Текст книги "Ожерелье королевы"

Автор книги: Александр Дюма

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 61 страниц)

X
ЖЕНЩИНА И КОРОЛЕВА

Следующий день привел с собой те же самые события. Калитка открылась с последним ударом полуночи. Появились две женщины.

Так в арабской сказке, повинуясь талисману, в определенный час появляются духи.

Шарни принял решение: он хотел узнать в эту ночь, кто был тот счастливец, к которому благоволила королева.

Верный своим привычкам, хоть и недавно приобретенным, он пошел, прячась за деревья; но, дойдя до места, где в минувшие ночи происходила встреча любовников, он не нашел никого.

Спутница королевы увлекла ее величество к купальне Аполлона.

Страшное беспокойство, еще не испытанное им страдание сразили Шарни. В своей простодушной честности он не мог вообразить, что преступление может зайти так далеко.

Королева, улыбаясь и что-то шепча, пошла к темному павильону, на пороге которого ожидал ее с распростертыми объятиями высокородный незнакомец.

Она вошла, в свою очередь протянув ему руки. Железная дверца закрылась за нею.

Сообщница осталась снаружи, прислонившись к разрушенному обелиску, сплошь увитому листвой.

Шарни плохо рассчитал свои силы. Они не могли вынести такого потрясения. В ту минуту, как он, в пылу бешенства, собирался броситься на наперсницу королевы, заставить ее открыть свое лицо, чтобы он мог узнать ее, собирался осыпать ее оскорблениями, быть может, даже задушить, – кровь неудержимой волной ударила ему в голову и подступила к горлу, так что он не был в состоянии перевести дыхание.

Он упал на траву со слабым хриплым вздохом, который на мгновение нарушил безмятежное спокойствие стражницы, стоявшей у входа в купальню Аполлона.

Внутреннее кровоизлияние, вызванное открывшейся раной, душило его.

Вернули Шарни к жизни холод росы, влажность земли, непреходящее чувство горя.

Пошатываясь, он встал, огляделся, узнал местность, отдал себе отчет в своем положении и принялся за поиски.

Стражница исчезла, все было тихо вокруг. В Версале 18-888 часы пробили два: значит, его обморок продолжался очень долго.

Несомненно, ужасное видение должно было исчезнуть: королева, любовник, наперсница имели время скрыться. Шарни мог в этом убедиться, увидев с гребня стены свежие следы отъезда незнакомца. Эти следы и несколько сломанных веток около решетки купальни Аполлона – вот все улики, которые были у бедного Шарни.

Вся остальная ночь была подобна горячечному бреду. Утро не принесло успокоения.

Бледный как мертвец, постаревший лет на десять, он позвал своего камердинера и велел подать черное бархатное платье, какое носили богатые люди третьего сословия.

Мрачный, безмолвный, испытавший столько мук, он направился к дворцу Трианон во время смены караула, то есть около десяти часов.

Королева выходила из часовни, где только что прослушала мессу.

Когда она проходила, головы и шпаги почтительно склонялись перед ней.

Шарни заметил, что несколько дам вспыхнули от досады при виде того, как хороша королева.

И вправду, она была очаровательна: прекрасные, приподнятые на висках волосы, тонкие черты лица, улыбающийся рот, усталые, но светло и кротко сияющие глаза.

Вдруг в конце шпалеры придворных она заметила Шарни. Она покраснела и удивленно вскрикнула.

Шарни не склонил головы. Он продолжал смотреть на королеву, и она в глазах графа прочла его новое горе.

– Я думала, что вы в своих поместьях, господин де Шарни, – строгим тоном сказала королева, подходя к нему.

– Я вернулся оттуда, ваше величество, – проговорил он отрывисто и почти нелюбезно.

Королева, от которой никогда не ускользали малейшие оттенки речи, остановилась в изумлении.

После этого обмена почти враждебными словами и взглядами она обернулась к своим дамам.

– Доброе утро, графиня, – ласково сказала она г-же де Ламотт, приветливо взглянув на нее.

