Текст книги "Бег времени. Тысяча семьсот (СИ)"

Автор книги: Oh panic

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 42 страниц)

Но знали меня как Шарлотту Бенфорд. Ею я и умерла 8 января 1758 года.

_____________

Дорогие читатели!

Это не конец истории! Ждите продолжение.

Иллюстрации к главе:

http://radikall.com/images/2014/03/20/IkMgR.png

http://radikall.com/images/2014/03/20/h8WFK.png

http://radikall.com/images/2014/03/20/hxZQE.png

http://radikall.com/images/2014/03/20/Kz2TS.jpg

Музыка к главе: http://vk.com/wall-64003689_858

========== Спать, так спать. Гидеон ==========

Вы знаете, что такое смерть? Я знаю.

Это не когда врач выносит смертельный приговор, не когда твое сердце останавливается от старости и не когда в тебя попадает дробь от кремневого мушкета. Смерть – это когда тот, ради кого ты живешь, умирает у тебя на руках, это невозможность сделать что-то, а лишь смотреть, как алая вязкая кровь твоего смысла жизни заполняет ее пробитые легкие и не дает вздохнуть, как она утекает и утекает.

Смерть – это тишина сердца.

Тогда умерла не только она, но я и Бенедикт умерли тоже, оставшись существовать в наказание… Нельзя так любить женщину. А мы любили.

В детстве я боялся темноты и того, что она скрывает. И в ту ночь темнота добралась до нас, она вывела всех своих бесов и чудовищ, послала чертей, обрушила огонь и пепел, а потом накрыла, будто саванном, придавив безмолвием, безнадежностью, скорбью и адской болью.

Я плакал, заклинал, чтобы она не оставляла меня, зажимал руками рану, хотя и знал, что это все бессмысленно.

Гвендолин. Имя – звук колокольчиков или удара сердца. Гвен-до-лин.

Даже когда не смог ее вернуть, когда она замерла в своей вечности, я все еще свято верил, что сейчас умру вместе с ней. Но мое злое и глупое сердце стойко переносило боль. А рядом ее тело оплакивал другой, подвывая и раскачиваясь. Он оплакивал Шарлотту. Его сердце билось другим именем, но тем же человеком.

Какой садистский юмор у судьбы.

– Прости, что прервался… – глухо извинился я и продолжил чтение с прерванного места.

Джульетта

Не двигаясь, святые внемлют нам.

Ромео

Недвижно дай ответ моим мольбам.

(Целует ее.)

Твои уста с моих весь грех снимают.

Джульетта

Так приняли твой грех мои уста?

Ромео

Мой грех… О, твой упрек меня смущает!

Верни ж мой грех.

– Когда же ты мне отдашь все мои грехи? А, Белоснежка? – я нагнулся к милому лицу, вглядываясь в ее черты. Все также бездвижна и спокойна. Ну, ничего, я буду ждать. И снова коснулся ее длинной темной пряди волос, которую я всегда тереблю, играюсь, наматываю на палец, любуясь чернотой и шелковистостью локона и синеватым отблеском. Монитор зеленоватой молнией и монотонными сигналами говорил, что ее сердце бьется. Бьется против всех законов физики, медицины и жизни в целом. Но я знал точно, что в ту ночь Гвендолин была мертва. Ее глаза, смотревшие куда-то в небытие, туда, где нет нас, но уже есть она, не могут присниться или быть моим бредом. Я помню, как дрожащей рукой их закрыл её муж, навсегда заперев их синеву и морскую пучину. Где-то вдалеке кричали и выли люди, оплакивая погибших, где-то далеко шло какое-то движение. Мы ничего не видели, мы горели в своем аду. Разве не видите, сколько пепла после нас, и какой горький дым стелется туманом по земле?

Джульетта

Вина с тебя снята.

Кормилица

Синьора, ваша матушка вас просит.

(Джульетта уходит.)

Ромео

Кто мать ее?

Кормилица

Как, молодой синьор?

Хозяйка дома этого ей мать —

Достойная и мудрая синьора.

А я вскормила дочь, с которой здесь

Вы говорили. Кто ее получит,

Тому достанется и вся казна.

(Уходит.)

Ромео

Дочь Капулетти!

Так в долг врагу вся жизнь моя дана.

