – произнес принц, весь дрожа от непритворного волнения, – позвольте мне уверить вас, что мои провинности, о которых говорит ваше величество, покажутся значительно меньше после нескольких слов объяснения между вами и мной.

– Я вам не запрещаю оправдываться, – с достоинством ответила королева, – но все, что вы скажете, набросило бы тень на мою любовь и уважение к моей стране и семье. Вы можете оправдываться, только нанеся мне оскорбление, господин кардинал. Но не будем дотрагиваться до этого еще не совсем погасшего огня: он может обжечь пальцы вам или мне. Видеть вас в новом свете, услужливым, почтительным, преданным…

– … до самой смерти, – вставил кардинал.

– В добрый час. Однако, – сказала Мария Антуанетта с улыбкой, – пока дело идет не о смерти, а только о разорении. Вы мне преданы до того, что способны разориться, господин кардинал? Это красиво, даже весьма красиво. К счастью, я все устроила. Вы и останетесь в живых, и не будете разорены, если только не разоритесь, как рассказывают, по собственной воле.

– Ваше величество…

– Это ваше дело. Но все же по-дружески – так как мы теперь добрые друзья, – я дам вам совет: будьте бережливы – это пастырская добродетель. Король будет больше любить вас бережливым, чем расточительным.

– Я сделаюсь скупым, чтобы угодить вашему величеству.

– Король, – сказала с деликатным намеком королева, – не любит также и скупых.

– Я буду таким, как угодно вашему величеству, – прервал королеву кардинал с почти нескрываемой страстью.

– Так я говорила вам, – резко оборвала его королева, – что вы не разоритесь из-за меня. Вы поручились за меня, я благодарна вам за это, но я имею возможность расплатиться сама. Поэтому не беспокойтесь больше об этом деле, которое начиная с первого взноса будет касаться только меня одной.

– Чтобы совершенно покончить с этим делом, ваше величество, – сказал кардинал с низким поклоном, – мне остается только вручить вашему величеству ожерелье.

И с этими словами он достал из кармана футляр и подал его королеве.

Она даже не взглянула на ожерелье, что как раз ясно говорило о страстном желании поскорее полюбоваться им, и, вся дрожа от радости, положила футляр на шифоньерку у себя под рукой.

Кардинал попытался обратиться к ней с несколькими любезными фразами, которые были приняты очень милостиво, и затем вернулся к тому, что сказала королева насчет их примирения.

Но так как она дала себе слово не смотреть на бриллианты в присутствии кардинала и вместе с тем горела желанием их увидеть, то слушала его уже рассеянно. Так же рассеянно она протянула ему руку, которую он с нескрываемым восторгом поцеловал. Затем он откланялся, опасаясь стеснить ее своим присутствием, и это ее крайне обрадовало. Обычный друг никогда не стесняет; тот, к кому равнодушны, стесняет еще меньше.

Так прошла эта встреча, от которой затянулись все сердечные раны кардинала. Он вышел от королевы воодушевленный, опьяненный надеждой и готовый засвидетельствовать г-же де Ламотт безграничную признательность за переговоры, которые она столь счастливо привела к благополучному окончанию.

Жанна ожидала кардинала в его карете, в ста шагах перед заставой; там она приняла пылкие заверения в дружбе.

– Ну, – сказала она после первого взрыва благодарности, – кем вы будете: Ришелье или Мазарини? Что посулила вам австрийская губа: удовлетворение вашего честолюбия или нежного чувства? Во что вы бросаетесь – в политику или любовную интригу?

– Не смейтесь, милая графиня, – сказал принц. – Я схожу с ума от счастья.

– Уже!

– Помогите мне, и через три недели министерство будет в моих руках.

– Проклятье! Через три? Как это долго! Срок первой уплаты через две недели.

– О! Удачи не приходят поодиночке. У королевы есть деньги, она заплатит сама. У меня останется только заслуга моего намерения. Это слишком мало, графиня, клянусь честью, слишком мало. Бог мне свидетель, что я охотно бы заплатил за это примирение пятьсот тысяч ливров!

– Будьте спокойны, – прервала его с улыбкой графиня, – у вас будет и эта заслуга помимо прочих. Вы очень хотели бы этого?

– Сознаюсь, что предпочел бы заплатить; королева, став моей должницей…

– Монсеньер, я предчувствую, что вы насладитесь этим удовольствием. Вы готовы к уплате?

– Я велел продать мои последние земли и заложил мои доходы и бенефиции на будущий год.

– Значит, у вас есть пятьсот тысяч ливров?

– Да; но после этого взноса я уже не буду знать, что делать.

– После этого взноса, – воскликнула Жанна, – мы можем быть спокойны целых три месяца! А за это время столько событий может произойти, великий Боже!

– Правда, но король велел передать мне, чтобы я больше не делал долгов.

