Текст книги "Таня Гроттер и кольца Четырёх Стихий (СИ)"
Автор книги: Becky Kill
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 33 страниц)
Так ведьмы добрались до Жилого Этажа. Но, вопреки Таниному ожиданию, Наташа повела её не в отведённую ей комнату, а в общую гостиную.
Гостиная оказалась подозрительно безлюдна, несмотря на то, что было только десять часов вечера – самое оживлённое время суток для Тибидохцев. Кто-то в это время, устроившись на диванчике возле русской печки, увлечённо обсуждал с друзьями планы на выходные; кто-то отчаянно пытался вызубрить нежитеведение и снятие сглаза, засев в дальнем углу и отгородившись от мира баррикадами из книг и конспектов; кто-то планировал ночной побег на Лысую Гору, причём орал об этом так громко, что слышали его абсолютно все обитатели Жилого Этажа, включая и дежуривших по школе преподавателей; а кто-то просто сидел на лавке возле входа и изредка исподтишка метал искры в смертельно надоевших однокурсников. Но сейчас в комнате не было никого, кроме некромагини и дочери Леопольда Гроттера. «М-да уж… – мрачно отметила про себя Таня, оглядываясь по сторонам. – Атмосфера теперь тут явно не душевная».
Её замечание попало в точку. Учитывая последние события, гостиная была окутана гнетущим мертвенным полумраком, а огонь в русской печке еле тлел, периодически выкидывая из-за металлических створок облака сажи и синие искры. Вдобавок ко всему, тепла в общей гостиной было не больше, чем во всём остальном замке. Однако нынешняя обстановка явно не смущала Ростову. Усевшись на ближайший к потухающему огню диван, она, как и до этого на подоконнике, подтянула к себе колени и опустила на них подбородок. Тане, чувствовавшей себя несколько неуютно, подумалось, что чтобы впечатлить эту странную чужачку, потребуется нечто гораздо большее, чем отсутствие нормального освещения и чадящая печка.
Пробравшись между расставленными в универсальном стиле творческого беспорядка предметов мебели, внучка Феофила уселась на другой конец дивана, занятого некромагиней. Ростова даже не шевельнулась, застыв во всё той же позе. Синеватые отблески огня, догорающего в русской печке, тонули и бесследно растворялись в кромешной тьме её глаз. Это зрелище завораживало, и Тане пришлось хорошо поднапрячь свою многострадальную силу воли, чтоб оторвать взгляд от глаз Ростовой и перевести его на более нейтральный предмет обстановки, именуемый книжным шкафом в противоположном углу комнаты. Когда некромагиня заговорила, голос её звучал, как показалось Тане, ещё более безжизненно.
– Только не надо думать, что я хочу развенчать, унизить, облить грязью в твоих глазах Бейбарсова – это далеко не в моих интересах. Ну, не на самом деле. Слишком мелко, а я предпочитаю совсем другие масштабы. Просто давай будем за справедливость: если уж он знает о тебе всё, то и тебе не помешает узнать о нём не только ту романтическую лапшу, которой он, я думаю, уже успел достаточно приукрасить твои уши, – Наташа саркастически усмехнулась.
– Какую именно романтическую лапшу? Не помню, чтоб Глеб занимался чем-то подобным… в последнее время, – цокнув языком, попыталась вступиться за Бейбарсова Гроттер, но Ростова лишь насмешливо подняла тонкую бровь, взглянув на Таню.
– Ой, неужели? А что ты скажешь, например, о той трогательной истории о том, как он героически и совершенно бескорыстно спас бедную лопухоидную девушку от жестоких одноклассников? Алёна её звали, да? Что, скажешь, не рассказывал? Ну, просто так, между прочим.
Таня задумчиво закусила щёку. Она почему-то почувствовала себя уязвлённой, ведь Бейбарсов действительно ей это рассказывал. И именно «просто между прочим». Но вряд ли бы он стал инсценировать весь эпизод с выпавшей из кармана фотографией только для того, чтоб поднять свой рейтинг в её, Таниных, глазах. «Да нет! – мысленно отмахнулась Таня. – Это несколько не его методы… Но действительно ли не его?» – озадачилась дочь Леопольда. Поглощённая вновь нахлынувшими на неё сомнениями, Таня не обратила внимание на одну скромно топчущуюся в уголке её сознания мысль: «А откуда Ростовой вообще известно об Алёне?».