Я почувствовал, что мое время в 18 веке кончается. Неужели я уйду вот так? Оставив ее, как и тогда. Не бывать такому. Только не теперь. Терять в сущности уже нечего.

– Отдай ее мне… – обратился я к Бенфорду, который невидящим взглядом смотрел поверх ее головы и прижимал такое хрупкое тело, которое стало цвета мраморных статуй ангелов. Кровь Гвендолин была повсюду, только не в ней, будто она окрестила нас ею. – Отдай, Бенфорд, отдай ее мне…

Бенедикт словно не слышал меня, но я видел, как он замер, прекратив убаюкивать умершую.

– Что мне остается? У тебя была с ней целая жизнь… Ты был ее мужем… А я? Моих воспоминаний не хватит.

Я плакал и шептал, умоляя соперника и брата, стоя на коленях.

– У нее должна была быть жизнь там, со мной… не здесь… Там ее мать, семья – они все еще ждут ее живую. Отдай им дочь, чтобы они смогли ее похоронить… – мой голос сорвался, не способный принять тяжелую участь. Тяжкую ношу знания, что все закончилось. Ее жизнь закончилась.

Все четче было ощущение конца. Меня накрывала паника. Мой голос уже не шептал, он срывался в ужасе, что не успею.

– Отдай мне ее тело. Умоляю. Прошу… Она погибла ради тебя, она доказала тебе свою любовь. Что тебе еще надо? А?

Я видел, как на его иссохших щеках с запекшейся кровью снова катятся слезы. Он слышал меня. Но не хотел отдавать тело. Как я его понимал! Но мне оно было нужнее.

Бенедикт заторможено поднял левую руку Гвендолин: ее белые тонкие пальцы, словно вырезанные из камня, смотрелись пугающе в красно-черной ладони графа. Он поднес кисть девушки к своему рту, целуя своими сухими губами. После чего из последних сил снял кольцо с руки жены, зажав в ладони, и ссутулившись, как старик, сидел, опустив безжизненно руки и отвернувшись от меня. Тогда я понял, что победил в последний раз. Какая страшная награда, но какая бесценная.

Я дрожащими руками перетащил с его колен тело Гвендолин и прижал к себе, как только что прижимал ее муж. Может даже сильнее.

– Спасибо, – прошептал я, чувствуя, что меня уносит в 21 век из ада 18-го.

Бенволио

Идем. Забава славно удалась.

Ромео

Боюсь, моя беда лишь началась.

Резкая тишина. Словно я действительно вернулся с того света: свежий воздух, ни пепла, ни гари, ни воплей и стонов, другое небо, середина дня. Дул сильный зимний ветер, качая деревья, заставляя их шипеть на него, каркали вороны, над головой распростерлось серое, тяжелое, бесцветное небо, которое словно вобрало в себя весь дым 18 века. Может, оно и так? Может облака – это эхо пожарищ. Рядом темно-серой скалой насмехался Манор Хаус, будто не его только что сожгли. Здание злобно смотрело на меня своими темными башенками, статуями химер и чернотой застекленных окон.

– Будь ты проклят, – прошептал ему, сжимая крепче холодное тело девушки. Меня трясло от промозглого ветра, ведь на мне кроме легкой рубашки и брюк ничего не было.

Это все зима виновата во всем. Это все Январь с его северным снегом, инеем на окнах и остекленевшими голубыми глазами.

И если я умру от холода, буду только благодарен судьбе.

Я не помню, сколько времени прошло, прежде чем меня нашли вместе с телом Гвендолин. Помню, что я любовался мертвой красотой, ощущая лишь мороз, и как ее волосы взвиваются от каждого порыва ветра, иногда попадая мне на лицо и губы.

Я помню, как отдирали мои пальцы от ее тела, как я не давался, шепча ее имя, как чужие руки отобрали ее и уносили от меня, как тонкое ночное платье трепетало на ветру, обнажая ее израненные в саже босые ноги.

Стойте! Отдайте. Не надо…

Капулетти

Нет, уходить не думайте, синьоры.

Хоть ужин кончен, мы кое-чем закусим.

Идете все же? Ну, благодарю,

Благодарю вас всех. Спокойной ночи. —

Подайте факелы! – Ну спать, так спать.

О, черт возьми, и в самом деле поздно!

Пора в постель.

