Текст книги "Зеленый фронт (СИ)"

Автор книги: Рус

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 43 страниц)

  – Стоп, стоп, – забормотал пораженный капитан, непроизвольно нащупывая кобуру. – Что это вообще такое? Лес? Какой к черту Лес? Старшина, – в какой-то момент ему даже захотелось сбежать, но он с трудом пересилил себя и остался стоять. – Все хватит! Хватит! Кто ты такой?

  Кора вмиг одеревенела! Древовидные чешуйки вновь застыли неподвижной стеной!

  – Теперь я Лес! – зашуршала словно от сильно ветра листва дуба. – Я Лес! – голос послышался уже чуть ближе. – Для тебя я лес! – твердо проговорил кто-то.

  51

  г. Москва. 2 июля 1941 г. далеко за полночь

  Окна в кабинете задернуты тяжелыми шторами, но все равно несколько еле заметных лучиков выбивается.

  – Ты когда-нибудь думал о том, почему я такой? – давно погасшая трубка лежала на зеленом сукне, словно напоминание о позднем времени. – А, Лаврентий?

  Сидевший напротив него невысокий мужчина бросил массировать переносицу и попытался встать со стула, но был остановлен взмахом руки.

  – Иосиф Виссарионович..., – начал он.

  Тот вскинул голову и недовольно произнес:

  – Брось ты это... Мы с тобой не первый год знаем друг друга... Скажи мне честно, ты думал о том, почему я такой жесткий?

  Молчание было недолгим.

  – Знаешь, Коба, что я тебе скажу, – легкий акцент делал речь слегка растянутой, отчего создавалось впечатление, что человек не знает что сказать и тянет время. – Мы жили и живем в очень непростое время... Ты помнишь, царскую охранку? Нас называли боевиками и травили как крыс... Потом белые..., их сменили свои... Врагом может оказаться любой или почти любой. Может это сделало нас такими какими мы есть.

  Из трубки вновь потянулся неуловимый дымок. Крепкий табак помогал думать...

  – Жизнь, враги..., – откинулся он на спинку кресла. – Нет, Лаврентий! Нет! Это было бы слишком просто! Всю свою жизнь я провел на ногах! Я метался, рвался, я был везде... Понимаешь, я боюсь за всей этой мишурой, что меня сопровождала, упустить что-то важное! Запомни, какой бы ты не владел важной и полной информацией, всегда где-то рядом может быть что-то такое, может и незаметное вовсе, что мгновенно перевернет все с ног на голову! Вот только как найти это! Вот в чем главная проблема...

  Его взгляд с беспомощностью прошелся по стене, на которой висела истыканная красными и синими иголками карта Союза, потом по огромному столу, на котором в беспорядке лежали какие-то документы, справки, книги.

  – Смотри, видишь, сколько всего навалено? – рука тяжело опустилась на подлокотник кресла. – Сводки фронтов, донесения, информации! Они вес ждут, что я им скажу! Совсем своей головой думать разучились.... Лаврентий, я боюсь, что делаю что-то не то...

  Небольшие очки уже давно были отложены в сторону. Берия смотрел с таким искренним удивлением, что даже не пытался этого скрыть.

  – Вот-вот..., – заметив это, тяжело пробормотал Сталин. – И ты тоже чего-то ждешь от меня... Думал, что я железный? Может я был когда-то таким... Но те времена уже давно прошли! Ладно, Лаврентий, забудь об этом обо всем! Мы поговорили и поняли друг друга, но об этом надо забыть...

  Он тщательно постучал о пепельницу, выбивая сгоревший табак. Потом вытащил из груды документов какую-то подшивку с кучей самого разного рода грифов.

  – Вот посмотри на это, – проговорил он, протягивая пачку листков. – Что-то мне подсказывает, что это и есть то самое важное, что мы упускаем... Посмотри-посмотри и выскажи, что думаешь об этом.

  Они сидели молча минут десять – пятнадцать, в течение которых тишину кабинета прерывало лишь шуршание переворачиваемых страниц. Наконец, Берия оторвался от документов и посмотрел на Сталина.

