Текст книги "Плоды проклятого древа (СИ)"

Автор книги: Demonheart

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 76 страниц)

Интерлюдия 5.i Эмма

Голод.

До недавних пор Эмма не знала подлинного значения этого слова. В прежней жизни, до Губителя, она имела возможность в любой момент что-нибудь съесть, даже если не пользовалась ею. Сначала из-за соблюдаемой диеты, позднее – из страха выйти за порог комнаты.

Теперь голод стал ее вечным спутником. Не проходило и минуты, чтобы она не вернулась мыслями к еде. Она, как могла, гнала от себя эти бесплодные мысли, потому что еды не было. Нигде.

Левиафан своим водяным ударом рассек город надвое, и дом Барнсов оказался отрезан от цивилизации. Не спасало даже то, что район не особенно пострадал от волн. Первые дни они с матерью проедали запасы. Потом ее мать выменивала вещи на консервы. Потом она ушла и больше не вернулась.

Эмма осталась одна.

Она сидела в темной комнате, завернувшись в одеяло, и чтобы хоть как-то отвлечься от голодных болей, погружалась в воспоминания. Увы, вспомнить что-нибудь приятное ей никак не удавалось. Воспоминания двухлетней и более давности, связанные с Тейлор

и ее матерью, которая пекла великолепное печенье

, он вытравила из памяти уже давно. Думать о Софии она тоже не могла, потому что любые воспоминания о ней моментально перетекали на ее внезапное предательство.

Казалось, что несколько дней назад они как следует проучили это ботанку Эберт

а после школы пошли в торговый центр, пообедали на фудкорте

, и все было прекрасно. Она просто взяла и исчезла из ее жизни. Перевелась в другую школу, не отвечала на письма и СМС, сбрасывала звонки. В тот единственный раз, когда София все же ответила ей, то просто сказала найти парня и перестать ее донимать. Как-то Эмма заметила ее на улице с каким-то рыжим парнем, вполне довольную жизнью.

Тогда она и поняла, что София просто сдалась. Все ее слова о том, что она хищник, оказались пустыми словами, она с радостью променяла свою свободу и силу на дурацкую романтику. Эмма решила, что уж она-то никогда не опустится до подобного. Она знала, что была сильной, она выжила. А эта сучка Эберет поплатится за все.

Так продолжалось до тех пор, пока суперзлодеи не начали войну на улицах. Они всей семьей отправились в выходной день в торговый центр. Именно в тот день, когда Бакуда взорвала там одну из своих бомб. Отца и старшую сестру Эммы, вместе с еще десятком людей, затянула в себя черная сфера, а потом исчезла без следа.

Эмма была в ужасе, она в деталях запомнила как под действием неведомых сил тела ее родных ломаются и сплющиваются.

брызги мяса

Но все еще утешала себя тем, что пережила и это. Новый удар настиг ее всего через несколько дней. По телевизору выступил отец Тейлор, и со слезами просил дочь бросить суперзлодейство и сдаться.

Тогда Эмма и сломалась. Она бросила школу, заперлась в комнате, заклеила все щели, какие смогла найти, и все равно вздрагивала в ужасе при любом звуке, напоминающем жужжание. Ночами она не спала, стискивала вспотевшими руками клюшку для гольфа и баллончик спрея от насекомых. Она знала, что Тейлор… нет, <i><b>Скиттер</b></i> рано или поздно придет за ней.

Скиттер не пришла. Зато пришел Левиафан.

Голод терзал ее непрерывно, время от времени чуть-чуть притухая, но только для того, чтобы впиться с новой силой. Последние несколько дней Эмма поддерживала себя початой пачкой риса. Сырого, разумеется. Даже умей она готовить, кухонная плита без электричества работать не желала. У нее была большая бутыль с пресной водой, но и та вчера показала дно.

Эмма сама не поняла, в какой момент голод пересилил страх. Возможно потому, что способность здраво рассуждать покинула ее намного раньше. Стиснув в руке баллончик с аэрозолем, она с трудом отворила дверь и поплелась по коридору к лестнице. Ноги то и дело подкашивались, кружилась голова, Эмме приходилось держаться за стену, чтобы сохранять равновесие – настолько она была истощена.