– Читаешь «Ромео и Джульетту»? – голос медсестры вырвал меня из страшных воспоминаний, которые я проживал каждый день, каждую секунду, благодаря коим состарился в душе. – Молодец! Правильно делаешь.

Она сменила пакет лекарств в капельнице у Гвендолин.

– Я приверженец теории, что люди в коме слышат нас. Тем более это даже научно доказано.

– Белоснежка любит Шекспира? – она по-доброму улыбнулась. Именно медсестры прозвали Гвендолин – Белоснежкой , а меня – Очаровательным принцем. Правда, сколько бы я не целовал Гвен, она все не пробуждалась от злых чар. Может, я не тот принц?

– Не знаю… – я действительно не знал многое о той, кого любил. И боялся, так и не узнаю. – Мне кажется, все любят Шекспира…

– Скоро уже четыре часа будет? Ты ведь всегда уходишь в это время.

– Да, мне нужно будет идти. Но завтра приду снова.

– Я знаю, – рассмеялась медсестра. Уж она-то и остальной медперсонал видели, сколько я времени проводил в больнице. Если бы не чертова учеба и каждодневная элапсация. Даже миссис Грейс столько не проводила у кровати дочери, как я. Теперь весь мой смысл заключен в палате центральной больницы Лондона возле койки, где вот уже две недели беспробудно спала моя принцесса, подключенная к куче аппаратов жизнеобеспечения. Я так и не понял, как оказалось, что она заставила свое сердце снова биться. Может Гвендолин так сильно любит меня? Если ради Бенфорда она умерла, то ради меня воскресла?

Я захлопнул книжку, заложив лист, чтобы продолжить чтение завтра.

– Как твое плечо? – поинтересовалась медсестра. Тогда, в пожаре, меня ранили достаточно сильно, но все это было пустяком.

– Заживает, – я дернул плечами, как будто это не стоит внимания. По официальной версии, мы с Гвен были в обычном пожаре, а не на бойне Сен-Жермена: я повредил плечо о стальной прут в заборе, когда выбирался из дома, а девушка ударилась головой и впала в кому. На ее теле смертельных ран не обнаружено, легкие снова были целы. Правда врачи все еще мучились вопросом, откуда в горле у девушки была кровь, сначала ссылаясь на внутренние разрывы, которые так и не были обнаружены. Зато у нее было очень много порезов, сильных ожогов, которые уродовали ее прекрасное тело и медленно заживали.

Положив книгу на тумбочку рядом с моим букетом белых лилий, я наклонился и поцеловал Гвендолин в лоб, проведя рукой по ее волосам и почувствовав их мягкость, и прошептал ей в ухо, чтобы посторонние не слышали:

– Завтра приду, моя Белоснежка. Обещаю. Только жди.

А что еще у нас оставалось теперь? У меня надежда, что рано или поздно она проснется, а у нее – дождаться, что когда-нибудь я буду рядом с ней вовремя.

_____________

Иллюстрация к главе:

http://radikall.com/images/2014/03/28/WCXcl.png

========== Это всё Январь. Гидеон ==========

Я не был мертв, и жив я не был тоже;

А рассудить ты можешь и один;

Ни тем, ни этим быть – с чем это схоже.”

Данте Алигьери. Божественная комедия

Утро началось со звонка будильника. Снова. Опять.

Кажется, кто-то поставил дни на повтор. Я уже заранее знал свой план на сегодня: кухня, кофе, скудный завтрак – университет – несколько часов анабиоза в своих мыслях – больница, Гвен, ощущение незыблемости и хоть какого-то смысла – Темпл, элапсация – дом и снова ожидание больницы. Правда, иногда я сбегал с лекций или, если это были выходные, на весь день до элапсации зависал в больнице, порой прячась от глаз ее родственников. Мне начинали надоедать их взгляды, говорившие «что ты тут делаешь?». У всех давно возникло ощущение, что я там прописался и, будь моя воля, переехал бы в палату к Гвендолин. Но говорить это вслух никто не осмеливался, а если и подавали голос, как леди Ариста, я делал безразличный вид и не слушал. И все-таки, чтобы не давать им повода закрыть мне путь в палату (я этого страшно боялся – неужели еще способен бояться?), уходил в больничное кафе или шатался по этажам, предупрежденный сиделкой на этаже, что сейчас нагрянет родственник Гвен.