Тем временем Наташа, всё так же не смотря на Гроттер, продолжала своим странным, безжизненным голосом:
– Думаю, начать тут нужно с меня. А была я, – Ростова подавила какой-то судорожный горький вздох, – первой ученицей у нашей старухи. Хозяйка понятия не имела, как обращаться с детьми, да её это и не волновало. Она начала тренировать меня на следующий же день после того, как мои ноги коснулись сырого, усыпанного костями пола землянки. На второй неделе после моего прибытия она заперла меня в пещере наедине с парой вурдалаков. Мне было шесть.
Наташа сидела недвижимо, подобно каменной статуе. Её чёрные глаза были широко распахнуты. Таня понимала, что сейчас некромагиня не видела ни общей гостиной, ни её, Гроттер, которая с сочувствием смотрела на неё – сейчас Наташа снова была той обезумевшей от страха шестилетней девочкой, запертой в собственном ночном кошмаре. Голос её доносился словно издалека.
– Я ещё мало что знала о мире, в который попала, и абсолютно ничего не умела. Страх, что я испытала тогда, я не испытывала в жизни ни до этого случая, ни после него. А потом, – Ростова сомнамбулически подняла руку и громко щёлкнула пальцами, – все чувства взяли и отключились, а их место занял только один животный инстинкт: самосохранения. Я плохо помню, что случилось в той пещере. Вспоминаю только, что металась по ней как безумная, вопила, что-то царапала, кусала, молотила кулаками, сучила ногами, отталкивала… Больше ничего. Пустота. Очнулась я только на следующий день, на полу землянки. На моей груди спал, свернувшись калачиком, чёрный облезлый кот. Мёртвый кот. Я пришла в ужас и с воплем отшвырнула его, вскочила на ноги. Всё тело казалось сплошной болью, но это было практически ничто по сравнению с тем омерзением и страхом, которые я испытывала. Так получилось, что тот кот угодил в огонь, на котором кипел чан с зельем, в самый центр пламени. Он сразу же загорелся. В землянке невозможно было дышать из-за отвратительного запаха горелого мяса и палёной шерсти. И ещё мертвечины. Этот кот горел у меня на глазах. А потом он просто встал и, всё ещё пожираемым пламенем, мурлыкая, пошёл ко мне. Тут моя психика больше не смогла справляться с реальностью, и я снова потеряла сознание.
– Когда открыла глаза, надо мной стояла старуха. Выглядела она очень довольной, а на руках у неё сидел тот самый мёртвый кот. «Знаешь, что случилось вчера в пещере?» – спросила ведьма. Я помотала головой. И тогда она ответила. Ответила: «Ты разодрала вурдалаков, причём голыми руками. Одному из них ты сама перегрызла глотку». Конечно, я не поверила ей. Отказывалась, не хотела верить. А потом посмотрела на свои руки, одежду... Всё пропитано моей собственной кровью, покрыто чьей-то чужой, гораздо темнее, выпачкано какой-то слизью и грязью. Несколько ногтей на руках отсутствовали, а под остальными забились кусочки чьей-то кожи и шерсти. Во рту чувствовался отвратительный привкус гнили. Будь я тогда хоть немного старше, наверное, у меня началась бы истерика. Но мне было всего. Только. Шесть. Я даже не способна была в полной мере осознать смысл всего произошедшего. Только это чувство... Это чувство, как будто происходит что-то ужасное, что-то, что нельзя остановить или исправить. Беспомощность. И чёткое осознание того, что теперь уже никогда не вернуться домой. И я просто... заплакала. А ведьма стояла, несмотря на свою видимую дряхлость и клюку в руке, удивительно и жутко прямо и скалилась в отвратительной беззубой улыбке. Когда я выдохлась, и у меня больше не осталось сил рыдать, когда могла только трястись и хватать губами затхлый воздух, она присела рядом на опрокинутый котёл и протянула мне кота. Я не думала, что делаю – просто протянула руки и взяла это мерзкое, облезлое и всё ещё дымящееся существо, а старуха выпрямилась и сказала, указывая на него: «Теперь ты – как он. Запомни это и не смей забывать. Никогда». Потом она развернулась и вышла, оставив меня сидеть там, на усыпанной костями и сгнившими внутренностями земле, с мурлыкающим, разложившимся котом на руках.