  – Смотри-ка..., – проговорил он, усмехаясь. – Думал, что разведупр совсем мышей не ловит, а они вон что накопали. Молодцы! Голиков только пришел и уже есть результат... Только Коба не уверен я, что это все правда! Гитлер не пойдет на применение химического оружия. Травить гражданских в лагерях – это одно, но применить его в войне с нами – это совсем другое!

  Кресло тихо скрипнуло. Сталин встал и, заложив одну руку за спину, пошел вдоль стола. Берия сразу же передвинул стул, чтобы следить за шагающей фигурой.

  – С одной стороны ты совершенно прав. Немцы уже добились многого: захвачены некоторые промышленные и сельскохозяйственные центры нашей страны, разбиты или сдались в плен тысячи советских солдат. В таких условиях скорее мы должны пойти на применение химического оружия, чем они! Думаю, что это не химическое оружие! Есть мнение, что это игра. Так сказать нам кидают кость, чтобы скрыть что-то еще более страшное. Вот мне и хотелось бы узнать, а что они там прячут такого... Думаешь наши справятся?

  – Не знаю, не знаю, Коба, – задумчиво сказал тот, в очередной раз протирая стекла очков. – Разведупр последнее время остался почти без кадров. Голиков конечно мужик основательный, дотошный, но один он все не вытянет. Ему бы в помощь кого выделить... Посмотрю я у себя. Есть у меня на примете хорошие ребята.

  – Ладно, иди, поздно уже, – проговорил Сталин, устало усаживаясь в кресло. – Я еще посижу немного... Давай, давай, иди. Завтра поговорим.

  Дверь за ним мягко закрылась и настала тишина.

  – Чую я Лаврентий, нюхом чую, – шептал оставшийся один человек. – Чую, что здесь что-то есть... А ты, ведь удивился. Не ожидал видно, что у меня есть в запасе такой козырь.

  Он не все показал своему верному псу.

  – Эх, Лаврентий, Лаврентий, не любишь ты работать в команде, – продолжал шептать хозяин кабинета. – Все норовишь один да один, и чтобы все было под контролем... И чтобы никто ни ухом ни рылом... Чувствую, не доведет это тебя до добра!

  В руках у него оказалась еще одна папка с бумагами. Он открыл ее и перед глазами оказались с десяток разнокалиберных бумаг, с тщательностью разложенных в хронологическом порядке с приведенной тут же небольшой аннотацией.

  – Значит, немцы зашевелились, – вновь произнес он вслух, вглядываясь в нечеткий печатный текст. – Так... Осуществляются карантинные мероприятия. Что у нас тут еще? Формируются специальные группы. Это у нас состав, численность. Ого! По сведениям радиоперехватов было изолировано более ста человек, из которых половина умерла в первые два дня.

  Остро заточенный карандаш с нажимом прошелся по поля документа, оставляя небольшую заметку – «передать ученым для уточнения».

  – Документ от 1 июля, – перевернул он очередную страницу. – Приказ генерала Гейера об ужесточении карантинных мероприятий. Смотри-ка, как размахнулись! Это же почти 100 квадратных километров! … «Полностью изолировать! … Обеспечить тотальный контроль за всеми выезжающими немецкими подразделениями. Досмотру подлежат... В случае обнаружения случаев распространения эпидемии на гражданское население уничтожению подлежат все инфицированные, включая членов их семей...», – карандаш вновь сделал заметку – «разведупру разобраться». – Это нельзя пускать на самотек!

  С каждым новым документом ситуация становилась все более запутанной. При разговоре с Берией Сталин был практически уверен, что в этом районе немцы испытывали какое-то новое оружие. Все известные ему на тот момент факты очень хорошо укладывались в это предположение. Это и абсолютная секретность, и изоляция громадной территории, и карантинные мероприятия. Но дальше начали всплывать все новые и новые факты, которые говорили совершенно о другом.

