Текст книги "Ожерелье королевы"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 61 страниц)

XIV
МЕТР ФЕНГРЕ

Вот что прельщало взоры и воображение людей с ограниченными средствами, посещавших склады метра Ферне на Королевской площади. Все это, как добросовестно значилось на вывеске, был не новый товар, но в общей массе вещи казались ценными и представляли собой богатый выбор, которым мог бы удовлетвориться самый капризный покупатель. Госпожа де Ламотт, обозревая все эти богатства, только теперь заметила, чего ей не хватало на улице Сен-Клод. Ей не хватало гостиной, чтобы разместить там диван, кресла и кушетку; столовой, чтобы поставить буфет, шкафчики и поставцы; будуара, чтобы украсить его ситцевыми драпри, столиками и экранами. Наконец, а это прежде всего, имей она гостиную, столовую и будуар, ей недоставало денег, чтобы купить мебель и поставить ее в новом помещении.

Но с парижскими мебельными торговцами во все времена одинаково легко можно было войти в соглашение, и нам никогда не приходилось слышать, чтобы молодая и красивая женщина умерла у порога двери, которую она не смогла бы заставить открыться перед ней.

В Париже берут напрокат то, что не могут купить, и обитатели меблированных квартир даже пустили в ход поговорку: "Видеть – значит иметь".

Госпожа де Ламотт, надеясь взять мебель напрокат, наметила себе гарнитур, обитый шелком цвета желтого лютика и понравившийся ей с первого взгляда. Она была брюнетка.

Но эта обстановка из десяти вещей не могла поместиться в ее квартире на пятом этаже на улице Сен-Клод.

Чтобы помочь этой беде, надо было снять квартиру на четвертом этаже, состоявшую из передней, столовой, маленькой гостиной и спальни.

Таким образом, графиня могла принимать на четвертом этаже щедроты кардиналов, а на пятом – помощь от благотворительных обществ, то есть среди великолепия брать милостыню людей, занимающихся благотворительностью из тщеславия, и среди бедной обстановки – дары тех людей, которые одержимы предрассудком не помогать тем, кто не нуждается.

Приняв такое решение, графиня устремила свои взоры в самую темную часть склада, туда, где были собраны более роскошные предметы: хрусталь, позолота, зеркала. Она увидела там физиономию типичного парижского буржуа, который, сняв шапку, стоял с нетерпеливым видом и слегка насмешливой улыбкой; сомкнув концы указательных пальцев, он вертел на них ключ.

Этот почтенный надсмотрщик над случайной мебелью был не кто иной, как сам г-н Фенгре, которому его приказчики доложили о прибытии в ручной тележке красивой дамы.

Этих самых приказчиков можно было видеть во дворе, одетых в короткое и узкое платье из грубого сукна и камлота, с видневшимися из-под продранных чулок худыми икрами. Они были заняты подновлением менее старой мебели при помощи более старой, то есть, выражаясь определеннее, они вспарывали обивку старых диванов, кресел и других предметов меблировки и вытаскивали из них волос и перо, которые должны были пойти на набивку их преемников.

Один расчесывал волос, щедро прибавлял к нему пакли и набивал ими другую мебель.

Другой мыл более сохранившиеся кресла.

Третий натирал вычищенные материи ароматичным мылом.

И при помощи этих уже бывших в употреблении составных частей они выпускали из своих рук ту прекрасную мебель, что можно купить лишь по случаю и которою любовалась теперь г-жа де Ламотт.

Господин Фенгре, заметив, что покупательница может увидеть все операции его служащих и не так благосклонно оценить товар, как того требовали интересы хозяина, закрыл стеклянную дверь во двор под предлогом, что даме может попасть в глаза пыль.

– Чем я могу, госпожа… – начал он.

– Графиня де Ламотт-Валуа, – небрежно подсказала ему Жанна.

Услышав этот звонкий титул, г-н Фенгре немедленно разнял пальцы, положил ключ в карман и подошел поближе.

– О, – сказал он, – здесь для вас, сударыня, нет ничего подходящего. У меня есть новая, прекрасная, чудесная мебель. Госпожа графиня не должна думать, что у дома Фенгре нет такой же роскошной мебели, как у придворного мебельщика, только потому, что наш находится на Королевской площади. Оставьте все это, сударыня, и перейдемте в другой склад.