Наташа шмыгнула носом и подтянула сползающий вырез свитера. Она молчала, продолжая неподвижно смотреть сквозь створки на потухающий огонь в русской печке, а Таня боялась пошевелиться. Она чувствовала, что ещё чуть-чуть – и её стошнит, так что она не хотела лишний раз провоцировать свой организм на это действие. Возможно, во всём было виновато слишком большое количество свитеров под курткой внучки Феофила, а возможно, её бурная фантазия, но Танины ладони покрылись липким потом, а по спине бегали мурашки. Таня своими зелёными глазищами таращилась на сидящую перед ней некромагиню и старалась урезонить начинающее подниматься в душе чувство страха. Слова некромагини вызывали жалость, но, вместе с тем, манера её рассказа наталкивала совсем на другое отношение. Наташа говорила о кошмаре своего детства так, словно...
В этот момент кто-то на Жилом Этаже хлопнул дверью своей комнаты, и Таня, словно на пружине, подскочила с дивана, по инерции вскидывая кольцо. Ещё через несколько секунд сообразив, что это был всего лишь нерадивый четверокурсник, а не облезший кот, вурдалак или уже несколько лет как мёртвая старуха-некромагиня, Таня, стараясь унять предательскую дрожь в пальцах, рухнула назад на диван. «Нельзя, нельзя, нельзя слушать такие истории в такой обстановке и в такое время, Гроттер, или ты хочешь на всю жизнь остаться заикой? – пробурчала про себя Таня и мимолетно вспомнила, как почти то же самое сказал ей когда-то Глеб. – Да уж, нервы у меня в последнее время действительно ни к чёрту: послушала страшилку – и теперь под кровать буду всю ночь прятаться, так, что ли? Ха, тоже мне, «Грозная Русская Гротти»! Только вот «страшилка» совсем не страшилка… Древнир, ей же было всего шесть лет!» – опомнилась Гроттер.
Она покосилась на Ростову. Некромагиня, казалось, впала в какой-то транс. Ни на громкий хлопок, ни на Танины скакания она не обратила ровно никакого внимания. Дочь Леопольда обняла себя руками за плечи (куртка слишком громко зашуршала) и нахмурилась. После услышанного её одолевала буря совершенно разных чувств: начиная от всё того же неопределённого, опасливого страха и отвращения, до глубокого, свойственного ей безграничного сострадания. И отдельное, обособленное и полностью изолированное место во всём этом занимал гнев на чокнутую старуху, которая всеми силами старалась слепить из маленьких детей чудовищ, живущих для службы Тьме. Злоба эта давно и незаметно начала клубиться в Тане ещё тогда, когда она услышала о приспешнице Чумы и о том, что она делала в своём лесном логове впервые. И с тех пор только усиливалась, периодически присовокупляемая редкими подробностями от Бейбарсова о том, что именно там происходило с ним; историей Жанны; всем, что случилось с самой Таней, как оказалось, по её вине (эти мерзкие когти дотянулись с Алтая и до неё!). А теперь ещё то, что сказала Ростова. И всё это, вместе взятое, не было и половиной всей той мерзости и ужаса, что происходили в лесной глуши сколько, пять, семь лет? Для Ростовой ещё больше.