На первом этаже дома было также темно и пусто, как и на втором. Эмма прислушалась, но насекомых пока слышно не было. Те остатки рассудка, что еще не покинули ее, подсказывали, что вряд ли Скиттер специально караулит ее у входа, но глубинный, животный страх заставлял ее двигаться медленно, с неимоверным напряжением.

У двери Эмма застряла почти на минуту. Ей нужно было собраться с духом, чтобы переступить грань между безопасным домом и пугающим внешним миром. Очередной болезненный спазм в животе придал ей достаточный импульс, чтобы собраться с духом и толкнуть дверь.

если выйти наружу, там найдется какая-нибудь еда

Снаружи оказалось почти также темно, как внутри. Эмма не вела счет времени, но похоже сейчас был поздний вечер. Это было неприятно, но не так плохо, как множество вьющихся в воздухе насекомых. Эмма судорожно вскинула баллончик и выпустила по ним длинную струю спрея. Это не сильно помогло, некоторые мухи разлетелись в стороны, но их место быстро заняли другие. И на Эмму они не обращали никакого внимания.

Подгоняемая голодом, она сделала несколько шагов по дорожке. Потом осмелела, прибавила шагу, и чуть не упала от приступа головокружения. Ей пришлось схватиться за калитку, чтобы устоять на ногах.

Улица вокруг была вымершей, пустынной. В домах не горел свет, автомобили не ездили по полузатопленной дороге – видимо, все соседи уже давно убрались подальше. Где-то вдалеке сверкали вспышки и раздавался грохот. Там явно шла битва кейпов, и Эмма инстинктивно съежилась, пригнулась, будто ее могли сейчас заметить.

в домах могло что-то остаться

Напрягая остатки сил, она добралась до соседнего дома и подергала дверную ручку. Заперто, как и следовало ожидать. Может, выбить окно? Эмма огляделась вокруг но не нашла ничего, чем можно разбить стекло.

Ее охватило отчаяние. Она не чувствовала в себе сил, чтобы продолжать поиски, попробовать другой способ проникнуть в дом или попытать удачу дальше по улице. В ее мозг, изувеченный многими неделями жизни взаперти в состоянии непрерывного страха, пробилось понимание, что она скоро умрет. Просто свалится без сил и больше не сможет сдвинуться с места. Поэтому когда вдалеке послышались голоса, Эмма несказанно обрадовалась. Она собрала остатки сил и поплелась на звук.

Свою ошибку она осознала, когда уже было слишком поздно. В темноте она далеко не сразу разглядела лица людей – те же самые, что долго являлись ей в кошмарах. Раскосые, почти не выглядящие человеческими омерзительные образы азиатских дикарей выжгло в ее памяти намертво. Она смогла забыться, отвлекала себя ежедневной рутиной и самоубеждением, а теперь ее худший кошмар словно вернулся из прошлого во плоти.

Из пересохшего горла не вырвалось даже крика. Она повернулась, попыталась убежать, но ее тело, и в лучшие времена не отличавшееся силой, просто отказалось повиноваться. Под гоготание азиатов Эмма упала за землю. Попыталась подняться, но кто-то толкнул ее ногой и она упала снова.

Мерзкие звуки чуждого языка вкручивались в уши будто сверла. Крепкие руки подхватили ее, удерживая на весу. Даже в темноте Эмма видела, как на мордах, которые язык не поворачивался назвать лицами, расплывались похотливые ухмылки. Она ощущала, как ее ощупывают, трогают везде, но ничего не могла с этим поделать, ни вырваться, ни позвать на помощь. Осознание того, что сейчас с ней сделают, слабость и истощение, ужас – все смешалось в один вихрь безумия. И когда один из азиатов достал нож, это стало последней каплей.

Лезвие рассекло ее платье от воротника до подола.

…два исполинских существа продолжают спиральный танец меж звезд…

Вокруг столько еды.