Жанна покраснела.

Все, что она до сих пор видела, казалось ей очень хорошим, настолько хорошим, что она даже не надеялась приобрести что-либо из виденного.

Хотя ей, вне всякого сомнения, было приятно, что г-н Фенгре сразу составил себе о ней такое благоприятное мнение, но вместе с тем ее страшила мысль, как бы оно не оказалось чересчур лестным для нее. Она кляла свое тщеславие и пожалела, что не выдала себя за скромную буржуазку.

Но ловкий человек умеет при случае с выгодой выпутаться из затруднительного положения.

– Только не показывайте новой мебели, сударь, – сказала она, – мне ее не нужно.

– Вероятно, госпоже графине нужно обставить какую-нибудь квартиру для друзей?

– Вот именно, квартиру для друзей. И вы понимаете, что для этой цели…

– Конечно. Прошу вас выбирать, – отвечал Фенгре с обычным у парижских торговцев хитрым выражением, не видя никакой обиды для своего самолюбия в том, чтобы продавать по преимуществу старый товар, если есть возможность нажить на нем так же, как на новом.

– Вот, например, эта мебель золотистого оттенка, – сказала графиня.

– О, здесь всего десять предметов, сударыня.

– Комната не очень велика, – заметила графиня.

– Мебель совершенно новая, как вы видите.

– Новая… для подержанной.

– Конечно, – со смехом сказал г-н Фенгре, – но, какова она ни есть, она стоит восемьсот ливров.

Эта цена заставила графиню вздрогнуть. Как сознаться, что особа из дома Валуа может довольствоваться случайной мебелью, но не в состоянии заплатить за нее восемьсот ливров?

Она решила прикинуться обиженной.

– Да никто не говорит вам про покупку. Откуда вы взяли, что я стану покупать это старье? Я хочу взять ее внаем, да и то…

Фенгре сделал гримасу, так как клиентка постепенно все более теряла в его глазах. Дело шло не о покупке новой или хотя бы подержанной мебели, а о прокате.

– Вы желали бы взять всю эту золотистую мебель? – сказал он. – На год?

– Нет, на месяц. Мне надо устроить одного приезжего из провинции.

– Это будет стоить сто ливров в месяц, – сказал метр Фенгре.

– Вы, вероятно, шутите, сударь? Ведь при таких условиях эта мебель была бы оплачена мной через восемь месяцев.

– Не спорю, госпожа графиня.

– Так что же?

– Если бы она была куплена вами, то не была бы уже моей и, следовательно, мне не надо было беспокоиться об ее подновлении и ремонте… А все это чего-нибудь стоит.

Госпожа де Ламотт принялась соображать.

"Сто ливров в месяц, – сказала она себе, – это дорого… Но сообразим: или эта мебель через месяц окажется для меня слишком дорогой, и тогда я возвращу ее, не уронив себя во мнении мебельщика, или же через месяц я буду в состоянии заказать себе новую мебель. Я рассчитывала истратить от пятисот до шестисот ливров; но сделаем это на широкую ногу и истратим сто экю".

– Я беру эту золотистую мебель для гостиной с такими же занавесями, – сказала она вслух.

– Хорошо, сударыня.

– А ковры?

– Вот они.

– А что вы мне дадите для другой комнаты?

– Эти зеленые банкетки, дубовую вешалку, этот стол с витыми ножками и зеленые занавеси дамб…

– Хорошо. А в спальню?

– Широкую прекрасную кровать с богатыми подушками и стеганым бархатным вышитым одеялом – розовым с серебром, голубые занавеси и каминный прибор, похожий на готический, но с богатой позолотой.

– А туалет?

– Отделанный малинскими кружевами. Взгляните на них, сударыня. Комод с изящными наборными украшениями, такую же шифоньерку, штофную софу, такие же стулья, изящный каминный прибор из спальни госпожи де Помпадур в Шуази.

– И за какую цену все это?

– В месяц?

– Да.

– Четыреста ливров.