Моя рука еле-еле заживала, потому что я постоянно забывал про рану и задевал ее, отчего она каждый раз кровоточила. А доктор Уайт каждый день возмущался моим равнодушием к себе и тому, что я постоянно сам обрабатываю рану, игнорируя его. Он и теперь, только завидев меня в Темпле, тащил на обработку швов и перевязывание.

Сны мне сниться перестали. Я же говорил, что умер? Покойникам сны не снятся. Их поглощает чернота. Правда, иногда пробивается в этой пустоте какая-нибудь деталь из воспоминаний: как я скакал на коне и видел взрывающийся дом, Гвен на холме и ее последний извиняющийся взгляд, перед тем как вбежать в полыхающий дом, страшная рана, представшая моему взору на ее груди, когда я разорвал ткань платья, обожжённые босые ноги девушки, кисть в руке Бенфорда. Все это – яркие, пульсирующие болью картинки, не более, но не сны.

Сегодня, сидя на лекции и слушая занудные речи профессора, в тетради я рисовал своих чудовищ и демонов, чтобы хоть как-то отвлечься. Внезапно дверь аудитории открылась и на пороге появилась Джоконда. Выглядела она не очень: какая-то растрепанная, напряженная, осунувшаяся с большими кругами под глазами – кажется, она не высыпается. Извинившись за опоздание и выслушав тираду от профессора, что прошла уже половина лекции, а ее где-то носило, он позволил ей пройти и сесть. Она прошмыгнула на свое место и замерла. Это было так не похоже на Джулию. Я разглядывал девушку, пытаясь понять, что так изменило её, но она тут же поймала мой взгляд и испуганно уставилась на меня, будто не узнавала. Взгляд безумной… На мгновение стало не по себе, и я тут же в смущении отвел глаза. Может, что-то случилось? Нужна помощь? Почему ранее дерзкая и самоуверенная Джоконда превратилась в пугливую девушку, пытающуюся быть незаметной? В этот момент, я осознал, что в череде дней, поглощенный своими воспоминаниями, давно ее не видел в университете. Кажется, с тех пор как произошел пожар… Забавно, как распорядилась судьба. Портрет, оставшийся, как воспоминание о Гвендолин для Бенфорда, безжизненное полотно, отголосок ее жизни, хранится сейчас у Джоконды. А мне достался оригинал, лежащий в коме. И тоже безжизненный, и тоже отголосок… Звонок с пары прозвенел резко и пробуждающе. Поблагодарив за внимание, профессор с царским хладнокровием и британской медлительностью вышел из аудитории. Я снова взглянул на Джоконду, которая сидела и смотрела отсутствующим взглядом, незамечающая ничего вокруг.

– Джулия? – при звуке своего имени, она вздрогнула и резко обернулась. Но, увидев меня, расслабилась и смущенно посмотрела на свои руки. Проследив взглядом, я увидел на них синяки.

– Привет! Как дела у тебя? – говорил я без энтузиазма, тихо, немного сиплым голосом – это отголоски пожара, когда рыдал и кричал одно единственное имя, глотая пепел и клубы горького дыма. (В первые дни, очнувшись в своей палате после транквилизатора доктора Уайта, введённого мне у Манор Хауса, когда я пытался в безумии отобрать у Хранителей тело Гвен, я не мог говорить совсем. Именно там, в палате, когда больше всего хотелось покончить с собой, скорбным голосом мне рассказали, что девушка в коме. Я не верил им. Думал, что они лгут, пытаясь скрыть ее смерть, пока сам не набрел на палату Гвендолин, где толпились ее родственники и некоторые из Хранителей. Помню – стоял, молчал и не верил своим глазам.)

– Хорошо, – безликий ответ безразличным голосом. – А у тебя?

Я вздохнул в поисках нужного ответа, но ничего не придумал:

– Тоже в порядке… – повисла неловкая пауза. – Давно тебя здесь не видел, ты где-то была?

– Да, неделю жила у бабушки. Приехала позавчера, – она как-то странно поежилась и сжала на руке синяк. Только сейчас заметил, что форма синяка соответствовала отпечатку руки, как будто кто-то ее сильно схватил за запястье и пытался сломать – иначе, след не остался бы.