Шарни вздрогнул и стал всматриваться в графиню внимательнее.

Жанна, встревоженная его упорным взглядом, отвернулась.

Шарни следил за ней с упорством безумца, пока не увидел еще раз ее лицо.

Потом он обошел вокруг нее, изучая ее походку.

Королева, раскланиваясь направо и налево, следила тем временем за уловками обоих наблюдателей.

"Похоже, он совсем потерял голову, – подумала она. – Несчастный юноша!"

И она снова подошла к нему.

– Как вы себя чувствуете, господин де Шарни? – ласково спросила она.

– Очень хорошо, но, благодарение Богу, не так хорошо, как ваше величество.

Его поклон, сопровождавший эти слова, скорее ужаснул, чем удивил королеву.

"Тут что-то есть!" – сказала себе наблюдательная Жанна.

– Где же вы теперь живете? – снова заговорила королева.

– В Версале, ваше величество, – отвечал Оливье.

– С каких пор?

– Уже три ночи, – ответил молодой человек, подчеркивая эти слова взглядом, жестом и интонацией.

Королева не высказала ни малейшего волнения; Жанна вздрогнула.

– Не имеете ли вы мне что-нибудь сообщить? – с ангельской кротостью спросила королева у Шарни.

– О, ваше величество, – ответил он, – мне слишком многое нужно вам сказать.

– Пойдемте, – коротко сказала она.

"Проследим", – подумала Жанна.

Королева быстрыми шагами направилась к своим покоям. Все последовали за нею, взволнованные не менее, чем она. Госпожа де Ламотт увидела особую милость Провидения в том, что Мария Антуанетта, не желая этому разговору придавать характер свидания, пригласила нескольких лиц следовать за нею.

В числе их проскользнула и Жанна.

Королева прошла к себе и отпустила г-жу де Мизери и всех своих прислужниц.

Утро было теплое и пасмурное; солнце не показывалось из-за туч, но его свет и теплота просачивались сквозь толстый, пушистый покров облаков.

Королева открыла окно, выходившее на маленькую террасу, и села перед шифоньером, заваленным письмами. Она ждала.

Все вошедшие за нею поняли ее желание остаться одной и постепенно удалились.

Шарни, сгорая от нетерпения и задыхаясь от гнева, мял свою шляпу в руках.

– Говорите же! Говорите! – сказала королева. – У вас очень взволнованный вид, сударь.

18*

– С чего мне начать? – сказал Шарни, размышляя вслух. – Как дерзнуть обвинять честь, обвинять веру, обвинять величие?

– Что? – воскликнула Мария Антуанетта, обернувшись и сверкнув глазами.

– И тем не менее я не скажу о том, что я видел! – продолжал Шарни.

Королева встала.

– Сударь, – холодно заговорила она, – теперь час слишком ранний, и я не могу подумать, что вы пьяны, а между тем ваше поведение не такое, как подобает дворянину, если он трезв.

Она полагала, что уничтожит его этой презрительной фразой; но он даже не шелохнулся.

– Да что такое королева, в сущности? – продолжал он. – Женщина. А я что? Мужчина и вместе с тем подданный.

– Сударь!

– Ваше величество, не будем к тому, что я имею сказать вам, примешивать гнев, способный довести до безрассудства. Я, как мне кажется, доказал вам свое благоговение перед величием королевского сана; боюсь, что я доказал и свою безумную любовь к особе королевы. Поэтому выбирайте, которой из двух – королеве или женщине – должен ваш преданный поклонник предъявить обвинение в бесчестье и вероломстве?

– Господин де Шарни, – воскликнула королева, побледнев и делая шаг к молодому человеку, – если вы не уйдете сейчас же отсюда, я велю страже выгнать вас!

– Но прежде чем меня выгонят, я скажу вам, что делает вас недостойной королевой и бесчестной женщиной! – воскликнул Шарни, опьянев от бешенства. – Вот уже три ночи, как я слежу за вами в парке!

Вместо того чтобы отпрянуть при этом страшном ударе, чего ожидал Шарни, королева подняла голову и подошла к нему еще ближе.