  – Если конечно у них что-то пошло не так, – размышлял он, пытаясь собрать воедино разные кусочки этой мозаики. – И сейчас они заметают следы. Очень возможно, очень даже возможно... С другой стороны, что же тогда случилось с первой разведгруппой?

  В его руках были несколько скрепленных друг с другом бумаг серого цвета от которых ясно пахло чем-то медицинским.

  – «Дошли до места...». Это понятно. «Встретили связника и выдвинулись в указанный квадрат», – карандаш застыл над строчками машинописного текста. – Какой-то бред! – вдруг вырвалось у него. – Целая немецкая часть?! Дело рук партизан? Окруженцы? Чем больше бумаг, тем больше возникает вопросов! … Что же они там готовили? Как бы это потом не вылилось нам боком...

   52

  Та ночь, когда он вновь стал хозяином леса, явилась для него неким водоразделом, который окончательно отделил всю его прежнюю жизнь от новой, совершенно другой, нечеловеческой. Если раньше у него и оставались хоть какие-то иллюзии по поводу своего будущего – «а, вдруг», «советская наука все может», «я никогда не перестану быть человеком», «я один из людей, я такой же как и они, пусть и выгляжу иначе», то после схватки со своим антиподом – низменной, животной частью своего сознания, которая хотела жить несмотря ни на что, Андрей понял, что возврата назад не будет.

  «Назад хода нет! – окончательно решил он. – Хватит тешить себя надеждой, что когда-нибудь что-то может измениться! Нет! Теперь это моя жизнь! И я буду жить – жить так словно это последние мои дни...».

  Не верьте мировым классикам, герои которых мямлили и тянули при решении судьбоносных для них вопросов; не слушайте также тех, кто рыдает на вашем плече от невозможности на что-то решиться. Это все бред! Любой вопрос, даже самый адски важный и жизненный, мы раскалываем в мгновение ока. Все наши поздние метания, страдания и сопли – это всего лишь страх перед тем, как сделать первый шаг или второй, или третий...

  «Пусть я теперь другой, пусть у меня нет рук и ног, пусть у меня другой цвет глаз или совсем нет глаз, но я все же это я! – распалял он сам себя. – И мне тоже есть ради чего жить! – перед ним вставали его близкие, друзья и просто знакомые, от чего как-то странно защипало где-то там глубоко внизу – в самой глубине. – Вот ради них и буду жить! Буду жить их защищая!».

  Расставив перед собой приоритеты, Андрей развил бурную деятельность. Если бы у него в этот момент вдруг снова появилась голова, то она в мгновение ока разбухла и лопнула словно гнилая тыква. Однако голова у него не появилась и поэтому...

  «Посмотрим, что наворотил этот чертов безумец, – наконец, решился он проверить странное «шевеление» в своих владениях, доставшееся ему после поглощения своего противника. – Наворотил-то, наворотил, просто настоящие катакомбы!».

  Был ли тот другой безумцем или не был, правильно ли он делал или нет, наверное, сейчас это было совсем не важно! Главное, этот … оказался настоящим параноиком!

  «К чему черт его дери он тут готовился?! – Андрей уже думал, что полностью потерял способность чему-то удивляться. – По всему лесу натыкал каких-то берлог!». Его ощущение леса как некого единого с ним целого возвращалось к нему слишком медленно... Что-то после этой схватки изменилось. Все пространство леса, что раньше было словно продолжение его сознания, стало одним темным пространством, которое пришлось открывать заново – шаг за шагом.

  «Зачем ему все это было надо? Для чего? – вопросы уходили в никуда – к адресаты, которого уже давно не было в этой реальности. – Это же люди! Для чего ему нужны были люди». Андрей накрывал своим вниманием десятки и десятки глубоких берлог под корягами развесистых дубов и узких ям в стенках оврагов, где что-то копошилось, дышало, двигалось... «Что он с ними делал? – в темных катакомбах, заросших густо переплетенными между собой мохнатыми корнями, свисали живые существа – птицы с переломанными косточками, мелкие зверьки с дико дергающимися лапами и закатанными куда-то верх глазками-бусинками. – Черт! Черт! Что он творил?».