– Хочешь кофе? Я угощаю, – мне почему-то не хотелось отпускать Джоконду, которая своим потерянным видом поднимала жалость в моей душе – давно забытое чувство. Она молча кивнула, и уже через несколько минут мы уже сидели в кафе напротив университета, смотрели в окно на падающий снег и оживали от глотков кофе. Джулия расслабилась, словно что-то ее отпустило, и с легкой полуулыбкой пила свой капучино. Только в этот момент я заметил, что девушка все это время нервничала, а сейчас почувствовав себя в безопасности, черты ее лица смягчились, даже ее орлиный нос и тонкие губы не отталкивали своим не совершенством. Впервые в жизни Джулия мне казалось милой и симпатичной, хрупкой и ранимой. Она сделала попытку завести беседу.

– Ты весь в ссадинах. Что с рукой?

– Побывал в огне. В пожаре… А у тебя что с рукой?

Она одернула край кофты, попытавшись скрыть от взгляда синяк.

– Пустяки.

– Как твой отец? Нашел еще какой-нибудь раритет?

– Нет, – потом помолчав, словно взвешивала все «за» и «против», продолжила. – Отец хочет продать портрет Гейнсборо.

Я напрягся. Перед взором замелькали образы Гвендолин: на портрете, на суаре поющая со мной, убегающая в пожар, мертвая, подключенная к аппарату.

– И кому же?

– Не знаю. Какому-то учителю истории…

– С каких пор у нас учителя стали получать зарплаты, чтобы покупать антиквариат?

Джулия безразлично повела плечами.

– Мне все равно, кто он… Лишь бы купил!

Если честно, я не понял ее желания избавиться от знаменитого портрета. Но решил быть тактичным и не спрашивать. Мало ли какие отношения у нее с отцом? Ведь откуда-то синяк на ее руке появился.

– А можно мне посмотреть на портрет перед продажей? – она опять повела плечами, движение, которое можно было расшифровать «в чем проблема-то?». – А когда?

– Все равно. Хоть сейчас, – ее голос звучал глухо, будто это ответ на смертельный диагноз. Да что с ней такое?

– Хорошо. Сейчас, так сейчас, – ответил я, доставая телефон, чтобы вызвать такси, в то время как Джулия снова безразлично уставилась в окно.

День сегодня был безрадостный. А какие сейчас могут быть дни в январе, когда ветер и мороз усиливаются с каждым днем? С Темзы тянуло ледовитым, колючим, пронизывающим ветром. Улицы были серые и безликие, как и зимнее небо, постоянное затянутое облаками. В этом году часто шел снег, который пеплом сыпался с неба, либо старался льдинками попасть в глаза и сердце, чтобы навсегда отдать людей во власть Снежной Королевы.

Ты уже составил слово «вечность», Кай, поэтому сиди и мечтай о Герде с весной.

Мы стояли перед особняком баронов Скайлз – дом Джулии. Я уже был тут однажды, в прошлой жизни, сопровождаемый Хранителями Темпла. Тогда я впервые узнал, где моя Гвендолин и кем она стала. Дом был всё также прекрасен, как и в прошлый раз, олицетворяя всю красоту викторианского стиля. Только он сейчас напоминал Манор Хаус при моем возвращении: какой-то пугающий своей темнотой внутри, словно это дремлющий опасный зверь. Снег все так же плавно спускался с неба, обелив все дорожки, покаты крыш, клумбы и кусты. Как будто мир не знал ярких красок, сплошной монохром с синеватыми оттенками тени.

Подойдя к двери, я толкнул ее. Она легко поддалась, впуская нас. Я задержался у двери, пропуская хозяйку внутрь. Но Джулия мялась у порога, будто это был не ее дом.

– Знаешь, я не пойду. Снаружи подожду, – она махнула куда-то в сторонку. Проследив за движением, я увидел спрятанную в кустах скамейку с черной витиеватой спинкой, засыпанную снегом. Странное желание, если честно! Потому что на улице холодно и шел снег, плюс сидеть на мерзлой скамейке не особо приятно, нежели быть в доме. Видно нежелание входить внутрь имело особые причины для Джулии.

– Хорошо. А как мне попасть к портрету? Меня проводят?

– Нет, слуг нет сейчас. Многие в отпусках, да и мажордом уволился недавно… Портрет все там же, в галерее, ты найдешь, – она говорила и при этом отступала назад, словно ей не терпелось убежать или быть подальше от входной двери.