– Господин де Шарни, – сказала она, взяв его за руку, – ваше состояние внушает мне сожаление… Берегитесь, ваши глаза горят, руки дрожат, лицо бледно, вся ваша кровь отхлынула вам к сердцу. Вы страдаете… Хотите, я позову кого-нибудь?

– Я вас видел! Видел! – холодно повторил он. – Видел с тем человеком, когда вы ему дали розу; видел, когда он целовал ваши руки; видел, когда вы с ним вошли в купальню Аполлона.

Королева поднесла руку ко лбу, точно желая убедиться, что она не спит.

– Погодите! Сядьте, – сказала она. – Ведь вы упадете, если я не поддержу вас. Сядьте, говорю я вам.

Шарни и вправду почти упал в кресло; королева села на табурет рядом с ним и заговорила, взяв его за руки и стараясь взглядом проникнуть до самой глубины его души.

– Успокойтесь, – сказала она, – дайте вашему сердцу и голове несколько остыть и повторите мне еще раз то, что вы сейчас сказали.

– О, вы хотите убить меня! – прошептал несчастный.

– Позвольте же мне предложить вам вопросы. Когда вы вернулись из своего поместья?

– Две недели тому назад.

– Где вы живете?

– В доме начальника охоты, который я нарочно нанял.

– Да, знаю, дом самоубийцы, на краю парка?

Шарни утвердительно кивнул головой.

– Вы говорили о каком-то человеке, которого будто бы видели со мной?

– Прежде всего я говорю, что видел вас.

– Где же?

– В парке.

– В котором часу? В какой день?

– В первый раз – во вторник, в полночь.

– Вы меня видели?

– Как сейчас; я видел также особу, сопровождавшую вас.

– Меня кто-то сопровождал? Могли ли бы вы узнать эту особу?

– Мне показалось, что я видел ее здесь; но не смею утверждать этого. Фигура похожа… Что же касается лица, то ведь его прячут, когда идут на такое преступное дело.

– Хорошо, – спокойно заметила королева, – вы не узнали мою спутницу, но меня…

– О вас, ваше величество… я вас видел… Да разве я теперь не вижу вас?

Она нетерпеливо топнула ногой.

– А… тот господин, – сказала она, – кому я дала розу… ведь вы видели, что я давала розу?

– Да; но к этому кавалеру мне не удалось подойти ни разу поближе.

– Вы его знаете, однако?

– Его назвали монсеньером; вот все, что мне известно.

Королева с еле сдерживаемым гневом стукнула себя по лбу.

– Продолжайте, – сказала она, – во вторник я дала розу, а в среду?

– В среду вы дали ему для поцелуя обе руки.

– О! – прошептала она, кусая пальцы. – И наконец, в четверг, вчера?

– Вчера вы с этим человеком провели полтора часа в гроте Аполлона, где спутница ваша оставила вас наедине.

Королева стремительно поднялась.

– И… вы… меня… видели? – проговорила она, отчеканивая каждое слово.

Шарни поднял к небу руку, выражая готовность поклясться.

– О, – пробормотала королева, в свою очередь давая волю гневу, – он клянется в этом!

Шарни торжественно повторил свой обвинительный жест.

– Меня! Меня! – сказала королева, ударяя себя в грудь. – Вы видели меня?

– Да вас… Во вторник на вас было зеленое платье с золотыми муаровыми полосами; в среду – платье с крупными голубыми и коричневыми разводами; вчера, вчера – шелковое платье цвета опавших листьев, которое было на вас, когда я в первый раз поцеловал вашу руку! Это были вы, несомненно вы! Я умираю от горя и стыда, говоря вам: клянусь жизнью, клянусь честью, клянусь Богом, – это были вы, ваше величество, это были вы!..

Мария Антуанетта принялась ходить большими шагами по террасе, не заботясь о том, что ее странное волнение могло быть замечено зрителями, которые, стоя внизу, пожирали королеву глазами.