  Сознание человека, еще пока человека, с трудом вмещало в себя увиденное. Оно как-то пыталось сопротивляться, защититься, выстроить какие-то барьеры между страшной, открывающейся реальностью. «Этого не может быть! – бились в его сознании спасительные слова, за которые еще можно было зацепиться, чтобы не видеть и не понимать всего этого. – Это противоестественно!». Однако, все его защитные барьеры словно хрупкое стекло рассыпались перед все новыми и новыми картинами.

  … В полумраке, где лишь редкие гнилушки давали крохотную толику света, полностью спеленатые висели обнаженные люди. Женщины и мужчины, старики и дети. Влажные тела, по которым стекали грязные ручейки пота, были полностью неподвижны и на первый взгляд казались мертвыми. Но их выдавали глаза! Веки были плотно закрыты, словно плотные шторы, за которыми бешено метались глазные яблоки... Люди были живы и чувствовали все, что с ними вытворяли!

  «Он точно был безумец! – ему хотелось в этот момент то дико смеяться, то дико рыдать, чтобы хоть на какие-то мгновения отрешиться от увиденного. – Только полный псих мог придумать такое!». Между струйками пота было что-то еще, что медленно ползало по человеческим телам. Корни – множество мелких, бесконечно крохотных, почти пушистых, жгутиков, кончики которых уходили куда-то в кожу! Они образовывали плотную сеть с ячейками разного размера, которая тесно облегала людей...

  «Но разве это придумал он? – вдруг совершенно неожиданно для него самого возник вопрос, ответ на который мог оказаться далеко не таким простым. – Разве это безумие придумал он сам? – Его сознание медленно доходило до чего-то крайне неприятного. – Но ведь он – это же я сам! Я же помню, что он чувствовал, что шептал! Это был зверь, страшный зверь, который до умопомрачения хотел защититься от всего на свете! Это же все мое!».

  … Крохотный жгутик – корешок с еле слышным чмокающим звук отваливался от небольшой ранки, которая сразу же начинала кровоточить. Лишь после этого он осторожно полз вперед – туда, где было что-то еще. Тыкаясь по бугоркам и впадинам плоти, он искал... Вот! Корневая сеть чуть растянулась и мелкий корешок вновь ткнулся в глубь человеческого тела, проникая в верхние кожные покровы.

  «Значит, во всем этом есть и часть моей вины! – ужас от приходившего понимания медленно охватывал его, заставляя страдать от... Нет не от стыда, этот всеохватывающий ужас нес чувство мерзости, гадливости к себе, к своей сути, в глубине которое могло таиться такое». «Боже! Получается, во мне тоже находиться монстр! – эти «произнесенные» в сознании слова еще больнее ударили Андрея, воспитанного глубоко верующей матерью. – Но как же так?! Откуда? Почему? Я же ничего этого ни хотел!».

  Небольшая ранка начала пульсировать. Покраснение вокруг нее расширилось. Жгутик осторожно пополз еще дальше... Висящая девочка, еще подросток, застонала от боли...

  «Нет я не монстр! Нет! Я настоящее чудовище! – Андрей медленно погружался в пучину самоунижения. – Надо срочно все исправить! Все исправить! Боже!». Натянутые корни начали рваться с звуком лопнувших струн. Дзинь! Дзинь! Дзинь! То одно то другое тело провисало на оставшихся жгутиках и начинало кровоточить и десятков появившихся ранок. «Надо всех освободить! – Тела падал на землю вместе с осыпающейся с потолков землей. – Всех! Это чудовищно! Это чудовищно!»... Подросток лежал так, как и упал, неудобно скрючившись, поджав под себя руку. Вдруг, его резко скрючило! Тело выгнуло, словно свело судорогой каждую мышцу. Рот раскрылся в безмолвном крике и оттуда пошла кровь.

  «Но почему? Они же умирают! – освобожденные от корней тела один за другим начинало скручивать. – Я же их освободил! Он же должны жить!». Лишь только сейчас Андрей заметил, что у каждого из тех, кто висел на корнях, были раны... Нет! Не ранки, оставленные крохотными жгутиками! Это были раны, оставленные людьми! «Раны! Раны! Кровь! – На лежавших на земле людях расползались швы, открывались резанные, стрелянные раны. – Как же так? Он что лечил их?».