– За два месяца пребывания во главе министерства вы внесете порядок в ваши дела.

– О, графиня…

– Не возмущайтесь. Если вы этого не сделаете, то вместо вас это сделают ваши кузены.

– Вы всегда правы. Куда вы едете?

– Обратно к королеве, чтобы узнать, какое впечатление вы произвели на нее.

– Прекрасно. Я возвращаюсь в Париж.

– Зачем? Вы могли бы продолжить игру сегодня вечером. Это было бы прекрасной тактикой; не покидайте поле сражения.

– К несчастью, у меня назначено свидание; я узнал о нем сегодня утром, перед тем как выехать из дому.

– Свидание?

– И довольно серьезное, если судить по содержанию переданной мне записки. Прочтите…

– Мужской почерк! – сказала графиня. И прочла:

"Монсеньер, некто желает поговорить с Вами относительно получения крупной суммы. Это лицо явится сегодня вечером к Вам в Париж и надеется на честь быть принятым".

– Анонимная записка… Какой-нибудь попрошайка.

– Нет, графиня, никто не отважится так легкомысленно на опасность быть избитым моей прислугой за сыгранную со мной шутку.

– Выдумаете?

– Не знаю почему, но мне кажется, что я знаю этот почерк.

– В таком случае поезжайте, монсеньер. Ведь в разговоре с людьми, обещающими денег, нет большого риска. Самое худшее, что может случиться, это то, что они не заплатят их. Прощайте, монсеньер.

– Счастлив буду снова увидеть вас, графиня.

– Кстати, монсеньер, еще о двух вещах.

– Каких же?

– Если вдруг он явится, чтобы неожиданно вернуть вам крупную сумму?..

– То что же, графиня?

– … что-нибудь потерянное; находку, клад…

– Понимаю, плутовка, вы хотите сказать – пополам?

– Честное слово, монсеньер!..

– Вы приносите мне счастье, графиня. Почему бы мне не рассчитаться с вами за это? Так я и сделаю. Теперь вторая просьба.

– Вот она. Не растратьте эти пятьсот тысяч ливров.

– Этого не бойтесь.

Они расстались. Кардинал, полный неземного блаженства, вернулся в Париж.

В самом деле, два часа назад жизнь повернулась к нему другой стороной. Если он был всего лишь влюблен, то королева только что дала ему больше, чем он смел надеяться; если он был честолюбив, то она обнадежила его еще больше.

Король, умело направляемый своей женой, становился орудием карьеры, которую отныне ничто не смогло бы остановить. Принц Луи чувствовал, что он полон идей; у него был талант к политике, каким не обладал ни один из его соперников; он понимал, как улучшить положение дел; он хотел воссоединить духовенство и народ, чтобы образовать прочное большинство, которое будет править долго с помощью силы и закона.

Поставить во главе этого реформаторского движения королеву, которую он обожал, и превратить постоянно растущую неприязнь к ней в не имеющую равных популярность – такова была мечта прелата, и одно-единственное ласковое слово королевы Марии Антуанетты могло сделать эту мечту реальностью.

Итак, ветреник отказывался от своих легких побед, светский человек делался философом, любитель праздности становился неутомимым тружеником. Сильным характерам нетрудно сменить бледность развратника на усталость труженика. Господин де Роган мог многого достичь, увлекаемый горячей упряжкой коней, которых именуют любовью и честолюбием.

Вернувшись в Париж, он почувствовал себя в рабочем настроении, сразу сжег целую шкатулку любовных записочек, позвал управляющего, отдал соответствующие его новым намерениям распоряжения и велел секретарю очинить перья, чтобы приступить к составлению памятной записки об английской политике, которую превосходно понимал. Проработав над этим около часа, он начал уже понемногу приходить в себя, когда раздавшийся в кабинете звонок известил его о каком-то важном посетителе.

Вошел слуга.

– Кто там? – спросил прелат.

– Лицо, писавшее сегодня утром монсеньеру.

– Без подписи?

– Да, монсеньер.

– Но у этого лица есть же имя. Спросите его.

Слуга через минуту вернулся.

– Господин граф де Калиостро.

Принц вздрогнул.

– Пусть войдет.

Граф вошел; дверь за ним закрылась.

– Боже великий! – воскликнул кардинал. – Кого я вижу!

– Не правда ли, монсеньер, – с улыбкой сказал Калиостро, – я нисколько не изменился?

– Возможно ли? – пробормотал г-н де Роган. – Джузеппе Бальзамо жив; он, которого считали погибшим при том пожаре?! Джузеппе Бальзамо…

– Граф де Феникс, живой, да, монсеньер, и живой больше, чем когда-либо.

– Но, сударь, под каким именем вы явились ко мне? И почему вы не сохранили старое?

– Именно потому, монсеньер, что оно старое и вызывает – прежде всего во мне, да и в других тоже – много печальных и неприятных воспоминаний. Взять хотя бы вас, монсеньер: ведь вы отказались бы принять Джузеппе Бальзамо?