– Ну же, господин Фенгре, не принимайте меня за гризетку, прошу вас. Таких людей, как я, нечего запугивать цифрами. Сообразите, пожалуйста, что четыреста ливров в месяц составляют четыре тысячи восемьсот ливров в год, а за эту сумму я могу иметь целый меблированный особняк.

Господин Фенгре почесал за ухом.

– Вы меня хотите отвадить от посещений Королевской площади, – продолжала графиня.

– Я был бы в отчаянии от этого, сударыня.

– Так докажите это. Я хочу дать за всю эту обстановку не более ста экю.

Жанна произнесла эти последние слова с таким апломбом, что у торговца явились надежды насчет будущего.

– Хорошо, сударыня, – сказал он.

– Но с одним условием, метр Фенгре.

– С каким, сударыня?

– Что все будет доставлено и устроено в том помещении, которое я вам укажу, сегодня же к трем часам.

– Теперь десять часов, сударыня; подумайте, бьет десять часов.

– Да или нет?

– А куда надо доставить мебель, сударыня?

– На улицу Сен-Клод, в Маре.

– Это совсем близко отсюда?

– В двух шагах.

Мебельщик открыл дверь во двор и закричал: "Сильвен! Ландри! Реми!" Трое подмастерьев вбежали в восторге, что имеют предлог прервать работу и взглянуть на красивую даму.

– Скорее, господа, носилки и тачки. Реми, вы возьмете эту золотистую мебель. Сильвен, укладывайте в тележку прихожую, а вы, как более аккуратный, возьмите спальню. Позвольте получить с вас деньги, сударыня, и я подпишу счет.

– Вот шесть двойных луидоров, – сказала графиня, – и один простой луидор, дайте мне сдачу.

– Вот два экю по шести ливров, сударыня.

– Из которых я дам одно экю этим господам, если дело будет хорошо сделано, – отвечала графиня.

И, дав свой адрес, она села в свою ручную тележку.

Через час она сняла квартиру на четвертом этаже, и не прошло двух часов, как в гостиной, прихожей и спальне рабочие уже обивали стены, расставляли мебель и вешали гардины.

Экю в шесть ливров было заработано г-ми Ландри, Реми и Сильвеном за десять минут до назначенного срока.

Квартира совершенно преобразилась, окна были вымыты, и в каминах разведен огонь, а Жанна принялась за свой туалет и два часа вкушала блаженство, ступая по мягкому ковру, греясь в тепле комнаты, все стены которой были обиты стеганой материей, и вдыхая аромат нескольких левкоев, которые радостно купали свои стебли в японских вазах, впитывали своими чашечками комнатное тепло.

Метр Фенгре не забыл золоченые бра со свечами по обеим сторонам зеркал, и стеклянные подвески их при зажженных свечах отливали всеми цветами радуги.

Огонь, цветы, восковые свечи, благоухающие розы – Жанна ничего не пожалела для украшения рая, предназначаемого его высокопреосвященству. Она даже позаботилась о том, чтобы кокетливо приотворенная дверь спальни позволяла видеть яркий огонь, бросавший красный отблеск на ножки кресел, на кровать, на каминный прибор г-жи де Помпадур и на две головы химер, на которые маркиза ставила когда-то свою прелестную ножку.

Кокетливые приготовления Жанны не ограничились этим.

Если благодаря огню убранство комнаты казалось таинственным, если духи говорили о присутствии женщины, то в наружности самой женщины все говорило о благородстве происхождения, все дышало красотой и умом, достойными внимания его высокопреосвященства.

Жанна занялась своим туалетом с таким старанием, что находившийся в отсутствии муж ее, г-н де Ламотт, мог бы потребовать от нее отчета. Женщина оказалась достойной помещения и обстановки, взятой напрокат у метра Фенгре.

После обеда, намеренно легкого, чтобы сохранить присутствие духа и интересную бледность, Жанна уселась у камина спальни в глубокое кресло.

С книгой в руке, поставив ножку в домашней туфельке на табурет, она стала ждать, прислушиваясь одновременно и к движению часового маятника, и к отдаленному стуку карет, редко нарушавших тишину пустынных улиц квартала Маре.