Ненависть – слишком глубокое, слишком страшное чувство. Таня могла, колотя маленькими кулачками в запертую дверь лоджии, шипеть о том, как она ненавидит Дурневых; могла относить несносную на первых курсах Гробыню к вполне ненавистным ей личностям; кипя от злости и обиды, могла кричать «Ненавижу!» Бейбарсову на крыше башни. Но в целой её жизни, пожалуй, был только один человек, к которому она действительно испытывала ненависть. Который не заслуживал и не мог заслужить прощения или крошечного сострадания даже у неё. Чума-дель-Торт. Простить, понять этого врага Таня не могла и даже не хотела. Древнир свидетель, она была не святой! Лигула с два она когда-нибудь примирится с этим чувством к убийце её родителей – не имеет значения, сколько лет пройдёт после того, как старуха окончательно и навечно сгинула со свету! Ненависть к Чуме распространялась вокруг памяти о той и была единственной, которую Таня знала. Но в какой-то момент... В какой-то момент всех этих рассказов, Таня вдруг поняла, что ненавидит уже двоих. Возможно, так было если не правильно – потому что когда вообще ненависть могла быть правильной? – то логично, закономерно. В конце концов, разве не ближайшей соратницей Чумы, не её последовательницей во всём и единомыслящей была алтайская некромагиня? И если уж одна не заслуживает её прощения, то как может заслужить другая? Нет. Только не за то, что она сделала с этой Наташей. Не за то, что делала с Жанной и Леной. Не за то, что пыталась сделать с самой Таней и не за то, что случилось со всеми теми несчастными детьми, которые так никогда и не выбрались из страшной землянки. «Но больше всего, – вкрадчиво звенел в голове тонкий навязчивый голосок правды, звенел даже сейчас, – не за то, что она сделала с Глебом».
Таня вздрогнула и смежила веки. Затем долго впивалась взглядом в чёрные, затягивающие глаза некромагини и не видела там ничего. Пустота. Сосущая пустота. Это был не тот взгляд Бейбарсова, которым он, будучи некромагом, когда-то смотрел на неё, на Таню; не тот, которым одаривали её порой Жанна и Лена. Хоть глаза трёх, теперь уже бывших, некромагов были и тёмными, и завораживающими, и подавляющими волю, но в них ещё были живые искры. В этих же глазах нельзя было найти ни-че-го.
В голове Тани, выплывая откуда-то из глубины памяти, прозвучал чуть взволнованный и, в то же время, грустный голос Лены Свеколт: «…Это то качество в Жанне, которое спасло её от превращения в тупого, бездушного маньяка-убийцу, которых старательно лепила из нас чокнутая старуха. У меня это – тяга к знаниям, у неё – вера в самые лучшие стороны человека, у Глеба – думаю, сама понимаешь, – его чрезмерная заинтересованность тобой». «У них было то, что удерживало их на краю, – отрешённо подумала Таня. – А было ли это “что-то” у неё?».
Ответ Таня уже знала. Ответ был в этих пустых, безразличных глазах. Это были глаза куклы: пустой и сломанной, выкинутой за ненадобностью. И именно тогда в Танином сознании впервые возникла пугающая, но такая очевидная мысль: «В той пещере она умерла. Не физически – в тот день погас её эйдос. Она сломалась».
Новая волна жалости нахлынула на Таню, и ей внезапно захотелось кинуться к этой несчастной, потерянной девушке, попытаться растормошить её, заставить улыбнуться, увидеть в её взгляде хоть искорку надежды, хоть что-нибудь...
Но Гроттер осталась неподвижно сидеть на своём месте, потому что какая-то непонятная, но властная сила удерживала её. К тому же, Таня знала, что это был ещё не конец истории. Совсем не конец.
– Мне… Мне жаль. Правда, очень жаль. Я думаю, что я бы никогда не выдержала того, через что ты прошла, – наконец нарушив затянувшееся молчание, сухим, ломким голосом произнесла Таня. – Но при чём тут Глеб? Я не понимаю ни этого, ни того, для чего ты мне всё это рассказала.
Наташа отрешённо кивнула, всё так же не глядя на дочь Леопольда.
– Слушай дальше – и скоро поймёшь. Я рассказала тебя эту небольшую предысторию не потому, что пыталась вызвать сострадание. Мне оно не нужно, а ты и так щедро раздаёшь его всем, кому не лень взять. Но ты должна знать это по крайней мере для того, чтоб понять значение событий, которые я буду описывать дальше.