Эта мысль оказалась настолько очевидной, что Эмма даже удивилась, как она не подумала об этом раньше. И руки, прижимающие ее к земле, и навалившееся сверху тело – все это было пищей. Ей даже не нужно было ее есть. Она могла поглотить ее также легко, как вдохнуть – всей поверхностью своего тела. И она сделала вдох.

Ночь наполнили истошные вопли.

Эмма приподнялась и огляделась. Двое азиатов катались по земле с кровоточащими культями вместо рук. Еще от одного, который насиловал ее первым по праву главаря, остались только голени и частично руки. Все остальное Эмма впитала в себя, и она могла поклясться, что никогда в жизни не чувствовала себя настолько сильной и здоровой. Она поднялась на ноги и поразилась тому, насколько легко ей двигаться.

В вопящих у ее ног желторожих чертях она не видела людей. Только пищу.

Следуя внезапно проснувшемуся инстинкту, она шагнула к одному, схватила его за горло и подняла без малейшего усилия, будто он весил не больше чем коробка с хлопьями.

Вдох.

Тело азиата распалось в кровавый туман, который немедленно впитался в ее кожу, и Эмма ощутила новый приток сил. Она чувствовала себя так, будто может поднять одной рукой машину, пробежать марафон и не запыхаться. Чего она совершенно не чувствовала – так это голода. Плоть тех, кто на нее напал, насытила ее так, как не смогла бы насытить никакая обычная еда.

Не мешкая более ни секунды, Эмма поглотила второго раненного азиата. Ее лицо перекосило от оскала. Она выжила. Она действительно стала хищником.

И больше ей никогда не придется голодать.

6.1 Коррозия

30 мая 2011

Эвакуационные автобусы отправлялись с юго-восточной части города, как практически не пострадавшей от Левиафана. Толпившиеся там люди еще недавно были если не сливками общества, то твердым средним классом. Увы, немногочисленным в Броктон Бей. Теперь многие из них лишились жилья, лишились работы. Только какие-никакие сбережения на банковских счетах позволяли им сесть на автобусы и попытаться начать жизнь заново. Слишком многие не имели даже такой возможности.

– Конрад, ты уверен, что хочешь остаться? – я уловил в голосе отца надежду. Или что-то на нее похожее.

Зная Конрада, я мог представить его реакцию. Легкая грусть. Чувство теплоты. Нерастраченные чувства, которые подавлялись в течение многих лет, на миг прорвались бы через бесстрастную маску слабой улыбкой. Но только на миг.

– Остались кое-какие незавершенные дела. Нужно раздать долги, закрыть повисшие вопросы, – я позволил себе тень улыбки, неотличимую от настоящей.

– Ну какие такие вопросы? – устало спросила мать. Она заметно сдала, ведь ко всем общим бедам она находилась под следствием по делу «Медхолл». Она задержалась в Броктон Бей почти на три недели именно потому, что много времени ушло на получение разрешения на переезд с обязательным уведомлением ФБР. – Здесь же от города считай ничего не осталось. Одни руины да мародеры.

– И суперзлодеи.

– И суперзлодеи, – она помрачнела. – Ты снова собираешься ввязаться во что-то опасное?

– Я не боюсь местную шелупонь. Точнее, я не боюсь никого и ничего.

– Ты уже забыл, как загремел в реанимацию?

– С тех пор многое изменилось. Левиафан ничего не смог мне сделать, а он очень старался, поверь.

Она вздохнула и обняла меня. Следуя модели поведения Конрада, я ответил на объятия. Взглянув на ситуацию со стороны, я поражался тому, насколько легко он простил своих родителей за загубленное детство и доведение до триггера. Насколько же должен был жаждать любви человек, если эта жажда преодолела даже его собственную силу, дарующую самодостаточность?

– Я просто буду надеяться, что ты знаешь, что делаешь.

– Я знаю, что делаю. Это не займет много времени. День-два. Максимум три. Потом я вас догоню.

– СКП не будет против?

– Даже если и будут… кого это волнует? В этом и преимущество быть потенциальной угрозой S-класса. Многое сходит с рук.