Она ждала. Часы пробили девять, десять, одиннадцать часов; никто не явился – ни в экипаже, ни пешком.

Одиннадцать часов! А между тем, это был излюбленный час светских прелатов, ибо, почувствовав после ужина в предместье потребность оказать кому-нибудь милосердие, они знают, что достаточно проехать всего несколько шагов до улицы Сен-Клод, и можно будет поздравить себя с уменьем быть человеколюбивыми и благочестивыми, да еще такой дешевой ценой.

Мрачно пробило полночь на часах церкви Жен-мироносиц.

Ни прелата, ни кареты… Свечи начинали оплывать и гаснуть, и на золоченые подсвечники стал стекать тонкими струйками расплавленный воск.

Огонь догорал, угли потемнели и обратились в золу. В обеих комнатах была африканская жара.

Старая служанка, принарядившаяся для гостя, ворчала про себя, жалея, что напрасно надела чепчик с лентами, которые, когда она опускала голову, задремав перед свечкой в передней, всякий раз сохраняли неприятные следы лобзаний огня или дерзких прикосновений расплавленного воска.

В половине первого Жанна в бешенстве встала со своего кресла, которое она за этот вечер покидала не менее ста раз, чтобы открыть окно и окинуть взглядом улицу.

Глубокий покой царил во всем квартале, точно во времена, предшествовавшие мирозданию.

Она велела раздеть себя, отказалась от ужина и отпустила старуху, надоедавшую ей своими вопросами.

И оставшись одна, окруженная шелковыми материями и занавесями, лежа в мягкой постели, она спала не лучше, чем накануне, когда надежда рождала у нее беззаботность.

Тем не менее, ворочаясь на своей постели и всеми силами воли стараясь не падать духом от своей неудачи, Жанна наконец нашла для кардинала извинение.

Во-первых, он в качестве кардинала и великого раздавателя милостыни завален тысячью беспокойных дел, которые, без сомнения, важнее, чем визит на улицу Сен-Клод.

Во-вторых, извинение заключалось в том, что он не знал этой маленькой графини де Валуа. И это извинение было очень утешительно для Жанны. О, конечно, она не так бы легко утешилась, если бы г-н де Роган не сдержал своего слова после первого визита.

Эта причина, придуманная ею, требовала проверки, чтобы признать ее справедливой.

Жанна не вытерпела; она вскочила с кровати в своем белом пеньюаре, зажгла свечи от огонька ночника и долго рассматривала себя в зеркале.

После тщательного осмотра она улыбнулась, задула свечи и легла.

Извинение было придумано хорошее.

XV
КАРДИНАЛ ДЕ РОГАН

На другой день Жанна, не теряя надежды, снова начала приводить в порядок комнаты и свою особу.

Зеркало сказало ей, что г-н де Роган приедет, если только он что-нибудь слышал о ней.

Пробило семь часов и огонь в камине гостиной сильно пылал, когда по улице Сен-Клод простучали колеса кареты.

Нетерпение еще не успело охватить Жанну, и она пока ни разу не подбегала к окну.

Из кареты вышел мужчина в теплом рединготе. Как только входная дверь захлопнулась за ним, карета отъехала на маленькую соседнюю улицу, где должна была ожидать своего хозяина.

Вскоре раздался звонок и сердце г-жи де Ламотт забилось так сильно, что она могла слышать его удары. Но, стыдясь поддаваться неразумному волнению, Жанна приказала сердцу успокоиться, поспешно бросила начатое вышивание на стол, поставила ноты новой арии на пюпитр клавесина и положила газету на угол каминной доски.

Через несколько секунд г-жа Клотильда пришла доложить графине об "особе, которая писала ей позавчера".

– Просите войти, – отвечала Жанна.

Легкие шаги, скрипучая обувь, красивый господин с высоко поднятой головой, одетый в бархат и шелк и казавшийся чуть не десяти локтей роста в этой маленькой комнате, – вот что подметила Жанна, встав навстречу гостю. Ее неприятно поразило, что "особа" желала сохранять инкогнито, и она решила воспользоваться своим преимуществом женщины, все обдумавшей.

– С кем я имею честь говорить? – спросила она с легким реверансом, скорее подходившим к роли покровительницы, чем покровительствуемой.