– Если бы я тоже поклялась… – сказала она, – если бы я поклялась моим сыном и моим Богом! Ведь и у меня есть Бог, как и у вас!.. Нет, он не верит мне!.. Он не станет мне верить!

Шарни опустил голову.

– Безумный! – продолжала королева, с силою встряхнув его руку, и увлекла его с террасы в комнату. – Значит, это очень редкостное наслаждение – обвинять невинную, безупречную женщину; значит, это необыкновенно почетно – покрывать бесчестьем королеву… Веришь ли ты, если я тебе говорю, что ты видел не королеву? Веришь ли ты, если я Господом нашим Христом клянусь, что эти три дня я не выходила из дворца после четырех часов дня? Хочешь, тебе подтвердят мои прислужницы, король, который меня здесь видел, что я не могла быть в другом месте? Нет… нет… он мне не верит! Он мне не верит!

– Я видел! – холодно возразил Шарни.

– О, – воскликнула вдруг королева, – я знаю, я знаю! Ведь мне уже бросали в лицо эту ужасную клевету! Разве меня не видели на балу в Опере, когда я привела весь двор в негодование? Разве меня не видели у Месмера, в состоянии невменяемости, когда мой вид оскорблял зевак и уличных женщин?.. Вам это хорошо известно, ведь вы дрались из-за меня на дуэли!

– Ваше величество, тогда я дрался из-за вас, потому что не верил этому. Теперь я стал бы драться потому, что верю этому.

Королева подняла к небу руки с жестом отчаяния; две горячие слезы скатились с ее лица и упали на грудь.

– Боже мой, – сказала она, – пошли мне какую-нибудь спасительную мысль. Я не хочу, чтобы этот человек презирал меня, о Боже!

Шарни был потрясен до глубины души этою простой и страстной молитвой. Он закрыл лицо руками.

Королева умолкла. После минутного раздумья она произнесла:

– Сударь, вы обязаны дать мне удовлетворение за нанесенную обиду. И вот чего я от вас требую. Три ночи подряд вы меня видели в парке, в обществе мужчины. Между тем вы знаете, что кто-то уже злоупотребляет своим сходством со мной; что какая-то женщина – не знаю, кто она, – имеет в лице и в походке что-то общее со мной, несчастной королевой; но так как вы предпочитаете думать, что это я совершаю ночные прогулки в парке, и настаиваете на этом, то приходите в парк в тот же час: я буду сопровождать вас. Если вы видели вчера меня, то, очевидно, не увидите меня сегодня, так как я буду около вас. Если это будет другая женщина, то отчего бы нам вместе не посмотреть на нее? И если мы ее увидим… Ах, сударь, пожалеете ли вы тогда о том, что заставили меня сейчас так страдать?

Шарни прижал обе руки к сердцу.

– Вы делаете слишком много для меня, ваше величество, – пробормотал он, – я заслуживаю смерти, не уничтожайте меня своей добротой.

– Я уничтожу вас доказательствами, – сказала королева. – Никому ни слова. Сегодня вечером в десять часов будьте один у охотничьей калитки; вы увидите, на что я пойду, чтобы убедить вас. Идите, сударь, и ничем не выдайте себя.

Шарни молча преклонил колено и вышел.

В конце второй гостиной ему невольно пришлось пройти под пристальным взглядом Жанны, которая пожирала его глазами, готовая по первому зову королевы вместе со всеми войти к ее величеству.

XI
ЖЕНЩИНА И ДЕМОН

Жанна заметила смятение Шарни, заботливость королевы и стремление обоих начать разговор.

Для такой наблюдательной женщины этого было более чем достаточно, чтобы догадаться о многом; с нашей стороны будет излишним объяснять то, что читатели уже поняли.

После подстроенной Калиостро встречи г-жи де Ламотт с Олива комедия трех последних ночей не нуждается в комментариях.

Входя к королеве, Жанна стала прислушиваться и наблюдать; ей хотелось прочесть на лице Марии Антуанетты доказательства верности своих подозрений.

Но королева с некоторых пор научилась всех остерегаться. Она ничем не выдала себя, и Жанна должна была ограничиться одними догадками.