Она покачала головой, но ничего не ответила. С Конрадом она уже давно даже не пыталась спорить, и это отношение перешло на меня. В моей памяти сохранилось высказывание, что взрослым ты становишься в тот момент, когда тебя начинают уважать собственные родители. Будучи неполных трех недель от роду, я находил это почти забавным.

Оба родителя скрылись в автобусе, и вскоре он тронулся, увозя их из этого проклятого места. Сверившись с моделью Конрада, я почувствовал удовлетворение и облегчение. Вопреки всему, мое собственное мышление недалеко ушло от его.

Надвинув на голову капюшон куртки, я пошел обратно в офис СКП. Эта часть города была безопасна, даже одинокий безоружный человек мог пересечь ее и быть уверенным, что дойдет до места назначения в одном куске и без лишних дыр в теле.

Я шел не торопясь. Спешить мне было некуда. На улицах почти не было людей, патрули Национальной гвардии меня не останавливали. Полагаю, они получили соответствующие ориентировки. «Не оказывать сопротивления». «Не вступать в противостояние». «Немедленно отступать». Тьфу. Это именно та причина, по которой наш мир был на грани разрушения. Даже без учета Губителей.

Когда я начинал вникать в суть выстроенной системы противодействия параугрозам, меня не покидало ощущение, что СКП и Протекторат изначально созданы такими, чтобы быть предельно неэффективными. Или же критерием эффективности является не противодействие параугрозам, а их культивация.

Бред, конечно, но другого объяснения я подобрать не мог.

«Я».

Насколько же короткое, и емкое слово. Тот, кто вздумал объять все бытие человека единственным звуком, наверное, был самым дерзким человеком за всю историю нашего вида. И именно из-за своей глубины и многозначности «я» очень сложно дать определение.

Когда я вывалился из «телепортационной» камеры, когда мои ноги впервые принялись вес тела, а легкие втянули воздух, то не отделял себя от прежней инкарнации. Для меня все словно произошло в единый миг. Вот Левиафан обрушивает на меня свою истинную мощь, сверхзвуковой поток уносит меня прочь. А вот я падаю на пол, совершенно голый, невредимый, и с трудом пытающийся научиться дышать.

Я был уверен, что сработала аварийная эвакуационная система. И только через несколько секунд, оглядев ее, я осознал ошибку. Эта штука не имела ничего общего с телепортацией. Она просто воссоздавала квантовую копию отсканированного объекта.

Я отверг эту мысль с ужасом. Бросившись в карманное измерение, я активировал встроенный в «Сирин» аварийный телепорт. Без всяких подводных камней, это устройство просто переместило внешнюю облочку доспехов в мастерскую. Броня была серьезно повреждена, Адаптивный Волновой Подавитель почти выведен из строя, но герметичность сохранялась. Но мое сквозное зрение показало, что внутри находится значительная масса чего-то органического. Не тело, это я понял по распределению кальция в объеме.

С помощью инструментов я вскрыл доспехи, и меня бы стошнило, будь в моем желудке хоть грамм пищи. На пол полилась однородная, густая темно-красная жидкость с запахом крови.

Тогда-то я и понял. Левиафан бил наверняка. Он понимал, что одной лишь грубой силой не сможет пробить защиту «Сирина». И впервые с момента своего появления проигнорировал эффект Мантона. Обратил против меня… нет, против Конрада каждую каплю воды в его теле. Размолол его в ту самую жижу, что растекалась вокруг.

Часть меня яростно протестовала против подобного вердикта. Это было неправильно, потому что неправильно, ведь в тот момент я не ощущал в себе никаких изменений. Потрясение сильно повлияло на мою способность принимать рациональные решения, потому что я не придумал ничего лучше, как вылить из «Сирина» все останки, надеть его самому и отправиться к единственному человеку, который бы согласился со мной разговаривать, к Панацее. Которая, по счастливому совпадению, могла просканировать организм до последней клетки и выдать точный вердикт.

Я ожидаемо разыскал ее в госпитале, заставил ее коснуться себя, и задал единственный вопрос:

– Кто я?