Принц оглянулся на дверь гостиной, за которой скрылась старуха.

– Я кардинал де Роган, – ответил он.

На это г-жа де Ламотт, притворившись смущенной и изобразив глубочайшее смирение, отвечала реверансом, каким приветствуют королей.

Затем она пододвинула ему кресло и, вместо того чтобы самой опуститься на стул, как того требовал этикет, села в широкое кресло.

Кардинал, видя, что и ему предоставляют расположиться поудобнее, кинул свою шляпу на стол и посмотрел прямо в лицо Жанне, которая в свою очередь глядела на него.

– Итак, это правда, мадемуазель?.. – начал он.

– Я замужем, – прервала его Жанна.

– Простите… я забыл. Итак, это правда, сударыня?

– Моего мужа зовут граф де Ламотт, монсеньер.

– Да, да. Он из жандармов короля или королевы?

– Да, монсеньер.

– А вы, сударыня, рожденная Валуа?

– Да, Валуа, монсеньер.

– Громкое имя! – сказал кардинал, кладя ногу на ногу. – Редкое имя, вымершее!

Жанна угадала сомнение кардинала.

– Вымершее? Нет, монсеньер, – сказала она, – раз я ношу его и раз у меня есть брат, барон де Валуа.

– Признанный?

– Ему нет надобности быть признанным, монсеньер… Мой брат может быть бедным или богатым, но все же он остается тем, кем он родился, то есть бароном де Валуа.

– Сударыня, расскажите мне вашу генеалогию, прошу вас. Вы заинтересовали меня: я люблю геральдику.

Жанна просто и небрежно рассказала ему то, что уже известно читателю.

Кардинал слушал и смотрел.

Он не старался скрыть своих впечатлений. К чему? Он не верил в знатность происхождения Жанны; он видел, что она красива и бедна. Он смотрел: этого было достаточно.

Жанна, от которой ничто не ускользнуло, угадала насколько невысокого мнения о ней был ее будущий покровитель.

– Так что, – начал беззаботным тоном г-н де Роган, – вы были действительно очень несчастливы?

– Я не жалуюсь, монсеньер.

– Действительно, я теперь вижу, что молва значительно преувеличила стесненность ваших обстоятельств.

Она бросила взгляд вокруг себя.

– Это помещение удобно и мило обставлено.

– Может быть, для гризетки, – резко отвечала Жанна, горевшая нетерпением скорее перейти к делу, – да, монсеньер."

Кардинал сделал движение.

– Как, – спросил он, – вы называете это обстановкой, годной для гризетки?

– Я не думаю, монсеньер, – сказала она, – чтобы вы могли назвать ее обстановкой, достойной принцессы.

– А вы и есть принцесса, – сказал кардинал с той неуловимой иронией, которую умеют, не делая их оскорбительными, придавать своим словам только очень умные или очень знатные люди.

– Я рожденная Валуа, монсеньер, так же как вы – Роган. Вот все, что я знаю, – произнесла Жанна.

Эти слова были сказаны с таким кротким величием несчастья, возмущенного несправедливостью, с таким величием женщины, которая считает, что о ней неверно судят, и они дышали таким достоинством и прелестью, что принц не почувствовал себя оскорбленным, а мужчина был тронут.

– Сударыня, – начал он, – я забыл про то, что моим первым словом должно было бы быть извинение. Я вам написал, что буду у вас, но вчера я был занят в Версале по случаю приема господина де Сюфрена. Поэтому мне пришлось отказаться от удовольствия посетить вас.

– Монсеньер, вы делаете мне и без того много чести тем, что вспомнили обо мне сегодня, и граф де Ламотт, мой муж, будет еще более сожалеть об изгнании, в котором его держит нужда и которое помешало ему лицезреть такую высокую особу.

Упоминание о муже привлекло внимание кардинала.

– Вы живете одна, сударыня? – спросил он.

– Совершенно одна, монсеньер.

– Это прекрасно для молодой и красивой женщины.

– Это вполне естественно, монсеньер, для женщины, которая была бы не на своем месте во всяком обществе, кроме того, из которого она изгнана из-за своей бедности.

Кардинал помолчал.

