Текст книги "Ожерелье королевы"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 61 страниц)

XVI
ГОСПОДИН ДЕ КРОН

Господин де Крон, человек весьма учтивый, оказался в величайшем замешательстве после объяснения между королем и королевой.

Ведь немалая трудность – досконально знать все секреты женщины, особенно если эта женщина королева и на тебя возложена миссия блюсти интересы короны и заботиться о репутации высоких особ.

Начальник полиции чувствовал, что ему придется вынести гнев женщины и негодование королевы; но он мужественно прикрылся долгом службы, а его всем известная вежливость должна была служить ему панцирем для смягчения первых ударов.

Он спокойно вошел с улыбкой на губах.

Но королева не улыбалась.

– Ну, господин де Крон, – сказала она, – теперь наш черед объясниться с вами.

– Я всецело к услугам вашего величества.

– Вы должны знать причину того, что происходит со мною, начальник полиции!

Господин де Крон огляделся с несколько озадаченным видом.

– Не беспокойтесь, – продолжала королева, – вы прекрасно знаете обеих дам. Вы ведь знаете всех.

– Приблизительно, – отвечал начальник полиции. – Я знаю людей, знаю последствия, но не знаю причины того, о чем говорит ваше величество.

– В таком случае я буду иметь неудовольствие сообщить вам ее, – отвечала королева, рассерженная его спокойствием. – Я, конечно, могла бы поделиться с вами моим секретом один на один или тихонько, как принято поступать в таких случаях. Но я решилась раз навсегда действовать при ярком свете и во весь голос. Так вот, я приписываю эти последствия, как вы их называете, – последствия, на которые я приношу жалобу, – неблаговидному поведению какой-то особы, похожей на меня и выставляющей себя напоказ всюду, где вы, сударь, или ваши агенты будто бы видели меня.

– Сходство! – воскликнул г-н де Крон; слишком поглощенный тем, чтобы выдержать атаку королевы, он не заметил мимолетного смущения Жанны и восклицания, вырвавшегося у Андре.

– Разве вы находите это предположение невозможным? Вы предпочитаете думать, что я ошибаюсь или обманываю вас?

– Ваше величество, я этого не говорил… Но каково бы ни было сходство между какой угодно женщиной и вашим величеством, различие настолько велико, что ни один опытный глаз не сможет ошибиться.

– Сможет, сударь; ведь уже ошибаются.

– И я привела бы вашему величеству пример такого сходства, – вставила Андре.

– А!

– Когда мы жили в Таверне-Мезон-Руж с отцом, у нас в услужении была одна девушка, которая по странной игре случая…

– Походила на меня?

– О, ваше величество, до такой степени, что ее можно было принять за вас.

– И что же сталось с этой девушкой?

– Мы еще не знали тогда великодушия, благородства и возвышенности вашего ума; мой отец испугался, что это сходство вызовет недовольство королевы, и когда мы были в Трианоне, то прятали эту девушку от глаз всего двора.

– Видите, господин де Крон? А, вас это заинтересовало!

– Очень, ваше величество.

– Продолжайте, милая Андре.

– Этой девушке, ваше величество, которая была очень беспокойного и честолюбивого характера, наскучило сидеть взаперти; она, несомненно, завела дурное знакомство, и однажды вечером, перед тем как ложиться спать, я, к своему удивлению, напрасно ждала ее. Ее стали искать, но безуспешно. Она исчезла.

– И что же, мой двойник что-нибудь украл у вас?

– Нет, ваше величество, у меня не было ничего ценного.

Жанна слушала этот разговор с вниманием, которое легко понять.

– Так вам это не было известно, господин де Крон? – спросила королева.

– Нет, ваше величество.

– Итак, существует женщина, поразительно похожая на меня, и вы этого не знаете? Факт такой важности имеет место в королевстве, производит в нем серьезные смуты, и вы не знаете этого первым? Сознайтесь же, сударь, что полиция организована очень дурно.