– А как же сигнализация?

– Она не работает, – Джулия уже была в футе от меня, продолжая пятиться, чтобы уйти к скамейке.

– Но… – начал было я в недоумении. Но видя, как хочет девушка скрыться, решил не продолжать. Странно всё это. Очень странно. Дорогой портрет стоит без сигнализации в пустом доме с открытой дверью – бери и уноси. И полное безразличие хозяйки к нему. Что это? Беспечность?

Я вошел вовнутрь. Обстановка была как и тогда, только без слуги у двери. В доме царил полумрак и тишина, прерываемая завыванием сквозняка. Ощущение нежилого дома не оставляло меня, что было весьма странно. Не теряя времени, я двинулся в сторону галереи, проходя по коридору с большими окнами до пола; заглянув в них, я увидел сидящую неподвижно Джулию на скамье в саду, с отрешенным видом разглядывающую свои руки.

Двери в комнату галереи были закрыты. Я плавно нажал на ручку, и дверь поддалась, показывая темноту комнаты, в которой были завешены все шторы. Впустив свет из коридора во мрак помещения, я нашарил на стене выключатель, и через секунду всё озарил электрический свет хрустальной люстры под потолком. В комнате был застоялый воздух, будто сюда давно никто не входил. Такое ощущение, словно в доме недавно кто-то умер: слишком тихо, слишком скорбно, слишком отсутствующе. Обстановка в комнате как-то поменялась, но как я не понимал – не хватало каких-то вещей. У дальней стены безмолвно стоял мольберт с картиной, накрытый плотной бордовой тканью. Портрет словно спал в ожидании, что его разбудят, как и его модель, лежащую в глубоком сне за несколько миль отсюда. Я медленно подошел к холсту. Чувство, воскресшее в душе, пробудило в моем сознании воспоминание: Бенедикт с невидящим взглядом, сидящий на коленях и прижимающий труп Гвендолин, раскачивается из стороны в сторону. Это настолько живо предстало перед глазами, что, казалось, я снова почувствовал этот удушающий запах гари.

Собрав всю волю и остатки душевного спокойствия, я медленно потянул ткань на портрете и она тихо, лаская холст, стекла на пол, показав взору Гвендолин в платье 18 века с шалью в руках. В душе я оплакивал нас кровавыми слезами. Не суждено троим быть счастливыми, обязательно кто-нибудь во всех уравнениях жизни оставался в одиночестве, со своим мертвецом на руках. Жизнь разорвала, растерзала нас, бросив калеками на выживание. Мы – уже простейший вид организма, не люди.

Осторожно коснувшись кончиком пальца изображения, почувствовал гладкость линий и виртуозность рельефного мазка мастера. А глаза у девушки синие-синие… Дано мне в них еще раз заглянуть? Чтобы вспомнить, чтобы не забывать, чтобы ожить снова.

– Здравствуйте, графиня Шарлотта Бенфорд, – прошептал я ей, глядя в лицо любимой. – Это всего лишь я.

В комнате действительно пахло гарью. И это уже не казалось воспоминанием или игрой разума. Оглядевшись по сторонам, я не увидел ни намека на дым, к тому же пожарная сигнализация молчала. Резкий звук напугал меня, заставив подскочить на месте – у меня в кармане орал мобильник, срывая криком Green Day всю таинственность с дома и комнаты. Я ухмыльнулся своему взвинченному нервному состоянию, доставая из кармана мобильник и, не глядя, нажимая на входящий сигнал.

– Алло?

В трубке стоял страшный треск. Что-то среднее между шипением рации, сильным дождем и каким-то грохотом. Сквозь все это прорывался женский голос, который было не разобрать.

– Алло! Вас не слышно! Алло? – я зажал ухо пальцем, сосредоточившись на женском голосе, чтобы разобрать хоть слово. – Алло! Я не слышу.

Но тут в трубке четко прошептали «прости», словно кто-то стоял возле меня.

И я уронил трубку на пол. Меня прошиб липкий холодный пот. Я чувствовал, как шевелятся волосы на затылке от ужаса.

Телефон возле моих ног черными буквами на ярком дисплее показывал абонента.