– По-видимому, – продолжал он, – люди, сведущие в генеалогии, не отрицают подлинности вашего знатного происхождения?

– А зачем мне это? – спросила презрительно Жанна, отодвигая грациозным жестом маленькие напудренные локоны с висков.

Кардинал подвинул ближе свое кресло, как бы желая погреть ноги у огня.

– Сударыня, – сказал он, – я желал бы – и, как видите, проявил это желание – знать, чем я могу быть вам полезен.

– Ничем, монсеньер.

– Как ничем?

– Ваше высокопреосвященство оказали мне, без сомнения, большую честь…

– Будем говорить откровенно.

– Я не могу быть более откровенной, чем в настоящую минуту, монсеньер.

– Вы жаловались только что, – сказал кардинал, бросая вокруг себя взгляд и как бы желая этим напомнить Жанне ее слова про обстановку гризетки.

– Да, конечно, я жаловалась.

– Но в таком случае, сударыня?..

– Ваше высокопреосвященство хочет подать мне милостыню, по-видимому?

– О сударыня!

– А что же другое? Я, правда, брала милостыню, но больше не буду принимать ее.

– Что это значит?

– Монсеньер, я терпела за последнее время слишком много унижений и долее не могу выносить этого.

– Сударыня, вы избрали не те слова. Несчастье не позорит человека…

– Даже если он носит такое имя, как я? Послушайте, господин де Роган, стали бы вы просить милостыню?

– Речь не обо мне, – отвечал кардинал со смущением, к которому примешивалась некоторая доля высокомерия.

– Монсеньер, я знаю, только два способа просить милостыню: в карете или на церковной паперти; в золоте и бархате или в лохмотьях. Несколько минут тому назад я не надеялась на честь видеть вас у себя и считала себя забытой.

– А, вы знали, что вам писал я? – спросил кардинал.

– Разве я не видела вашего герба на печати письма, которое вы сделали мне честь прислать?

– А между тем вы сделали вид, что не знаете меня.

– Потому что вы не пожелали оказать мне честь услышать ваше имя, велев доложить о себе инкогнито.

– Что ж, эта гордость мне нравится, – поспешил сказать кардинал, с любезным вниманием созерцая оживленные глаза и надменное выражение лица Жанны.

– Итак, я говорила, – продолжала она, – что еще до вашего прихода приняла решение сбросить этот жалкий плащ, прикрывающий мою бедность и оскудение моего имени, и идти в лохмотьях, как пристало настоящей нищей, вымаливать себе кусок хлеба не у тщеславия, а у сострадания прохожих.

– Вы ведь, надеюсь, не совершенно без средств, сударыня?

Жанна не ответила.

– У вас есть какая-нибудь земля, хотя бы и заложенная? Фамильные драгоценности? Вот эта, например?

И он показал пальцем на коробочку, которую вертели белые и изящные пальчики молодой женщины.

– Эта? – переспросила она.

– Честное слово, эта коробочка очень оригинальна. Вы позволите? А, портрет! – продолжал он с удивлением, взяв коробочку в руки.

– Вам известен оригинал этого портрета? – спросила Жанна.

– Это Мария Терезия.

– Мария Терезия?

– Да, австрийская императрица.

– Неужели? – воскликнула Жанна. – Вы полагаете, монсеньер?

Кардинал между тем с еще большим вниманием принялся рассматривать коробочку.

– Откуда это у вас? – спросил он.

– От одной дамы, что была у меня позавчера.

– У вас?

– У меня.

– От одной дамы?

И кардинал снова принялся внимательно разглядывать коробочку.

– Я ошибаюсь, монсеньер, – продолжала графиня, – у меня были две дамы.

– И одна из них дала вам эту коробочку? – недоверчиво спросил кардинал.

– Нет, она мне не давала ее.

– Каким же образом она очутилась у вас в руках?

– Эта дама забыла ее у меня.

Кардинал задумался так глубоко, что заинтриговал этим графиню де Валуа, которая подумала, что ей следует быть настороже.