– Уверяю вас, ваше величество, что нет. Пусть в глазах простонародья должность начальника полиции представляется чем-то вроде должности Господа Бога; но вашему величеству, восседающей много выше меня на этом земном Олимпе, хорошо известно, что королевские чиновники только люди. Я не повелеваю событиями; между ними бывают порой такие загадочные, что их едва может постичь ум человеческий.

– Сударь, когда человек облечен всей возможной властью, чтобы читать даже мысли людей, когда он через своих агентов оплачивает шпионов, когда через шпионов он может увидеть все, вплоть до движений, которые я делаю перед своим зеркалом, то если этот человек не управляет событиями…

– Ваше величество, когда вы провели ночь не в своих апартаментах, я это знал. Хорошо устроена моя полиция, не так ли? В тот день ваше величество ездили к этой даме, на улицу Сен-Клод, в Маре. Но это меня не касается. Когда вы появились у чана Месмера с госпожой де Ламбаль, – а вы туда ездили, я знаю, – то мои агенты видели вас: значит, моя полиция хорошо устроена. Когда вы ездили в Оперу…

Королева с живостью подняла голову.

– Позвольте мне досказать, ваше величество. Я говорю "вы", как то говорил и господин граф д’Артуа. Если деверь ошибается, когда дело идет о наружности его невестки, то тем легче ошибиться моему агенту, получающему жалкое экю в день. Агенту показалось, что он видел вас; он и сказал это. Значит, и на этот раз моя полиция была хороша! Можете ли вы сказать, ваше величество, что мои агенты плохо проследили дело газетчика Рето, которого так славно вздул господин де Шарни?

– Господин де Шарни! – воскликнули в один голос Андре и королева.

– Это случилось совсем недавно, ваше величество, и палочные удары еще не зажили на плечах газетчика. Такого рода приключения были триумфом для господина де Сартина, моего предшественника, когда он остроумно рассказывал о них покойному королю или фаворитке.

– Господин де Шарни имел дело с этим негодяем?

– Я это узнал только через мою полицию, на которую возводят столько обвинений, ваше величество, и вы согласитесь, что этой полиции необходима была некоторая сообразительность, чтобы разведать о дуэли, состоявшейся после этого происшествия.

– Дуэль господина де Шарни! Господин де Шарни дрался! – воскликнула королева.

– С газетчиком? – в волнении спросила Андре.

– О нет, газетчик был так избит, что не смог бы нанести господину де Шарни тот удар шпагой, от которого он потерял сознание в передней вашего величества.

– Ранен! Он ранен! – воскликнула королева. – Ранен! Но когда, как? Вы ошибаетесь, господин де Крон.

– Ах, ваше величество, вы достаточно часто упрекаете меня в этом, чтобы позволить мне не ошибаться хотя бы на этот раз.

– Но ведь он только что был здесь.

– Я это знаю.

– Но я же, – вставила Андре, – заметила, что он страдает.

И она произнесла эти слова таким тоном, в котором королева тотчас же почувствовала враждебность и поспешно обернулась к ней.

Взгляд королевы был похож на ответный удар, который Андре стойко выдержала.

– Что вы говорите? – спросила Мария Антуанетта. – Вы заметили, что господин де Шарни страдает, и не сказали мне этого!

Андре не отвечала. Жанна решила прийти на помощь любимице королевы, которую нужно было расположить к себе.

– Мне также, – вставила она, – показалось, что господин де Шарни с трудом стоял, когда ваше величество оказывали ему честь говорить с ним.

– Да, с трудом, – подтвердила гордая Андре, даже взглядом не поблагодарив графиню.

Господин де Крон, вызванный для допроса, вволю наслаждался наблюдениями над тремя женщинами, из которых ни одна, кроме Жанны, не подумала о том, что рядом с ней стоит начальник полиции.

– А с кем и из-за чего дрался господин де Шарни, сударь? – спросила наконец королева.

Тем временем Андре удалось вернуть себе выдержку.

– С дворянином, который… Но, Боже мой, это теперь совсем неважно… Оба противника в настоящее время находятся в прекрасных отношениях, так как только что разговаривали между собой в присутствии вашего величества.