ГВЕНДОЛИН ШЕФЕРД

Из трубки все также доносился страшный треск, который теперь напоминал шум горящего Манор Хауса. Я стоял в нерешительности и в панике, не зная, что делать. Собрав остатки смелости, дрожащей рукой, потянулся к мобильнику, чтобы поднять. Но стоило поднести руку к телефону, как аппарат тут же замолк и погас, показывая теперь лишь черную стеклянную поверхность экрана. Что это было сейчас?

Я рассматривал мобильник в руке, словно впервые видел его. Как это возможно? Может, кто баловался? Но я слышал ее голос, как тогда на холме…

В эту самую секунду ощутил тяжелую напряженную тишину и некое движение за спиной, словно кто-то стоял сзади и прожигал своим взглядом мне затылок. Медленно, мысленно готовясь к бегству, в дичайшем ужасе обернулся и натолкнулся на пронзительный взгляд голубых глаз портрета. Гвендолин с картины смотрела на меня, как живая. Я почувствовал, как зашевелились волосы на голове, а тело покрылось мурашками. Меня охватил какой-то первобытный животный страх, потому что я не мог отвести взгляда от картины.

Я стал пятиться назад. Сделав пару шагов под хищным взором портрета, который словно внимательно следил за каждым малейшим действием, я резко развернулся и практически бегом направился к выходу.

Но стоило мне подбежать к двери, как она с ужасающим грохотом закрылась передо мной, что посыпалась штукатурка с потолка, будто кто-то с той стороны захлопнул ее с нечеловеческой силой. Ужас был уже не сдерживаемым, я терял остатки самообладания: мое сердце билось с бешеной скоростью, в ушах стоял звон, ноги онемели, как и тело, которое уже не слушалось меня. Один сплошной инстинкт выживания перед лицом неопознанного и невидимого врага. Как зверь, загнанный в ловушку, я уставился на дверь, спиной чувствуя и всей кожей, что сзади кто-то стоит. Осторожно, не поворачивая головы, косясь вправо, заглянул в зеркало, висящее на стене, чтобы наконец-то лицезреть своего демона.

Она стояла мертвецки бледная и смотрела на меня в отражении. Ее домашнее платье, как тогда было порвано и испачкано, а на груди разрасталось кровавое пятно. Это была секунда, даже меньше, когда наши взгляды встретились, потому что потом с оглушающим звоном, брызгами осколков, ранящими, как иглы, летящими мне в лицо, гладь зеркала взорвалась. Я еле успел отвернуться, защищая глаза, но чувствуя, как стеклянное крошево ранило, впиваясь и разрезая мою кожу. Не открывая глаз, действуя интуицией, я выбил плечом дверь и вылетел в коридор. Пару ударов сердца, и я уже несся к Джулии на скамейке, наблюдая, как она впитывала мою панику, менялась в лице и бежала навстречу. Мороз кусал свежие царапины, кровь теплыми струйками стекала со лба на правый глаз и мешала видеть, лиясь за шиворот.

Мы удирали, как оголтелые. Заворачивая с подъездной дорожки на главное шоссе, я кинул взгляд на дом: не знаю, показалось или нет, но в окне галереи я четко увидел мертвенно-бледную Гвендолин, смотрящую на убегающую от нее пару.

========== В этом доме нет ни души. Гвендолин ==========

Я знаю, что происходит. Вижу это сквозь пелену дыма.

Дом пуст. В нем ни души.

Лишь мы.

Лишь мы…

Призраки прошлого.

Убитые.

Потерянные.

Ничтожные.

За нами никто не придет.

Никто не отыщет.

Одни.

Мы в этом доме одни.

И все же нас тысяча.

Мертвые.

Безызвестные. Брошенные.

Кто мы?

Кто ты?

Не услышишь ответа.

Нас нет. У нас нет имен.

Лишь лица. Сплошные лица.

Гуляют по дому как ветер.

Они – ветер. Вы чувствуете его кожей.

Холодные.

Ждущие.

Уставшие.

Вот дверь. Она ведет на волю.

Но ни один не преступил порога.

Без воли человека

(есть иль…)

Нет деянья Бога?

Застряли. Мы тут застряли.

И пепел вокруг – забор наш.

Который не в силах мы перелезть.

Кто я?

Не помню.

Зеркало молчит, не видит меня, игнорирует.

Пройдусь мимо, а оно не дышит. Так же как я.

Вот, кто я.

Кто. Я.

Мертвец. Всего лишь мертвец.