– А как зовут эту даму? – спросил кардинал, подняв голову и глядя внимательно на графиню. – Вы извините меня, надеюсь, за этот вопрос, – продолжал он, – я сам стыжусь его, так как, кажется, играю роль судьи…

– Действительно, монсеньер, – сказала г-жа де Ламотт, – ваш вопрос странен.

– Нескромен, может быть, но не странен…

– Странен, я повторяю это. Если бы я знала, кто эта дама, оставившая у меня бонбоньерку…

– Так что же?

– Я отослала бы ей ее обратно. Она, наверное, дорожит ею, и я не хотела бы заставить ее поплатиться двумя сутками беспокойства за ее любезное посещение.

– Итак, вы не знаете ее?

– Нет, я знаю только, что она стоит во главе какого-то благотворительного общества.

– В Париже?

– Нет, в Версале.

– В Версале? Она стоит во главе благотворительного общества?

– Монсеньер, я принимаю у себя женщин, которые не унижают бедняков, оказывая им помощь, а эта дама, которую какие-то сострадательные люди познакомили с моим положением, оставила, уходя, сто луидоров на камине.

– Сто луидоров? – с удивлением воскликнул кардинал и тотчас продолжал, поняв, что может оскорбить своим восклицанием Жанну, которая сделала быстрое движение при этих словах: – Простите, сударыня, я нисколько не удивляюсь, что вам дали такую сумму. Напротив, вы заслуживаете всяческого сочувствия со стороны тех, кто занимается благотворительностью, а ваше происхождение обязывает их помочь вам. Меня удивляет только, что речь идет о благотворительнице: эти дамы обыкновенно оказывают менее значительную помощь. Могли бы вы описать мне наружность той, что посетила вас, графиня?

– С трудом, монсеньер, – отвечала Жанна, желая разжечь любопытство собеседника.

– Как с трудом? Ведь она была у вас?

– Да. Но эта дама, вероятно не желая быть узнанной, прятала свое лицо под широким капюшоном и куталась в меха. Однако…

Графиня сделала вид, что припоминает.

– Однако? – повторил кардинал.

– Мне показалось… Но я ничего не утверждаю, монсеньер.

– Что вам показалось?

– Мне показалось, что я видела синие глаза.

– А рот?

– Маленький, но с довольно полными губами, особенно с нижней.

– Она высокого или среднего роста?

– Среднего.

– Какие руки?

– Безупречной формы.

– Шея?

– Длинная и тонкая.

– Выражение лица?

– Строгое и благородное.

– Произношение?

– С некоторым акцентом. Но вы, может быть, знаете эту даму, монсеньер?

– Откуда же мне знать ее, госпожа графиня? – с живостью спросил прелат.

– Я заключаю это по вашим вопросам, монсеньер. Быть может, вами руководит также чувство симпатии, связывающее между собой тех, кто занимается благотворительностью.

– Нет, сударыня, я не знаю ее.

– Но, монсеньер, нет ли у вас каких-то подозрений?

– Откуда же?

– Внушенных вам, например, этим портретом?

– А, – быстро ответил кардинал, опасаясь, не выдал ли он свои подозрения, – да, конечно, этот портрет…

– Этот портрет, монсеньер?

– … мне представляется портретом…

– … императрицы Марии Терезии, не правда ли?

– Думаю, что да.

– И вы полагаете?

– Я полагаю, что у вас была какая-нибудь немецкая дама, одна из тех, например, которые основали общество помощи бедным…

– В Версале?

– Да, в Версале, сударыня.

И кардинал замолчал.

Но было очевидно, что сомнения не оставили его и что присутствие этой коробочки в доме графини лишь усилило его недоверие.

Между тем, хотя от Жанны не ускользнуло, что у принца зародилась какая-то явно невыгодная для нее мысль, она никак не могла объяснить причину ее появления. А г-н де Роган начал подозревать, что графиня заманивает его в ловушку.

Действительно, интерес, проявляемый кардиналом ко всему, что делала королева, легко мог стать известным; такие слухи ходили при дворе и не были тайной, а мы уже рассказывали, с каким тщанием враги де Рогана старались поддержать враждебность между королевой и ее великим раздавателем милостыни.

Портрет Марии Терезии, коробочка, которой королева обыкновенно пользовалась и которую кардинал видел сотни раз в ее руках, – как попало это в руки нищей Жанны?