– При мне… здесь?!

– Именно здесь. Победитель первым вышел отсюда минут пятнадцать тому назад.

– Господин де Таверне! – воскликнула королева, гневно сверкнув глазами.

– Мой брат! – прошептала Андре, упрекая себя, что в своем эгоизме не поняла всего еще раньше.

– Кажется, господин де Шарни дрался именно с господином Филиппом де Таверне, – заметил г-н де Крон.

Королева с силой хлопнула в ладоши, что означало у нее крайнюю вспышку гнева.

– Это неприлично… неприлично…, – сказала она. – Как? Переносить в Версаль американские нравы! О нет, я не примирюсь с этим!

Андре опустила голову, г-н де Крон тоже.

– Значит, оттого, что человек рыскал где-то там с господином Лафайетом и Уашентоном, – королева подчеркнуто произнесла эту фамилию на французский манер, – мой двор превратят в арену турниров шестнадцатого столетия! Нет, еще раз нет! Андре, вы должны были знать, что ваш брат дрался.

– Я это только что узнала, ваше величество, – отвечала она.

– А из-за чего он дрался?

– Мы могли бы это спросить у господина де Шарни, который дрался с ним, – отвечала Андре, бледная и со сверкающими глазами.

– Я спрашиваю не о том, что сделал господин де Шарни, – надменно сказала королева, – а о том, что сделал господин Филипп де Таверне.

– Если мой брат дрался на дуэли, – сказала Андре, медленно роняя одно слово за другим, – то, конечно, исполняя свой долг по отношению к вашему величеству.

– Хотите ли вы этим сказать, что господин де Шарни дрался, нарушая этим свой долг по отношению ко мне, мадемуазель де Таверне?

– Я имею честь заметить вашему величеству, – отвечала Андре тем же тоном, – что говорю королеве только о моем брате, а не о ком-либо другом.

Мария Антуанетта постаралась сохранить спокойный вид, для чего ей потребовалась вся сила воли, на какую она была способна.

Она встала, прошлась по комнате, сделала вид, что смотрится в зеркало, взяла с лакированной этажерки книгу, пробежала семь-восемь строчек и бросила ее.

– Благодарю вас, господин де Крон, – сказала она начальнику полиции, – вы убедили меня. Меня несколько взволновали и спутали все эти донесения, все эти предположения. Да, ваша полиция очень хороша, сударь; но прошу вас, подумайте про это сходство, о котором я вам говорила, хорошо, сударь? Прощайте.

Она с обворожительной грацией протянула ему руку, и он удалился, вдвойне осчастливленный и вдесятеро лучше, чем прежде, осведомленный о положении дел.

Андре поняла смысл слова "прощайте" и сделала глубокий, торжественный реверанс.

Королева небрежно, но не проявляя видимого раздражения, простилась с ней.

Жанна низко склонилась перед королевой, как верующий перед алтарем, собираясь удалиться в свою очередь.

Вошла г-жа де Мизери.

– Ваше величество, – сказала она королеве, – вы назначили аудиенцию господам Бёмеру и Боссанжу?

– Ах да, правда, милая моя Мизери, правда. Пусть они войдут. Останьтесь, госпожа де Ламотт. Мне хочется, чтобы король вполне помирился с вами.

Произнося эти слова, королева следила в зеркале за выражением лица Андре, медленно направлявшейся к двери просторного кабинета.

Ей хотелось, может быть, возбудить в девушке ревность, оказывая такую милость графине, впервые оказавшейся при дворе.

Но Андре исчезла за портьерой, не моргнув, не дрогнув.

– Сталь! Сталь! – воскликнула со вздохом королева. – Да, эти Таверне точно выкованы из стали, но вместе с тем и из золота. А, господа ювелиры, здравствуйте. Что вы мне принесли новенького? Вы ведь знаете, что у меня нет денег.

XVII
ИСКУСИТЕЛЬНИЦА

Госпожа де Ламотт вновь заняла свой пост; она держалась в сторонке как женщина скромная, но напрягла внимание как женщина, которой позволили остаться и слушать.