  Девочка продолжала кашлять кровью. Ее руки царапали влажную землю, оставляя длинные борозды. Сводившие тело судороги бросали тело из стороны в сторону.

  «Значит, это ошибка! Получается я ошибся! – подземные катакомбы вновь начали оживать, повинуясь воле хозяина. – Черт! Недоумок! Зачем!». Словно змеи пучки длинных корней полезли с земляного потолка, вновь подхватывая валявшиеся изломанной грудой тела и подвешивая их.

  «Это же больница, – стало доходить до него. – Своеобразная больница, где лечили людей... Боже, какой же оказывается идиот!»... Судороги, мгновения назад сотрясавшие подростка, прекратились едва кончики корешков вонзились в тело и начали судорожно пульсировать. Глубокая рана между ее лопатками сразу же покрылась черной пеной, которая словно огнем выжигала попавшие сюда крохотные земляные песчинки. Едва пена спала, как невесомые нитки присохли к краям раны и начали плести на ней полотно. Слой за слоем, нитка за ниткой, на длинной ране появлялось большая заплатка...

  Осознав правду, чудовищную, но вместе с тем спасительную, Андрей двинулся дальше – туда, куда его внимание еще не добиралось и где до сих пор оставались неизвестные пятна пространства. Как в самом начале, двигался он очень медленно, почти неуловимо, открывая для себя все новые и новые стороны леса и своих возможностей... Он словно растекался по корневой системе леса, сначала опускаясь глубоко вниз, где огромные корни утончаются до тончайших иголок, потом резко взбирался на очередное дерево вплоть до кончиков веток.

  Это было прекрасное чувство! Бесподобное чувство! Его сознание расширялось, ощущая больше пространства, больше живых существ... Он вновь был везде и нигде! Лес вновь начинал ощущаться им как единый организм, с бесконечными возможностями роста, движения...

  53

  8 июля 1941 г. Небольшое село в 10 километрах от Старого Быхово. Передовые части 24-го немецкого танкового корпуса пополняли боекомплект и горючее. Большой дом в центре села.

  – Дзинь! Дзинь! Дзинь! Дзинь! – несколько секунд надрывался телефон у окна. – Дзинь! Дзинь! Дзинь!

  – Думаю, это вас дорогой майор, – усмехнулся генерал, видя на лице вошедшего явное нежелание брать трубку. – Берите, берите, это точно из вашего ведомства. Они уже несколько раз о вас справлялись.

  Фон Либенштейн, в этот раз выглядевший еще хуже чем в прошлый, нерешительно дотронулся до телефона. Форма вновь висела на нем клоками, на лице появилось еще несколько глубоких царапин.

  – Я слушаю, – наконец, решился он. – Так точно! Как я докладывал... Нет! Все было совершенно иначе! Господин профессор просто не владеет полной информацией! Что? Так точно!

  Генерал на время отложил все свои дела. Разворачивающая перед ним картина была настолько занимательной, что доставляла ему огромное удовольствие. Что говорить, он не каждый день видел, как «снимают стружку» с таких высокомерных штабистов, «ни разу не нюхавших пороху», каким по мнению генерала, был фон Либентштейн.

  Майор сначала побагровел, потом так же стремительно побледнел.

  – Так точно! Есть исполнить и доложить! – не смотря на телефонный разгром майору удалось справиться с собой. – Есть двое суток!

  Телефонная трубка со щелчком легла на место. Не торопясь, Вилли ослабил ворот кителя и глазами поискал воду.

  – Мне дали двое суток, – хрипло проговорил он, обращаясь к генералу. – За двое суток я должен дать результат или его дадут другие!

  В его голосе прозвучала такая обреченность, что фон Гейер не выдержал:

  – Это связано с недавним нападением на наш гарнизон? Так что-ли?

  Тот кивнул.