– Итак, с того случая прошло несколько месяцев. Я училась довольно быстро, но по-прежнему была непростительно слаба – как магически, так и физически. Иногда я по несколько раз на дню оказывалась в нескольких сантиметрах от косы Мамзелькиной, и только некромагия старухи меня спасала. И вот тогда моя хозяйка стала понимать, что простой ребёнок не в состоянии выдержать таких нагрузок. Но она вовсе не собиралась уменьшать их, не-е-ет. Скажу больше, я уверена, что подобные мысли даже не приходили ей в голову. Вместо этого она стала набирать по всей России способных к некромагии детей. Каждый день старуха приводила кого-то нового. Всего она собрала около пятнадцати ребят: мальчишек и девчонок, возрастом не старше десяти лет, напуганных и растерянных – таких же, как я. Естественно, хозяйка прекрасно знала, что из них к концу обучения в живых не останется и полудюжины – да ей и столько не нужно было. Для начала, она наложила заклятие, не позволяющее нам каким-либо способом общаться друг с другом. А потом начался настоящий кошмар. До этого, когда я была единственной ученицей, я думала, что хуже быть уже не может. Я очень, очень ошиблась. Ведьма и не думала щадить нас: давала самые опасные задания, устраивала самые выматывающие испытания, потому что теперь ей можно было не бояться, что ученик умрёт, она не сможет передать свой дар, и придётся начать всё заново. Всё равно кто-то бы выжил. Всегда кто-то выживал. А через два месяца, в течение следующих нескольких недель, старуха привела ещё троих учеников, среди них – мальчишку. Это было странно. Она терпеть не могла мальчишек. Среди нас их была всего пара, и те долго не протянули.
Тане не нужно было гадать, о ком говорит Наташа. Она и так уже знала.
– Она привела Глеба.
– Глеба Бейбарсова, – раздув ноздри, шикнула некромагиня. – А ещё Свеколт и Аббатикову. Никто из нас, уже начавших обучение учеников, не мог понять, зачем ей ещё кто-то. Нас и так было слишком много, и старуха всеми силами старалась избавиться от самых слабых, отсеять весь мусор… Мы думали, что мальчишка, а тем более появившаяся позже всех девчонка-заучка не проживут в лесу и недели. Но они не умерли. Вскоре новоприбывшие нагнали нас по уровню способностей, и опять началась бешеная гонка на выживание. Мы не могли нормально общаться друг с другом, не доверяли друг другу. Каждый понимал, что в конце концов в живых останется кто-то один, и этим «одним» хотели быть все. Старуха же только способствовала сеянию между нами вражды и паники. Она ненавидела даже само звучание слов «дружба», а тем более «любовь», и старалась искоренить их из нас с самого первого дня. Возможно, ещё и поэтому среди нас было так мало мальчишек... – Ростова задумчиво цокнула языком. Похоже, раньше она об этом не думала.
– В начале обучения нас было девятнадцать. Через два месяца – четырнадцать. Ещё через четыре – девять. После полутора лет обучения нас осталось шестеро. Шестеро самых сильных. А через ещё год – четверо: я, Жанна Аббатикова, Лена Свеколт и Бейбарсов. Словно по иронии судьбы: самая первая и самые последние выбранные кандидаты на некромагический «престол». Словно бы те пятнадцать маленьких напуганных детей, что разделяли нас, ничего не значили. Словно бы их вообще никогда не существовало. Мы даже не знали, что старуха делала с телами, и осталось ли от них вообще хоть что-то. Но, так или иначе, уже ничего нельзя было сделать: учеников осталось четверо. Тогда старуха, сама того не подозревая, немного ослабила удавку, и мы смогли сдружиться. Благодаря этому мы выжили: помогая друг другу удержаться на поверхности в этом бесконечном водовороте. Из нас всех Глеб всегда был самым скрытным, сам себе на уме. Поэтому он больше всего вызывал мой интерес – в первую очередь, из чувства самосохранения. Не я одна заметила, что каждый вечер он зачем-то прокрадывался в землянку старухи (мы обычно спали на улице или в склепах). Другие ещё опасались его замкнутости и не совались с дознаниями. Меня же мучило чудовищное любопытство, зачем он это делает. Может, нашёл какой-то способ шпионить за старухой, узнавать её планы? Или наоборот стал с ней заодно, решил сжить всех нас и остаться тем самым «победителем»? Однажды получилось так, что я спасла ему жизнь: помогла избавиться от проклятия, насланного нашей ведьмой (ещё одна её внезапная проверка). После этого случая он стал немного лучше ко мне относиться. Тогда я думала, что это из-за того, что он чувствует себя в долгу передо мной. Ха! Оказывается, тогда старуха ещё не окончательно выбила из меня остатки наивности! – Наташа фыркнула, на секунду словно выглянув из-под бесстрастной маски, но тут же снова нырнула за неё.