Она приказала одному из своих лакеев проследить за г-ном де Шарни. Слуга вернулся и донес, что г-н граф вошел в домик на краю парка, возле буковой рощи.

"Нет никакого сомнения, – подумала Жанна, – это влюбленный, и он все видел".

Она услышала, как королева сказала г-же де Мизери:

– Я чувствую большую слабость, моя милая Мизери, и лягу сегодня около восьми часов.

И на какое-то возражение первой дамы покоев добавила:

– Я не приму никого.

"Дело достаточно ясно, – сказала себе Жанна, – надо быть дурой, чтобы не понять".

Королева, взволнованная недавней сценой с Шарни, вскоре отпустила всю свиту. Жанна обрадовалась этому впервые со времени своего появления при дворе.

"Карты смешались, – сказала она себе. – В Париж! Пора разрушать то, что я создала".

И она тотчас уехала из Версаля.

Приехав домой, на улицу Сен-Клод, она нашла там великолепный серебряный сервиз – подарок, присланный кардиналом в то утро.

Бросив равнодушный взгляд на это подношение, хотя и весьма ценное, она посмотрела из-за занавески на окна Олива, остававшиеся еще закрытыми. Чувствуя утомление, Олива спала. День был очень жаркий.

Жанна велела отвезти себя к кардиналу, которого нашла сияющим, дерзким, раздувшимся от радости и гордости; сидя за роскошным бюро, чудом искусства Буля, он неутомимо рвал и снова принимался писать какое-то письмо, которое начиналось каждый раз одинаково, но никогда не заканчивалось.

Услышав доклад камердинера, монсеньер кардинал воскликнул:

– Дорогая графиня!

И устремился ей навстречу.

Жанна соблаговолила принять поцелуи, которыми прелат покрыл ее руки. Она уселась поудобнее, готовясь наилучшим образом провести предстоящий разговор.

Монсеньер начал с уверений в благодарности, вполне красноречивых и искренних.

Жанна прервала его.

– Знаете, – сказала она, – что вы очень деликатный любовник, монсеньер, и я вам очень благодарна?

– За что?

– Не за прелестный подарок, который вы мне послали сегодня утром, но за выказанную вами предупредительность: за то, что вы послали его не в маленький домик. Право, это очень деликатно. Ваше сердце не продается, оно отдает себя.

– О чьей деликатности можно говорить, если не о вашей? – заметил кардинал.

– Вы не только счастливый человек, – сказала Жанна, – вы торжествующий бог.

– Я признаю это, и счастье страшит меня; оно меня как-то стесняет; оно сделало для меня невыносимым общество других людей. Это напоминает мне языческую басню о Юпитере, утомленном своим сиянием.

Жанна улыбнулась.

– Вы из Версаля? – жадно спросил он.

– Да.

– Вы… ее видели?

– Я… сейчас от нее.

– Она… ничего… не сказала?

– А что бы она могла сказать, по-вашему?

– Простите; это уже не любопытство, а безумие страсти.

– Не спрашивайте меня ни о чем.

– О, графиня!

– Нет, говорю я вам.

– Как вы это сказали! По вашему виду можно подумать, что вы принесли мне дурную весть.

– Монсеньер, не заставляйте меня говорить.

– Графиня! Графиня!

И кардинал побледнел.

– Слишком большое счастье, – сказал он, – подобно высшей точке колеса Фортуны: едва кончается взлет – тут же начинается падение. Но не щадите меня, если произошло какое-нибудь несчастье… но ведь его нет… не правда ли?

– Совершенно напротив, монсеньер, – ответила Жанна, – я назвала бы это большим счастьем.

– Это?.. Что именно? Что вы хотите сказать? В чем счастье?

– В том, что нас не обнаружили, – сухо отвечала Жанна.

– О! – с улыбкой откликнулся кардинал. – При соблюдении осторожности, при согласии двух сердец и одного ума…

– Один ум и два сердца, монсеньер, не могут помешать чьим-нибудь глазам видеть сквозь листву.