  – Вам то какая в этом забота? Пусть тыловики разбираются! Это их работа! Не все же время на толстой заднице сидеть, жрать шпик и пить французское вино.

  – Господин генерал, простите меня за грубость! – майор с яростью одернул рванину кителя. – Это уже не просто моя забота! Это, дьявол его победи, наша общая забота! Мне порекомендовали обратиться к вам за полноценной помощью! – теперь пришла его очередь улыбаться, наблюдая как вытягивается лицо фон Гейера. – Думаю через пару минут позвонят и вам...

  Действительно, информация полностью подтвердилась.

  – Господин генерал, я не могу вам всего рассказать, – начал рассказывать майор, дав время им обоим несколько спустить пар. – Поймите, я связан тайнами своей службы... Сообщу лишь самый минимум, который вам необходимо знать. Мне необходимо попасть в один лесной район, который, как выяснилось, практически полностью контролируется большевистскими бандитами, и забрать некоторые материалы. Я сейчас не знаю точно, что это может быть – документы, человек или, чем бог не шутит, животное! Не важно! Нужно обеспечить беспрепятственный доступ в данный район мне и еще паре моих людей...

  Командир танковой группы, части которой готовились со дня на день форсировать Днепр, кривил губы.

  – По-видимому, нужна настоящая войсковая операция, с применением танков и минометов. Возможно, понадобиться и авиация. Все будет зависеть от обстановки, – не обращая внимание на нарастающее раздражение генерала, продолжал Вилли. – Господин генерал, совершенно определенно, что понадобятся опытные солдаты. Меня не устроит всякий сброд – обозники, повара и остальные... Только солдаты с опытом, толковые офицеры...

  Вдруг, со стороны фон Гейера послышался язвительный смех, резко прервавший монолог майора.

  – В преддверии наступления вы требуете организовать войсковую операцию. И где? В тылу! Вы понимаете о чем говорите?! Танки, авиация, опытные солдаты?! – он с силой ударил по столу. – В эти несколько недель решается судьба всей восточной кампании! В течении самого короткого времени мы должны разгромить основные силы русских! Вам ясно?! В какие-то несколько недель! Выбить всю живую силу противника! Вот здесь и здесь! – расположены крупные опорные пункты русских, защищающие наиболее удобные подступы к Днепру. Это настоящие крепости, если вы еще не знаете! О каком отвлечении танков можно говорить в такой момент?! Какая к черту авиация?! Она вся работает в прифронтовой полосе! Единственное на что вы еще можете рассчитывать, это тыловики, усиленные моторизованными частями... Все!

  Несколько секунд они сверлили друг друга яростными взглядами. Первым сдался Вилли, который все продолжал выступать в роли просителя.

  – Хорошо, господин генерал, я погорячился. Прошу меня извинить, – судя по небольшому проявившемуся заиканию, что-то подобное он произносил впервые. – Тогда я просто вынужден вам все рассказать... Уверен, что только услышав это, вы поможете мне... Все началось несколько недель назад, буквально с первых дней восточной кампании. Моему шефу попались на глаза неоднократные сообщения о странном поведении сначала мелких и крупных животных, а потом и людей на оккупированной территории. Случаи были настолько многочисленными и крайне странными, что была заподозрена целенаправленно организованная русскими эпидемия. Едва изучив первые донесения, наши аналитики высказали следующее предположение... Мол, русские, отступая, разрывали старые скотомогильники и разбрасывали остатки скота по местам, которые были наиболее приспособлены для немецких гарнизонов. В принципе, все было достаточно логично, если не одно но! Среди людей были заражены лишь немецкие солдаты... Этот факт больше говорил в пользу не просто об специальным образом организованной эпидемии, а о целенаправленном применении неизвестного химического оружия.

  Едва прозвучали последние слова, генералу стало плохо. Человеку, пережившему газовые атаки 1916 г, сразу же привиделись корчившиеся от боли люди, стаскивавшие бесполезные противогазы вместе с лоскутами кожи.

  – Бог мой! – вырвало у него. – Русские пошли на это?!