– Я! Нет, сударь, нет!

Кардинал, еще не придя в себя от изумления, забыл даже предложить Калиостро сесть.

– Значит, – продолжал гость, – у вашего высокопреосвященства память лучше и честности больше, чем у всех других людей вместе взятых.

– Сударь, вы мне когда-то оказали такую услугу…

– Не правда ли, монсеньер, – прервал его Бальзамо, – что я не постарел и по-прежнему представляю прекрасный пример действия моего эликсира жизни?

– Признаю это, сударь; но вы стоите выше всего человечества, щедро наделяя всех золотом и здоровьем.

– Здоровьем – пожалуй, да, монсеньер, – но золотом… нет, о нет!..

– Вы больше не делаете золота?

– Нет, монсеньер.

– Но почему же?

– Потому что я потерял последнюю частичку одного необходимого ингредиента, данного мне моим учителем, мудрым Альтотасом, после его отъезда из Египта. Это единственный рецепт, который не принадлежал мне.

– Он оставил его при себе?

– Нет… то есть да, он оставил его при себе или унес в могилу, как вам будет угодно.

– Он умер?

– Я лишился его.

– Но почему же вы не продлили жизнь этому человеку, необходимому хранителю необходимого рецепта, между тем как себе самому сохранили жизнь и молодость в течение многих веков, как вы мне говорили?

– Потому что я могу все в борьбе с болезнью или раной, но я бессилен против несчастных случаев, отнимающих жизнь прежде, чем меня позовут.

– Так, значит, дни Альтотаса оборвал несчастный случай?

– Вы должны были слышать об этом, если знали о моей смерти.

– Тот пожар на улице Сен-Клод, пожар, в котором вы исчезли…

– … погубил одного Альтотаса; вернее, мудрец, устав от жизни, пожелал умереть.

– Это странно.

– Нет, это естественно. Я и сам сто раз подумывал так же прекратить свою жизнь.

– Да, но вы, однако, продолжаете жить.

– Потому что я выбрал для себя молодой возраст, когда прекрасное здоровье, страсти и физические наслаждения мне еще доставляют некоторое развлечение. Альтотас же, напротив, выбрал себе старческий возраст.

– Он должен был последовать вашему примеру.

– Нет, это был глубокий, высший ум; из всего земного ему нужно было лишь одно знание. А эта молодость с властно бурлящей кровью, эти страсти, эти наслаждения отвлекали бы его от постоянного созерцания. Важно, монсеньер, всегда быть свободным от лихорадки в крови; чтобы хорошо мыслить, надо уметь погружать себя в ничем не возмущаемую сонливость.

Старик размышляет лучше, чем молодой человек; поэтому, когда стариком овладевает тоска, лекарства уже не существует. Альтотас умер жертвой своей преданности науке. А я живу как светский человек, трачу впустую свое время и решительно ничего не делаю. Я растение… не смею сказать цветок: не живу, а дышу.

– О! – прошептал кардинал. – С воскресшим человеком возрождается все мое изумление. Вы возвращаете меня, сударь, в то время, когда магия ваших слов, сверхъестественность ваших поступков удваивали все мои способности, возвышали в моих глазах ценность человека. Вы напомнили мне о двух мечтах моей молодости. Ведь, знаете, прошло десять лет с тех пор, как вы явились передо мной.

– Знаю, мы оба постарели, подумайте сами. Монсеньер, я уже не мудрец, а только ученый. Вы не красивый молодой человек, а красивый принц. Помните ли вы, монсеньер, тот день, когда в моем кабинете, который теперь обновлен благодаря обоям, я обещал вам любовь одной женщины, на белокурые волосы которой смотрела моя ясновидящая?

Кардинал сначала побледнел, потом внезапно покраснел. Его сердце замерло сначала от ужаса, потом от радости.

– Помню, – сказал он, – но смутно…

– Ну, – с улыбкой произнес Калиостро, – посмотрим, могу ли я еще сойти за волшебника. Подождите, дайте мне сосредоточиться на этой мысли.

Он задумался.

– Это белокурое дитя, предмет ваших любовных мечтаний, – сказал он наконец, – где она? Что она делает? А, действительно, я вижу ее, да… И вы сами видели ее сегодня. Даже больше: вы только что приехали от нее.

Кардинал положил холодную как лед руку к сильно бьющемуся сердцу.

– Сударь, – произнес он так тихо, что Калиостро едва мог расслышать его слова, – умоляю вас…

– Не угодно ли вам, чтобы мы переменили разговор? – любезно продолжил чародей. – О, я полностью к вашим услугам, монсеньер. Располагайте мной, прошу вас.

И он уселся в довольно небрежной позе на софу, куда кардинал забыл пригласить его сесть в начале этого интересного разговора.