– В общем, спустя некоторое время я всё-таки выпытала у него о причинах его ночных вояжей в ведьмино логово, то есть о тебе (вот тут словами не передать, как я была разочарована – я-то думала!..). Я даже видела один его рисунок. Он показал, потому что сказал, что ему кажется, будто мы с тобой немного похожи. Я посмотрела на тебя и ответила, что выдавать желаемое за действительное нездорово. Волосы, да и только!
Наташа рассеянно запустила пятерню в свои похожие на мочалку рыжие вихри, скомкала часть волос и демонстративно «уронила».
– За полгода до своей кончины старуха начала чувствовать, что умирает. Пора было выбирать преемника, который смог бы вместить в себя всю её тёмную силу. И вот тогда она окончательно, как нам казалось, потеряла разум: стала посылать нас на самые безумные задания, заставляла проводить ритуалы, к которым опасались прибегать не то, что маги, но даже и некоторые стражи. За каждой елью в лесу нас ждало по дюжине всяких тварей, самым гуманным желанием которых было разодрать всех нас в клочья. Но, несмотря на всё это, нас по-прежнему оставалось четверо. Тогда старуха смирилась. Она уже и так начала догадываться, что ни один из нас не будет в состоянии вместить весь её дар, и придётся разделить его между всеми. Но она не хотела делить его на четверых учеников. Возможно, посчитала, что тогда у каждого из нас окажется не достаточно много магической силы, а возможно, у неё были на это другие причины. В одном из последних её заданий меня и Бейбарсова ранили. Хозяйка позвала нас к себе и сказала, что хочет, чтоб мы достали для неё одну вещь, принадлежащую ей, но украденную другим некромагом. Мы согласились, да и был ли у нас другой выход? Конечно, мы прекрасно понимали, что хозяйка рассчитывает, что живым с этого поручения вернётся только один – тот, кто окажется сильнее. Чрезвычайно гуманный и ненавязчивый способ отсеять лишних, как для неё, не находишь? Но потакать ей в наши с Глебом планы не входило. Отойдя от землянки настолько далеко, чтоб ведьма не смогла нас услышать, мы из упрямства поклялись, что не бросим друг друга ни при каких обстоятельствах.
– Вы клялись Разрази Громусом? – не выдержав, выпалила напряжённо слушавшая некромагиню Таня.
– Нет, клятва была не магической. Но мы верили друг другу. По крайней мере, я верила. В общем, насколько мы знали, нужная нам вещь находилась в могиле некромага, на заброшенном кладбище в недрах нашего леса. Старуха не сказала нам, что конкретно мы должны забрать. Это тоже была часть испытания: суметь верно отыскать нужный нам источник магии. До кладбища мы добрались без проблем (мертвяки, хмыри и упыри к тому времени давно уже перестали быть для нас проблемами). Мы знали, что надо быть предельно осторожными – если бы всё было так легко, ведьма бы никогда нас туда не отправила. Отыскав нужный нам, уже порядком заросший всяким бурьяном и почти не различимый на общем фоне, горб земли, отмеченный выщербленным камнем без каких-либо надписей, мы остановились, решая, как нам поступить дальше. Нужно было разрыть могилу. Глеб хотел сделать это с помощью магии, но его трость не сработала. У меня тоже ничего не вышло. И вот тогда мы начали что-то понимать: магия в этом месте не действовала, а это означало для нас довольно серьёзные проблемы, учитывая, что мы находились в месте, кишащем голодной нежитью. Правда, пока всё обходилось, и она не совалась к нам близко, но это могло измениться в любой момент. Мне это всё крепко не нравилось. Я чувствовала, что боюсь, и меня это злило. Глеб, как всегда, был внешне совершенно спокоен, и я не могла сказать, о чём он в этот момент думал. Поняв, что пытаться колдовать дальше бесполезно, мы начали разрывать могилу. Руками.