  – Господин генерал, мы еще в начале пути, – продолжил майор. – Многие факты говорят об этом. И самый главный из них, это ожесточенное сопротивление русских в этом чертовом районе! Как вы знаете, не так давно я потерял там всю свою группу. Мне почти удалось добыть образец, но, проклятье, все сорвалось! На нас напали настоящие асы. Если я не ошибся, то в диверсионной группе были и азиаты. Это настоящие звери! У нас вообще не было ни шанса!

  Фон Гейер был потрясен. Конечно, защита от химических атак в германской армии была давно уже налажена – созданы соответствующие службы, солдаты получили необходимое обмундирование, регулярно проводились учения. Но, боже, как это все усложнит!

  – Об этом же надо срочно сообщить в подразделения! – он был готов вскочить и бежать. – Нужно принимать меры! Кто еще знает? Почему до нас этого не довели? Мы же на острие атаки... Если большевики нанесут неожиданный удар, у могут быть огромные проблемы. Вы понимаете это?

  – Спокойно, господин генерал, – успокаивающе проговорил фон Либенштейн. – На эту информацию наложен гриф «совершенно секретно». Никто, вплоть до особого распоряжения, ни должен ничего знать! Мы должны быть абсолютно уверены! Вы сами осознаете, что будет если германские войска первыми применят химические оружие?! У Советов столько этой гадости, что просто берет ужас... Нас просто затопят!

  – Нет, нет, – отрицательно замотал головой генерал. – Совершенно очевидно, что ваше предположение не подтвердиться! После тех ужасов, что натерпелся мир в 1916 г. никто не пойдет на применение химического оружия... Даже фюрер неоднократно заявлял, что в условиях превосходства германской тактики и немецкого оружия воспользоваться химическим оружием на поле боя было бы полным безумием. Вряд ли русские придерживаются иного мнения.

  Вилли некоторое время задумчиво смотрел в окно, словно в ночной темноте что-то можно было увидеть.

  – Я помню совместные учения 1934 г., – вдруг он начал рассказывать что-то совершенно не относящееся к предыдущей теме разговора. – Ваши подразделения, уверен, тоже были задействованы. Не так ли? Одним вечером мы сильно напились. Не знаю, что мы тогда пили, но это было просто оглушающе. Хотя это совершенно не важно! Главное другое... Один капитан, его фамилия совершенно вылетела из головы, рассказал, что лет десять назад, то есть в 20-е гг. они подавляли кулацкое восстание в восточной губернии. Вот тогда, господин генерал, им было использовано химическое оружие. Во время целой войсковой операции, с применением танков и авиации, они вылили на восставших целое море всякой дряни... Вы понимаете куда я клоню?! Против своих же! И это не была ошибка, небрежность или предательство! Нет! Это был прямой приказ с самого верха! Ха! Вы думаете, с нами они поступят лучше? Испугаются? Загнанный в угол зверь может броситься и на охотника... Лучше готовиться к худшему, что обрадоваться лучшему...

   54

  Днем ранее. Центральная площадь небольшого городишки, выбранная в качестве места показательно казни. Комендатура продолжала гореть. Огромные черные клубы дыма окутали невысокое двухэтажное здание. С пустеющей на глазах улице непрерывно раздавались выстрелы.

  – Срочно штаб! – орал перемазанный в саже Вилли на скорчившегося офицера связи. – Дай мне связь со штабом!

  Тот забился по стол, откуда торчали лишь подметки его сапог и тихо скулил. Бах! Бах! Бах! Кто-то настойчиво стрелял по окнам здания. Пули цокали по кирпичной кладке и отлетали в разные стороны.

  – Ах ты крыса, срочно мне связи! – пнул со всей силы майор, пытаясь одновременно пригнуться. – Пристрелю! Поднялся! Бегом!

  Со стороны двери кто-то яро отстреливался. «Похоже, пулемет, – с облегчением вдохнул Вилли, садясь у стены. – Кто-то закрепился у входа... Там узко. Пройти не должны. Так, где еще патроны? Черт!». Пулемет замолк.