– Нас видели! – воскликнул с испугом г-н де Роган.

– Я имею основание предполагать это.

– Но… если видели, то и узнали?

– О, монсеньер, вы сами так не думаете; если бы нас узнали, если б эта тайна была в чьих-нибудь руках, Жанна де Валуа была бы уже на краю света, а вы, вы должны были бы умереть.

– Это правда. Все эти недомолвки, графиня, поджаривают меня на медленном огне. Нас видели, пусть так. Но видели людей, прогуливающихся по парку. Разве это не дозволяется?

– Спросите у короля.

– Король знает!

– Я говорю еще раз: если б король знал, вы были бы в Бастилии, а я в исправительном заведении. Так как одно избегнутое несчастье стоит двух обещанных счастий, то я пришла вам посоветовать – не искушать Бога еще раз.

– Что? – воскликнул кардинал. – Что значат ваши слова, милая графиня?

– Вы их не понимаете?

– Боюсь, что так.

– А я буду бояться, пока вы меня не успокоите.

– Что же надо сделать для этого?

– Не ездить более в Версаль.

Кардинал подскочил на месте.

– Днем? – сказал он, улыбаясь.

– Во-первых, днем, а во-вторых, ночью.

Господин де Роган вздрогнул и выпустил руку графини.

– Это невозможно, – сказал он.

– Теперь моя очередь взглянуть вам прямо в глаза, – отвечала она. – Вы, кажется, сказали, что это невозможно? Почему же, позвольте спросить?

– Потому что в сердце у меня любовь, которая окончится только вместе с моей жизнью.

– Я это вижу, – с иронией перебила Жанна, – и чтобы скорее достичь этой цели, вы упорно желаете снова пробраться в парк. Да, если вы побываете там, то вашей любви настанет конец одновременно с жизнью: обе будут прерваны одним ударом.

– Какие ужасы, графиня! Еще вчера вы были так отважны…

– Моя отвага – сродни отваге зверей. Я ничего не боюсь, пока нет опасности.

– А моя отвага – наша родовая черта. Я счастлив только перед лицом опасности.

– Очень хорошо; но тогда позвольте вам сказать…

– Ни слова, графиня, ни слова! – прервал ее влюбленный прелат, – жертва принесена, жребий брошен! Смерть – если надо, но оставьте мне любовь! Я вернусь в Версаль.

– Один? – спросила графиня.

– Вы хотите покинуть меня? – сказал г-н де Роган с упреком.

– Сначала я.

– Но она придет.

– Вы ошибаетесь, она не придет.

– Вы явились возвестить мне об этом от ее имени? – дрожа, проговорил кардинал.

– Вот уже полчаса, как я стараюсь подготовить вас к этому удару.

– Она не желает больше меня видеть?

– Никогда, и я посоветовала ей это.

– Сударыня, – взволнованно сказал прелат, – с вашей стороны очень жестоко вонзать нож в сердце, нежность которого вам известна.

– С моей стороны было бы гораздо хуже, монсеньер, дать двум безумным погибнуть, не подав им доброго совета. Я его даю, пусть, кто желает, пользуется им.

– Графиня, графиня, лучше умереть!

– Это зависит от вас и вовсе не трудно.

– Смерть так смерть, – сказал кардинал мрачным голосом, – я предпочитаю смерть грешника. Будь благословен ад, где я найду свою сообщницу!

– Святой отец, вы богохульствуете! – сказала графиня. – Подданный, вы развенчиваете свою королеву! Мужчина, вы губите женщину!

Кардинал схватил графиню за руку; речь его была похожа на бред.

– Сознайтесь, что она не говорила вам этого! – воскликнул он. – И что она не отречется от меня таким образом!

– Я говорю от ее имени.

– Она требует только отсрочки.

– Примите это как знаете, но повинуйтесь ее приказанию.

– Парк не единственное место, где можно видеться… есть тысяча более безопасных мест… Приезжала же королева к вам, наконец!