Господа Бёмер и Боссанж явились на аудиенцию в парадных платьях. Они вошли, отвешивая на ходу низкие поклоны, пока не приблизились к креслу Марии Антуанетты.

– Ювелиры, – прервала молчание королева, – являются только затем, чтобы говорить о драгоценностях. Но вы попадаете в неудачное время.

Заговорил г-н Бёмер: оратором в товариществе был он.

– Мадам, – сказал он, – мы явились вовсе не для того, чтобы предлагать товары вашему величеству: мы опасались быть неделикатными.

– О, – воскликнула королева, уже раскаиваясь, что проявила слишком большое мужество, – ведь посмотреть на драгоценности еще не значит купить их.

– Конечно, ваше величество, – отвечал Бёмер, стараясь уловить ее мысль. – Но мы явились сюда исполнить долг, и это придало нам смелости.

– Долг… – повторила с удивлением королева.

– Речь идет опять о том прекрасном бриллиантовом ожерелье, которое ваше величество не удостоили взять.

– А, об ожерелье… Опять мы к нему возвращаемся! – воскликнула со смехом королева.

Но Бёмер остался серьезным.

– Оно действительно великолепно, господин Бёмер, – продолжала королева.

– Настолько великолепно, – робко заметил Боссанж, – что только ваше величество достойны носить его.

– Меня утешает одно, – сказала Мария Антуанетта с легким вздохом, не укрывшимся от г-жи де Ламотт, – что оно стоило… полтора миллиона, не правда ли, господин Бёмер?

– Да, ваше величество.

– И что в наше прекрасное время, – продолжала королева, – когда сердца народов охладели, как и Божье солнце, нет ни одного государя, который мог бы купить бриллиантовое ожерелье ценой в полтора миллиона ливров.

– Полтора миллиона ливров! – как верное эхо повторила г-жа де Ламотт.

– Поэтому, господа, того, что я не могла и не должна была купить, не получит никто… Вы мне ответите, что все камни его в отдельности очень хороши. Это правда; но я не стану завидовать никому из-за двух-трех бриллиантов, я могла бы позавидовать из-за шестидесяти.

Королева потирала руки с некоторым удовольствием, к которому примешивалось желание немного подразнить господ Бёмера и Боссанжа.

– Именно в этом ваше величество заблуждается, – сказал Бёмер, – и нас привел сюда долг, обязывающий сообщить вашему величеству, что ожерелье продано.

– Продано! – воскликнула, оборачиваясь, королева.

– Продано! – повторила г-жа де Ламотт, которой быстрое движение ее покровительницы внушило некоторое сомнение в искренности самоотречения королевы.

– Кому же? – спросила королева.

– Ваше величество, это государственная тайна.

– Государственная тайна? Ну, нам остается только посмеяться над ней, – весело воскликнула Мария Антуанетта. – Часто то, о чем не говорят, – это то, о чем нечего сказать, не правда, Бёмер?

– Ваше величество…

– О, государственными тайнами нас не удивишь. Берегитесь, Бёмер, если вы не поведаете мне своей тайны, то я заставлю какого-нибудь агента господина де Крона похитить ее у вас.

И она принялась смеяться от души, откровенно выразив свое мнение относительно мнимой тайны, не позволяющей Бёмеру и Боссанжу открыть имя покупателей ожерелья.

– С вашим величеством, – важно сказал Бёмер, – мы не смеем поступать как с обыкновенными клиентами. Мы явились сказать вашему величеству, что ожерелье продано, потому что оно действительно продано; и мы принуждены утаить имя покупателя, потому что покупка в самом деле совершена секретно при посредстве прибывшего инкогнито посла.

Услышав слово "посол", королева снова разразилась смехом.

– Восхитительнее всего в Бёмере то, – сказала она, повернувшись к г-же де Ламотт, – что он сам способен поверить тому, что сейчас сказал мне. Ну, Бёмер, назовите мне хотя бы страну, откуда явился этот посол? Нет, это уж слишком, – смеясь, продолжала она, – скажите мне первую букву ее названия, больше мне ничего не надо.