Она ничего не ответила вслух, но ее взгляд говорил лучше всяких слов. Я пытался переварить случившееся, как-то уместить это в своем разуме, но Панацея попросила меня вышвырнуть Неформалов. У нее были причины их ненавидеть. Я же взглянул на Неформалов и почувствовал, что хотя и ощущаю ненависть, но она не принадлежит мне.

Я не прикончил их на месте, не покалечил. Просто выволок наружу и там бросил, чтобы выполнить просьбу Панацеи. Даже не стал настаивать на своих обвинениях в адрес Скиттер. Мне было все равно, в тот момент они занимали мой ум не больше, чем облепившая «Сирин» грязь. Масштаб разрушений я успел оценить по дороге в госпиталь, так что сразу направился к убежищу, в котором должны были находится родители Конрада.

Я вскрыл двери, остановил затопление, выпустил людей из ловушки. И понял, что не могу узнать родителей. Я помнил, что они были в толпе, но в упор не мог вспомнить их лиц. Мне пришлось задействовать сквозное зрение, чтобы вычленить из сотен людей тех двоих, что не испытывали ужаса передо мной.

Два дня я провел с ними. Пытался заглушить шок технарением, но не особо успешно. Чем больше я разговаривал с отцом и матерью, тем больше всплывало пробелов в моей памяти. Я помнил, что ходил в школу, но не мог вспомнить ни учителей, ни одноклассников. Помнил, что раньше мне нравились компьютерные игры, но не помнил ни одного названия. Более поздние воспоминания и вовсе терялись в тумане. Единственным ярким пятном была лишь Симург, поющая для меня песню, которая теперь следовала за мной неотступно. Тихо-тихо, на самом краю сознания. Но непрерывно.

Оскорбление, которое мне бросил какой-то азиат, послужило лишь поводом для ухода. Такая мелочь не могла меня задеть. Просто я осознал, что мне не место среди этих людей. Конрад мог бы сжиться с ними, найти себе роль по силе и способностям. Я не понимал до конца свою суть, но осознавал, что являюсь чем-то заметно меньшим, нежели оригинал.

Я все еще мог чувствовать. Горечь неудачи после того, как столь многое было поставлено на карту. Персональная вина за многотысячные жертвы, ведь без применения «Яркой девочки» Левиафан бы не ответил настолько сокрушительно. Печаль и одиночество после потери по собственной вине друзей. Это, безусловно, угнетало и терзало, но ощущалось также отстраненно, как неприязнь к старым врагам.

Настоящую боль причиняло щемящее чувство внутренней пустоты. Утраты чего-то не поддающегося описанию, но крайне важного. Чего-то, чем обладал Конрад и чего был лишен я.

Путь до штаб-квартиры СКП занял около часа. Здесь уже было гораздо более людно, в основном за счет военных и спасателей, но опять же, меня не останавливали, не проверяли, и вообще старательно держали дистанцию.

Я прошел через двери мимо охраны и сразу направился к лифту. Работа в штаб-квартире кипела, но меня это не касалось. Если подумать, зря я вообще сюда пришел. Среди героев я тоже был чужим, но податься в разрушенном городе было особо некуда, а в штаб-квартире, пусть даже в камере заключения, было электричество, чистая вода и канализация. Надо было не покупаться на сиюминутные удобства, а сразу обустраивать нормальное логово.

Наконец, я добрался до своего временного обиталища и запер за собой дверь. Несколько секунд я просто стоял, прислонившись лбом к холодному металлу. Потом отлип от стены и поплелся в мастерскую.

Словно насмехаясь над всеми провалами оригинала, сила отзывалась легко, охотно и мощно. Многие вещи, над которыми Конрад бесплодно бился неделями, для меня стали чем-то самоочевидным и элементарным. Перешедшая ко мне по наследству сила словно мурчала от довольства, напитавшаяся схваткой с Левиафаном как сытным обедом. Давала послабления, расширяла границы и снимала ограничения.