– Монсеньер, ни слова более; меня давит смертельная тяжесть – ваша тайна. Я не в силах нести ее дольше. И чего не сделает ваша неосторожность, случай или недоброжелательство какого-нибудь врага, то сделают угрызения совести. Я считаю ее способной в припадке отчаяния во всем признаться королю.

– Великий Боже, возможно ли! – воскликнул г-н де Роган. – Она может это сделать?

– Если бы вы ее видели, то сжалились бы над ней.

Кардинал поспешно встал.

– Что же делать? – сказал он.

– Утешить ее своим молчанием.

– Она подумает, что я ее забыл.

Жанна пожала плечами.

– Она обвинит меня в трусости.

– В трусости? Когда дело идет о ее спасении? Никогда.

– Разве женщина прощает человеку, который добровольно отказывается видеться с нею?

– Не судите о ней так, как стали бы судить обо мне.

– Я знаю ее величие и силу. Я люблю ее за мужество и благородное сердце. Она может положиться на меня, как и я полагаюсь на нее. Я увижусь с ней в последний раз, она узнает все мои затаенные мысли, и то, что она решит, выслушав меня, я выполню как священный обет.

Жанна встала.

– Как вам угодно, – сказала она. – Идите! Только вы отправитесь один. Возвращаясь сегодня, я бросила ключ от парка в Сену. Вы поедете, когда вам заблагорассудится, в Версаль, а я тем временем уеду в Швейцарию или Голландию. Чем дальше я буду от бомбы в момент ее взрыва, тем менее мне будут страшны ее осколки.

– Графиня, вы хотите покинуть меня, бросить! О Боже! С кем же я буду говорить о ней?

Тут Жанна вспомнила сцены из Мольера; еще ни один безумный Валер не подавал столь хитрой Дорине более удобных реплик.

– Ведь у вас есть парк и эхо, – сказала Жанна. – Поведайте им имя Амарилис.

– Графиня, сжальтесь. Я в полном отчаянии, – с искренним сердечным порывом сказал прелат.

– Ну, – воскликнула Жанна резким энергичным тоном хирурга, решившегося на ампутацию, – если вы в отчаянии, господин де Роган, то все же не допускайте себя до ребячеств, более опасных, чем порох, чума и сама смерть! Если вы так дорожите этой женщиной, то сохраните ее вместо того, чтобы терять, и если вы не совсем лишены сердца и памяти, то не делайте попыток увлечь в своем падении за собою тех, кто оказал вам дружескую услугу. Я не хочу играть с огнем. Клянетесь ли вы мне, что не сделаете ни одного шага, чтобы увидеть королеву? Даже увидеть ее, понимаете, – а тем более заговорить с ней – в продолжение двух недель? Клянетесь ли вы? Тогда я остаюсь и смогу еще служить вам. Или вы решаетесь всем пренебречь, чтобы нарушить ее запрещение и мое? Если я это узнаю – десять минут спустя тронусь в путь. Выпутывайтесь как знаете!

– Это ужасно, – пробормотал кардинал. – Какое страшное, головокружительное падение – низвергнуться с вершины такого счастья! О, я умру!

– Ну-ну, – шепнула ему на ухо Жанна, – ваша любовь ведь вся основана на самолюбии.

– Теперь это любовь, – возразил кардинал.

– Так пострадайте немного, – сказала Жанна, – это неизбежное условие в данном положении. Решайте же, монсеньер… Оставаться мне? Или ехать по дороге, ведущей в Лозанну?

– Оставайтесь, графиня, но найдите мне какое-нибудь успокаивающее лекарство. Рана слишком мучительна.

– Клянетесь вы слушаться меня?

– Слово Рогана!

– В таком случае лекарство найдется. Я запрещаю вам свидания, но не запрещаю писем.

– Правда? – воскликнул безумец, воскресая от этой надежды. – Я могу писать ей?

– Попытайтесь.

– И… она ответит мне?

– Я попробую добиться этого.

Кардинал осыпал поцелуями руки Жанны и назвал ее своим ангелом-хранителем.

Должно быть, он изрядно насмешил этим демона, жившего в сердце графини.