И она продолжала неудержимо хохотать.

– Это господин посол Португалии, – сказал Бёмер, понизив голос словно для того, чтобы спасти этот секрет, по крайней мере, от ушей г-жи де Ламотт.

При этом точном и определенном указании королева сразу перестала смеяться.

– Португальский посол! – повторила она. – Но у нас нет здесь такого, Бёмер.

– Он специально приехал, ваше величество.

– К вам… инкогнито?

– Да, ваше величество.

– Кто же?

– Господин да Суза.

Королева молчала, покачивая головой; через несколько мгновений она сказала, по-видимому приняв решение:

– Ну что же, тем лучше для ее величества португальской королевы; бриллианты очень хороши. Не будем больше говорить об этом.

– Напротив, если ваше величество соблаговолит позволить мне говорить… Позволит нам… – поправился Бёмер, взглянув на своего компаньона.

Боссанж поклонился.

– Вы не видели эти бриллианты, графиня? – воскликнула королева, взглянув на Жанну.

– Нет, ваше величество.

– Великолепные бриллианты!.. Жаль, что эти господа не принесли их.

– Вот они, – поспешно произнес Боссанж.

И он вынул из недр шляпы, которую держал под мышкой, маленький плоский футляр, в котором лежало ожерелье.

– Посмотрите, посмотрите, графиня… Вы женщина, вас это развлечет, – сказала королева.

И она немного отодвинулась от севрского столика, на который Бёмер положил камни так искусно, что дневной свет, падая на них, заиграл на их гранях еще ярче.

Жанна вскрикнула от восхищения. И действительно, ничто не могло быть великолепнее: перед ней сверкали как бы огненные языки, то зеленые, то красные, то подобные самому свету. Бёмер слегка покачивал футляр, заставляя струиться самые прекрасные из этих текучих огней.

– Бесподобно! Бесподобно! – воскликнула Жанна, вся во власти исступленного восторга.

– Полтора миллиона ливров, которые могут поместиться на ладони, – произнесла королева с напускным философским спокойствием, какое г-н Руссо из Женевы проявил бы в подобных обстоятельствах.

Но Жанна увидела в этом пренебрежении нечто другое, так как не теряла надежды убедить королеву.

– Господин ювелир был прав, – сказала она, вдоволь налюбовавшись бриллиантами, – на свете есть только одна королева, достойная носить это ожерелье: это ваше величество.

– И тем не менее мое величество не будет его носить, – ответила Мария Антуанетта.

– Мы не могли позволить ему уйти из Франции, ваше величество, не повергнув к вашим стопам наше глубокое сожаление. Это драгоценность, которую знает теперь вся Европа и которую все оспаривают друг у друга. Наша национальная гордость смирится с тем, что после отказа от него французской королевы им украсит себя та или иная государыня, только в том случае, если мы получим от вас, ваше величество, вторичный, окончательный, бесповоротный отказ.

– Я уже раз произнесла этот отказ, и он был предан гласности, – отвечала королева. – Меня слишком превозносили за это, чтобы я могла раскаиваться в своем поступке.

– Ваше величество, – сказал Бёмер, – если народ нашел прекрасным, что вы предпочли корабль ожерелью, дворянство – а ведь это также французы – ничего не нашло бы удивительного в том, что французская королева купила и ожерелье и корабль.

– Не будем больше говорить об этом, – сказала Мария Антуанетта, бросая последний взгляд на футляр.

Жанна вздохнула, чтобы поддержать вздох королевы.

– А, вы вздыхаете, графиня. Но будь вы на моем месте, вы поступили бы как я.

– Не знаю, – прошептала Жанна.

– Вы довольно налюбовались? – поспешно спросила королева.

– Я любовалась бы вечно, ваше величество.

– Не мешайте этой любопытной, господа: она восхищается. Ведь это ничего не отнимает у бриллиантов, которые, к несчастью, стоят по-прежнему полтора миллиона ливров.

Эти слова подсказали графине, что представился удобный случай.