Проваляться в апатии и прострации я смог чуть больше недели. Когда ты Технарь, то пытаться не технарить – это все равно, что пытаться не дышать. Или не срать. Постепенно, неохотно, я начал восстанавливать «Сирин», реализовывать отложенные идеи. Без цели, потому что прежние цели потеряли смысл вместе со смертью Конрада, а новые в четырех стенах найти сложно.

Просто физиологическая потребность.

Я осмотрел «Сирин». Функционально он мало изменился, текущий проект требовал модификаций в иной области. Внешние преображения были куда значительнее. Раньше «Сирин» имел серебристо-белую броню, в обводах которой сочетались функциональность и изящество. Оглянувшись на пройденный путь, я мог уверенно сказать, что это было проявлением особого таланта. Все Технари могли собрать нечто безусловно крутое, имей под рукой в достатке ресурсы и инструменты. Но лишь единицы умели творить красивые вещи. Конрад умел. Результат моей работы… это сложно описать.

Новая броня была чернее сажи. А ведь я всего лишь немного изменил состав и режим кристаллизации расплава. Отдельные элементы все еще имели плавные, эстетически правильные линии, но когда я собрал доспехи воедино, то стало немного неуютно. Прежний «Сирин» был отлитой в металле торжественной симфонией. Новый походил на обретший плоть безумный вопль.

Не то, чтобы я придавал этому какое-то особое значение. Обновленная броня могла показаться отталкивающей, но я чувствовал, что мы подходим друг другу как два кусочка паззла. И вот это было по-настоящему важно.

По моей команде на главном терминале появилась схема текущего проекта, а точнее, его первой стадии. На экране вращалась трехмерная схема моей правой руки, пронизанная изнутри энергетическими линиями, трансдименциальными якорями и нейронными разъемами.

Конрад подсознательно боялся этих модификаций, боялся вырезать из себя куски и заменять их механизмами. Мое тело было всего лишь изделием, которое при желании можно легко повторить. Самомодификация казалась мне естественной.

Не найдя ошибок в схеме, я переключил внимание на ключевой элемент проекта – на «Лотос». Как оказалось, после минимальной доводки реанимационный комплекс легко перепрофилировался в хирургический. Достаточно было подготовить нужные узлы и задать программу. Вывернув наизнанку внутренности программного кода, я принялся за дело.

3 июня 2011

Завершение проекта, а точнее, его первого этапа, потребовало четверо суток, не считая времени на сон. Даже под воздействием биоактивных излучателей «Лотоса» глубокие хирургические разрезы заживали не мгновенно, а ведь требовалась еще и калибровка. Плюс требовалось подготовить немного вспомогательного снаряжения. Но, насколько я мог судить, получилось неплохо. О следах вмешательства напоминали только тонкие линии шрамов на выступающие из-под кожи металлические контакты. Потом процесс пройдет быстрее.

За окном солнце клонилось к закату. Время суток не играло для меня роли, но ночью действовать будет удобнее. Хотя бы потому, что солнце не печет.

Я побросал в самодельную сумку набор инструментов и несколько комплектов заранее подготовленных деталей, в карманы и в браслет с небольшим пространственным хранилищем рассовал дополнительное оружие и кое-какие препараты. Я не горел желанием им пользоваться, это плохо сочеталось с целью вылазки, но понимал, что избежать конфликтов вряд ли удастся.

Не знаю, что из этого всего получится. Но может быть, мне удастся найти то, что у меня отнял Левиафан.

Спустившись на лифте в вестибюль, я сразу пошел к выходу, но резкий оклик заставил меня затормозить и обернуться.

– Эй, Кёлер! – ко мне подошел директор Тагг. – Куда собрался на ночь глядя?

– Искать смысл жизни, – честно ответил я.

– О, шутишь. Оклемался наконец-то. Пошли ко мне, дело есть.

– Я уже больше месяца как не Страж, директор. У вас нет полномочий приказывать мне. Как и нет рычагов давления.

Тагг развел руками.

– Я что-то сказал про приказы? Мне просто сейчас нужен кто-нибудь с большой пушкой, кому можно доверять, – он прищурился. – Тебе ведь можно доверять?