Правда ли, что королева сама побывала в этом бедном жилище?

И если да, то узнала ли ее Жанна? Не скрывала ли графиня для каких-нибудь целей оказанную ей честь?

Прелата обуревали подозрения, которые зародились в нем еще накануне. Имя Валуа и без того заставило его быть настороже, а теперь оказывалось, что речь шла не о бедной женщине, но о принцессе, поддерживаемой королевой, которая лично являлась к ней, чтобы оказать ей благодеяние.

Но была ли Мария Антуанетта до такой степени добра?

Тем временем Жанна, не спускавшая с кардинала глаз и читавшая на его лице все его сомнения, переживала нравственную пытку. Действительно, для человека, имеющего какую-нибудь заднюю мысль, настоящая пытка – видеть недоверие тех, кого он желал бы убедить в своей правдивости.

Молчание становилось затруднительным для обоих; кардинал прервал его первый:

– А заметили ли вы даму, сопровождавшую вашу благотворительницу? Можете ли вы описать ее?

– О, ее-то я очень хорошо разглядела, – отвечала графиня, – она высокого роста, красивая, решительного вида, с прекрасным цветом лица, с пышными формами.

– Другая дама называла ее по имени?

– Назвала один раз, но именем, данным при крещении.

– Каким же?

– Андре.

– Андре! – вздрогнув, повторил кардинал.

Это движение не ускользнуло от внимания графини де Ламотт.

Кардинал теперь все понял, и имя Андре рассеяло все его сомнения.

Действительно, всем было известно, что позавчера королева ездила в Париж с мадемуазель де Таверне. Слухи о позднем возвращении, о запертых дверях и супружеской ссоре между королем и королевой носились в Версале.

Кардинал вздохнул с облегчением.

На улице Сен-Клод не было ни ловушки, ни заговора. Госпожа де Ламотт показалась ему прекрасной и чистой, как ангел. Но надо было подвергнуть ее еще одному испытанию. Принц недаром был дипломатом.

– Графиня, – сказал он, – меня, сознаюсь, больше всего удивляет одно обстоятельство.

– Какое, монсеньер?

– Что вы, при вашем титуле и имени, не обратились к королю.

– К королю?

– Да.

– Но, монсеньер, я обращалась к королю с двадцатью ходатайствами, с двадцатью прошениями.

– И без успеха?

– Без всякого.

– Но, помимо короля, все принцы королевского дома откликнулись бы на ваши обращения. Например, господин герцог Орлеанский, который очень добр и любит иногда делать то, чего не делает король.

– Я обращалась и к его высочеству герцогу Орлеанскому, монсеньер, но безуспешно.

– Безуспешно! Это меня удивляет.

– Что же делать! Если человек беден и не имеет рекомендации, то его прошения обыкновенно не идут дальше передней принцев.

– Зато есть еще монсеньер граф д’Артуа. Люди, любящие пожить весело, иногда способны на такие хорошие поступки, каких не дождешься и от благотворителей.

– Монсеньер граф д’Артуа поступил так же, как и его высочество герцог Орлеанский и его величество французский король.

– Но ведь есть еще принцессы, тетки короля. О графиня, или я сильно ошибаюсь, или они должны были дать вам благоприятный ответ.

– Нет, монсеньер.

– Я не могу поверить, чтобы и мадам Елизавета, сестра короля, была так бесчувственна.

– Вы правы, монсеньер. Ее королевское высочество, получив мое прошение, обещала принять меня; но не знаю почему, приняв моего мужа, она, несмотря на все мои дальнейшие попытки, не пожелала дать мне более никаких известий о себе.

– Это, действительно, странно! – воскликнул кардинал.

И тотчас же продолжал, будто бы у него только что мелькнула эта мысль в голове:

– Но, Боже мой, мы забыли…

– О ком?

– О той особе, к которой вы должны были обратиться прежде всего.

– К кому же я должна была обратиться?

– К той, которая раздает милости и никому не отказывает в заслуженной помощи: к королеве.

– К королеве?

– Да, к королеве. Вы видели ее?

– Никогда, – с невозмутимой ясностью отвечала Жанна.