Убитая.

Потерянная.

Ничтожная.

И тело мое спалило пожарище.

Дотла. До чертова дна.

Адова пропасть на сотню иль тысячу акров.

Вниз.

И пепел. Он сыпется сверху.

И нас застилает, как пух.

Коим земля для нас стала.

Я знаю, что происходит. Вижу это сквозь толщу пепла.

Дом пуст.

В нем давно ни души.

Лишь мы.

Лишь мы.

…

Я слышала крики. Крики перерастали в топот. И вот уже никого.

Лишь пустота заброшенного дома.

И обрывки воспоминаний.

Комнаты были пустыми.

Мебель все еще стояла на местах. На нее медленно оседала пыль, видимая под лучами восходящего солнца, просачивающаяся сквозь щели наспех задвинутых штор.

Зеркала не отражали ни единого силуэта, лишь комнату и пустые кресла, на которых все еще лежали раскрытая книга и чья-то шаль, уже давно не обнимавшая женские плечи.

В этом доме не было ни одного живого.

Лишь тени, витающие по стенам вместе с рассветами и закатами.

И я, что сидела в углу, обняв руками колени. Не помню, сколько времени я провела в таком положении. Сто лет. Двести. Триста. Все потеряло значение вместе со смертью.

Люди сновали туда-сюда.

Жизнь их начиналась с рождением.

Они убегали от цепких рук гувернанток. Учили алфавит. Взрослели. Женились и навсегда покидали отчий дом.

Они появлялись в монастыре маленькими и напуганными. Они учили Писание Бога. Становились послушными монахами.

Они рождались богатыми и ни в чем себе не отказывали. Взрослели, понимая, что мир будет у их ног.

Все было простым и таким сложным одновременно.

Жизнь проскальзывала мимо меня, не замечая.

Жизнь ничего более не требовала, оставляя на попечение мыслям.

И ужасу, что я проживала каждый день.

Люди рождались, взрослели и умирали.

Их гробы вносили в дом пустыми, а выносили закрытыми.

Пока я терялась все больше.

Сходила с ума.

Кто я?

Где я?

Я кричала, а никто не слышал. Захлопывала ставни, а они винили ветер. Кричала так, что разбивались стекла, а они молились Богу.

Их телефоны разрывались от звуков. Я просила найти меня. Просила простить меня.

Я не знала, где я.

Потерялась. Я совсем потерялась.

Вы видели призрака? Это я. Бледная, убитая, забытая.

Я проскальзывала мимо зеркал вместе с вами.

Я засыпала рядом с вами, когда вы выключали свет.

Переставляла вещи.

Открывала двери.

Выла в подвалах.

Я царапала стены поломанными ногтями и дышала вам в ухо.

Вы всегда чувствовали мое присутствие рядом, потому что я умела срастаться вместе с вами костями и духом. Мне нужно было чувствовать контроль, и я использовала ваше тело, заставляя делать вещи, которые вы бы никогда не сделали.

Мысли путались, но я не могла себя контролировать. Мне нужны были лишь секунды, чтобы сойти с ума и годы, чтобы вспомнить, кто я на самом деле.

Больше не хотела помнить.

Зачем мне были нужны бесполезные воспоминания?

Но однажды все изменилось. Словно по щелчку пальцев.

Я блуждала по дому, стараясь найти себе занятие, хотя в лучшие секунды своего времени я не могла сдвинуть с места даже пылинку. Она, словно смеясь надо мной, продолжала лежать на своем месте, пока я не выйду из себя, вбирая в себя весь гнев, что таится в больших домах.

Я находила это забавным.

Вот девушка. Длинные темные волосы, острый нос и тонкие губы. Она всегда пила чай у себя в комнате, не закрывала дверь ванной и так неосторожно выключала свет на ночь.

Она ненавидела ложь, но часто врала своему отцу.

Не терпела наглости, но часто переходила границы дозволенного.

Я ходила за ней попятам по всему дому.

Заставляла дышать запахом гари.

Забиваясь в угол, я заставляла переживать ее вместе со мной дикий ужас. Она слышала мой вой каждую ночь.

Она просыпалась от ужаса, а я хватала ее за руку, умоляя найти меня. Лишь раз мне это все-таки удалось.

Лишь раз, но я ухватилась за него.

Крики стали громче.