  – Ej, nemzura, wihodi s podnjtimi rukami, – с улицы раздался чей-то звонкий голос. – Polosil ja washego pulemetzika! Hande hoch!

  – Сволочь, сдаться предлагает, – пробормотал майор, осторожно выглядывая в коридор. – Точно, грохнули пулеметчика... Но как? Там же близко не подобраться! Смотри-ка, бегут, – из окна было видно, как к комендатуре бежали человек десять гражданских с оружием. – Еще немного и возьмут в клещи... Эй, профессор, ты здесь? Его не должны захватить в плен.

  В ответ никто не отозвался. Эта часть здания казалась совершенно вымершей. По просторной комнате ветер гонял невесомые бумажные листки с готическим шрифтом. С одной из стен прямо на разбитые окна воодушевленно смотрел Гитлер, всем своим видом должный внушать неизбежность победы арийского духа над всеми недочеловеками.

  – Что-то не помогает, – рассмеялся фон Либентштейн, подмигивая портрету. – О! Вот это сокровище..., – за шкафом, возле которого он так удачно присел лежал ящик с гранатами; по-видимому, убрать еще не успели. – К счастью, не успели! Это мы еще повоюем! Эй, ты, мешок дерьма, здесь есть еще выход? – вопрос он сопроводил смачным ударом по едва виднеющейся фигуре офицера. – Что? Громче! Туда! Дерьмо!

  – Nemzura, nu kak, reshil sdawatsj? – голос с улицы не унимался, видимо, предлагая сдаться. – Wihodi, padla!

  – Иди и возьми меня, большевистская мразь! – со смехом заорал майор, вставляя новую обойму в автомат. – Я жду тебя!

  – Ah, ti kosel! – в ответ грянул выстрел, сделавший еще одну дырку в портрете фюрера.

  – Все, пора! – решился Вилли, делая бросок в коридор. – Держи, подарок из Германии! – в сторону выхода один за другим полетели две гранаты.

  Не дожидаясь взрыва майор бросился в обратную сторону коридора. Где-то там должен был находиться еще один вход, который для него мог стать спасительным выходом.

  – Stojt, padla! – гремел ему вслед злой голос. – Wse rawno ne ujdesh! Ej, Abaj, on k tebe idet! Prinimaj!

  Даже не оборачиваясь, он дал в сторону голоса очередь из автомата. «Кажется, здесь, – грохот выстрелов отдавался ему в виски. – Лестница! Вниз! Вот! Замок, черт!». Не останавливаясь, Вилли пинает дверь ногой, от чего ее вышибает наружу. Свобода!

  – Sdorowa, nemezkij zelowek! – он буквально налетел на что-то невысокое, но тяжелое, словно хороший немецкий шкаф. – Moj powelitelniza Aal Luuk Mae dawno use sdet tebj!

  Сбитый с ног майор, снизу вверх, смотрел на стоявшего перед ним невысокого человека, голова которого была укрыта капюшоном. Темно-зеленая ткань в грязных разводах медленно сползла на плечи и на офицера глянули темные, почти чернильные глаза. Азиат!

  – Aal Luuk Mae! Aal Luuk Mae! – глаза горели каким-то фанатичным блеском, а губы шептали чье-то имя. – Aal Luuk Mae!

  Но главное были даже не глаза! Нет! Глаза майора были прикованы к рукам, которые держали клинок перед его глазами. Это были обычные руки! Совершенно обычные руки, если бы не иссиня черные пруты, которые плотно обвивали пальцы и ладони человека. Они казались живыми, потому что легонько пульсировали и дергались.... Длинные черви, ожившие чтобы грызть плоть! Клинок и руки медленно начали приближаться к его голове!

  – Aal Luuk Mae, primi etogo zeloweka k sebe! – губы расплылись в безумной улыбке , обнажая желтые выщербленные зубы. – Eto nastojsij wrag! Eto nastojsaj krow!

  Вилли покрылся холодным потом. Он попытался отодвинуться назад, но уткнулся в остатки висевшей двери.