– Я бы не стал.

Потому песня Симург так и звенит на самой грани слышимости.

– Вот, честно признаешься – значит, доверять можно! Пошли.

Я немного подумал и отправился следом за Таггом обратно в лифт. Спешить, как я уже сказал, мне было некуда. Когда двери открылись на нужном этаже, директор быстро прошмыгнул к свой кабинет, запер за мной дверь и сделал кое-что, меня озадачившее – закрыл все жалюзи, включил вентилятор у окна, а потом подставил стул и выдернул из висящей в углу камеры наблюдения провод.

– Я думал, вы уже приняли меры против Сплетницы.

– Это не против нее, – Тагг тяжело опустился в кресло и устало выдохнул. – Слушай, Кёлер, я не стану ходить вокруг да около. Творится какое-то серьезное дерьмо, и я не знаю, как к нему подступиться.

– Поясните.

– Еще несколько недель назад я инициировал несколько расследование. Тряхнул старыми связями. Проверяли каналы поставки снаряжения, серийные номера автомобильных запчастей, движения по счетам. После атаки Губителя оно продолжилось, хотя и не в таком темпе. Понимаешь, формально мы не на военном положении, и не можем ограничивать передвижения по городу, но только идиот полезет туда, куда сейчас не дотягивается Протекторат. И такие идиоты находятся, и не просто находятся, а возвращаются живыми и невредимыми.

Директор грохнул на стол набитую бумагами папку. Довольно толстую.

– Целая куча фирм с неустановленными бенефициарами. До хрена всего, от строительства до оптовой торговли продовольственными и хозяйственными товарами. И все они не стесняются действовать не только в нашем охвате, но и на севере.

– В Заливе не лучший инвестиционный климат и немного платежеспособных клиентов. Прикрытие кого-то из суперзлодеев?

– А именно Выверта.

– Сплетницы.

Тагг помотал головой и открыл папку.

– Нет-нет, тут промах. Вот, например, «Fortress Construction». Основана восемь лет назад, Сплетница тогда еще в младшуюшколу ходила. Я к чему веду. Когда я начал подбираться к этому сукиному сыну, мне пришел приказ сворачивать лавочку. С самого верха, от шеф-директора. Дескать, я занимаюсь не своим делом.

– И?

– Все данные по расследованию приказали уничтожить. Просто напоминаю, эту папку ты не видел, и этого разговора не было. Что-то тут дерьмое творится, еще дерьмовее чем обычно.

Тагг вскочил с кресла принялся расхаживать по кабинету.

– Оружейник выбыл, и неизвестно, сможет ли когда-нибудь вернуться в строй. У меня под командованием сорок оперативников, пять героев и семь Стражей. Ни одного нормального солдата или агента. Вдобавок, они все связаны правилами и законами. Тебя не сдерживает ничего. И ты говорил, что умеешь работать тихо.

Я уже понял, что к чему Тагг пытается меня склонить. Если подумать, это занятие было не хуже любого другого. Но как на моем месте поступил бы Конрад?

– Какой мне интерес?

– Что значит, «какой интерес»? – похоже, Тагга мой вопрос удивил всерьез. – Послужить своей стране, поймать опасного злодея – разве этого мало?

Эти слова не имели для меня смысла, но я сделал вид, будто раздумываю над ними. Директор меж тем продолжал разглагольствовать.

– Мы солдаты на этой войне, Кёлер. На войне между порядком и хаосом, добром и злом, светом и тьмой – называй как хочешь. Мы бьемся за правое дело, и мы правы до тех пор, пока не прекращаем борьбу. Потому что когда мы остановимся, то хаос уничтожит все, что нам дорого.

Какие-то из слов директора вызвали реакцию. Я не был уверен, какие именно, но мое сердце участило пульс. Противостояние хаосу? Имеет ли оно смысл, если Губители все равно концептуально непобедимы? Или же я что-то упускаю, и мне следует изменить подход?

Интересно.

Заслуживает проверки. Исследования. Эксперимента.