Королева жалеет, значит, ей хотелось купить ожерелье. А если ей хотелось этого, значит, хочется и теперь, так как желание ее не было осуществлено. Такова была, вероятно, логика Жанны, так как она добавила:

– Полтора миллиона ливров, ваше величество, которые на вашей шее заставили бы умереть от зависти каждую женщину, будь она Клеопатрой или Венерой.

И, выхватив из футляра великолепное ожерелье, она так ловко, так искусно застегнула его на атласной нежной шее Марии Антуанетты, что последняя мгновенно оказалась охваченной фосфорическим пламенем, отливавшим всеми цветами.

– О, ваше величество, как вы великолепны! – воскликнула Жанна.

Мария Антуанетта поспешно подошла к зеркалу: она была ослепительна.

Ее тонкая, гибкая, как у Джейн Грей, шея, эта нежная, изящная, как стебель лилии, шея, которой, как и цветку у Вергилия, было предназначено пасть под ножом, грациозно поднималась, обрамленная золотистыми завитыми локонами, над светящимся потоком бриллиантов.

Жанна осмелилась приоткрыть плечи королевы, так что последние ряды ожерелья легли на перламутр груди. Королева была лучезарна, женщина была великолепна. Влюбленные или подданные – все поверглись бы перед ней в прах.

Мария Антуанетта, забывшись, с минуту любовалась собой. Но тотчас же, охваченная испугом, хотела сорвать ожерелье с своих плеч.

– Довольно, – сказала она, – довольно!

– Оно коснулось вашего величества, – воскликнул Бёмер, – и теперь не может более принадлежать никому другому.

– Это невозможно, – решительно сказала королева. – Господа, я немного поиграла с этими бриллиантами, но продолжать игру было бы уже ошибкой.

– У вашего величества есть время, чтобы свыкнуться с этой мыслью, – вкрадчиво заметил Бёмер, – мы вернемся завтра.

– Платить позже – все равно платить. И затем, к чему это делать с отсрочкой? Вы, наверное, торопитесь. Вам, без сомнения, другие заплатят на более выгодных условиях.

– Да, ваше величество, наличными, – ответил торговец, снова становясь торговцем.

– Уберите, уберите! – воскликнула королева. – Спрячьте в футляр бриллианты. Скорее, скорее!

– Ваше величество, может быть, забывает, что такая драгоценность – деньги и что через сто лет это ожерелье будет стоить то же, что и теперь.

– Дайте мне полтора миллиона ливров, графиня, – натянуто улыбаясь, сказала королева, – тогда мы посмотрим.

– Если бы я их имела, о!..

Жанна замолчала. Длинные фразы всегда стоят меньше удачной недомолвки.

Тщетно Бёмер и Боссанж целых четверть часа упаковывали и запирали свои бриллианты: королева не шелохнулась.

По ее напускному спокойствию и молчанию видно было, что впечатление было сильным и она выдерживает мучительную борьбу.

По своему обыкновению, королева, как всегда в минуты досады, протянула руку к книге и перелистала несколько страниц, не читая.

Ювелиры откланялись со словами:

– Ваше величество отказывается?

– Да… и да, – вздохнула королева, причем на этот раз во всеуслышание.

Ювелиры вышли.

Жанна заметила, что Мария Антуанетта нервно постукивает ногой по бархатной подушке, оставляя на ней вдавленный след.

"Она страдает!" – подумала графиня, не двигаясь с места.

Королева внезапно встала, прошлась по комнате и остановилась перед Жанной, взгляд которой притягивал ее.

– Графиня, – отрывистым тоном сказала она, – король, по-видимому, не придет. Наша маленькая просьба откладывается до следующей аудиенции.

Жанна почтительно поклонилась и стала пятиться к двери.

– Но я подумаю о вас, – милостиво добавила королева.

Жанна прижалась губами к ее руке, будто вручая королеве свое сердце, и вышла, оставив Марию Антуанетту во власти досады и смятения.

"Досада от своего бессилия, смятение от желания! – сказала себе Жанна. – И это королева! О нет, она женщина!"

И графиня удалилась.