– Посмотрю, что смогу сделать, – я взял папку и затолкал к себе в сумку.

Тагг довольно хмыкнул.

– Так и знал, что не подведешь. Если что понадобится, только скажи.

– Я помогаю вам не за подачки, – я взялся за дверную ручку. – Вам нечего мне предложить.

– Так уж и нечего? Чтоб ты знал, у меня есть пара друзей в ФБР. А твоя мать прямо сейчас является одним из ответчиков по делу «Медхолл». И ее имя могло бы взять и исчезнуть из материалов. Неплохо, а?

Я остановился и быстро обдумал предложение. Потом сличил выводы с личностной моделью Конрада и ответил:

– Давайте сформулируем иначе. Насколько я буду зол, если государственная машина действительно причинит вред моим родителям, и что потом останется от Северной Америки?

– А, так хочешь поговорить по-плохому? – в голосе Тагга послышался лед.

– Приходится. Когда пытаешься по-хорошему, все это воспринимают как слабость.

Силой восприятия я уловил, что его рука сдвинулась вправо – к ящику стола, в котором лежал табельный пистолет. Не угроза, просто рефлекторное действие. Чтобы выстрелить из поставленного на предохранитель пистолета с не досланным патроном, нужно примерно полторы секунды. Я бы успел быстрее.

Когда я вышел на улицу, сумерки уже заметно сгустились. Часы показывали половину десятого, но казалось, что час был куда более поздний из-за окутывающей город темноты. Редкие окна светились только в юго-западной трети, а за Рвом начиналась мертвая зона, лишенная любых коммуникаций. Их даже не пытались восстанавливать. Не с кишащими среди руин суперзлодеями.

Дорога была неблизкой, к тому времени, когда я добрался до нужных районов, уже стемнело. Улицы все чаще оказывались либо затоплены до непроходимости, либо перегорожены грудами обломков, мусора и разбитых автомобилей. Некоторые завалы выглядели рукотворными. Баррикады, отделяющие зоны влияния. Темнота, надо сказать, мне не мешала совершенно. Как после битвы с Губителем улучшилась моя технарская сила, так и вторичное чувство вещества существенно обострилось, а его радиус вырос. Я и раньше мог использовать ее, чтобы ориентироваться при нулевой видимости, но сейчас оно почти полностью могла заменить зрение.

Первое подходящее место нашлось на окраине Доков. Немного осмотревшись я даже узнал местность. Когда-то давно, на заре своей кейповской карьеры, Конрад ходил тут по квартирам, предлагая бесплатно излечиться. Даже в лучшие времена это место благополучием не отличалось, сейчас же оно казалось вымершим. Но только казалось, я ощущал присутствие почти полусотни людей в окрестных домах. Большинство спали, но несколько несли дозор с импровизированным оружием и готовились поднять тревогу.

Самоорганизация. Небольшая коммуна из соседей, собравшаяся для большей безопасности. Роли распределены согласно принципам, доказавшим эффективность за миллионы лет эволюции. И ни одного парачеловека.

Я остановился посреди улицы. Здесь было небольшое возвышение, так что вода уже ушла, но мусора все равно было навалено по уши. Самоорганизации хватило для совместной обороны, но не на уборку.

– Эй, чего надо? – окликнул меня один. Даже с полусотни метров я отчетливо ощущал его страх в виде адреналина и выступившего пота.

– Вода пресная есть? Электричество? – спросил я вместо ответа.

– Просто дохуя! Хоть залейся! Ты там вмазанный что ли?!

– Бочку притащи какую-нибудь. Или ведро побольше. Будет вода.

– Нету бочек, олень!

– Ну бачок от унитаза тащи! Я что, все за тебя сам должен делать, кожаный мешок?

Сообразив, что до местных доходит как до жирафа, я не стал дожидаться реакции и зашел в ближайший подъезд и выдрал из стены первую подвернувшуюся розетку с проводом. Вышел с ней обратно на улицу, разыскал среди мусорных куч несколько подходящих кусков металла и достал из сумки портативный автоген и фильтр.