Таню передёрнуло. Да, это явно была не та история, которую нужно слушать на ночь! Но дочь Леопольда Гроттера твёрдо решила дослушать её до конца. Бесцветный голос некромагини продолжал эхом отдаваться в пустой гостиной.
– Когда мы добрались до гроба, я спрыгнула вниз, в яму, чтоб вскрыть его, а Глеб остался прикрывать меня наверху в случаи нападения нежити. Я отодвинула прогнившую крышку и стала осматривать истлевший труп. Но понятия не имела, что мне надо искать, так как не могла воспользоваться магией для обнаружения этого предмета, не могла даже переключиться на истинное зрение для того, чтоб различить наличие какого-либо магического контура. Спустя минут пять я заметила на шее у покойника цепочку и, потянув за неё, извлекла из складок прогнившего тряпья одежды висящее на ней, ничем не примечательное кольцо. Пара рун на внутреннем его ободе – вот и всё, что его украшало. Мне захотелось повнимательнее рассмотреть их. Для этого пришлось снять цепочку с шеи мертвеца. И в этот момент что-то произошло. Вся нежить, находящаяся поблизости от кладбища, разом взбесилась и кинулась на нас. Их было слишком много, а мы не могли использовать ни одно заклинание. Глеб отбивался от тех, что нападали на него, с помощью своей трости. Там есть острый наконечник, поэтому при желании можно было использовать её, как шпагу. У меня же ничего подходящего не было, и, в отличие от Бейбарсова, я стояла в тесной глубокой яме. Со всех сторон лезли мертвяки. Они пробивались как кроты сквозь землю и, разбрызгивая фонтанами землю, выскакивали прямо из стен могилы. Замкнутое пространство, лязгающие челюсти, тянущиеся к лицу когти, отвратительный запах гнили... Перед глазами совсем не вовремя начали возникать картины из прошлого. Думаю, у меня началась паника. Я снова оказалась совершенно беспомощной, запертой в тесном, провонявшем мертвечиной и гниющей землёй месте, окружённая со всех сторон голодной нежитью. Один из мертвяков пробился прямо через дно ямы и схватил меня за лодыжку, от чего я, не устояв, упала. Мертвяки тут же накинулись на меня – я еле успевала отбиваться от них руками и трухлявыми досками, что успела отодрать от гроба под моими ногами. Начала кричать и звать Глеба. К этому времени я уже была вся в собственной крови, несколько оживленцев вцепились мне в руку, один разодрал мне бок, но зато мне удалось выломать у одного из наиболее разложившихся нападающих ребро и заполучить некое подобие кинжала, хотя какой от него был толк! А Бейбарсов просто стоял около края могилы и смотрел на меня сверху. Со своими мертвяками он давно уже справился, а новые лезли в основном на меня, валились в могилу штабелями. Я просила его помочь, я же спасла ему жизнь! Тогда он спрыгнул ко мне. Несколько мертвяков сразу же ринулись в его сторону, но с ними он довольно быстро покончил своей тростью – должно быть, её острый наконечник был совсем не так прост. Но Бейбарсов не стал мне помогать. Он даже и не думал. Вместо этого он молча поднял кольцо, которое я уронила пока металась по могиле, и, даже не взглянув на меня, вылез из ямы и ушёл. Он меня бросил. Просто и хладнокровно. Я считала его своим другом, а он оставил меня на дне могилы на съедение нежити. Старуха учила нас не чувствовать физическую боль, но заставить нас не чувствовать боль душевную она так и не смогла. И мне было больно, так больно, мерзко и обидно… Но я заткнула в себе это. Более того, я поняла, что это был мой шанс, шанс навсегда сбежать от хозяйки. Все посчитают, что я мертва, никто не будет искать мой труп. Ведь наша старуха никогда даже не хоронила погибших учеников, не то, что идти фиг знает куда, чтоб убедиться в моей смерти. Слова и воспоминания Бейбарсова послужат ей хорошими доказательствами, если таковые потребуются. Осталось только выбраться из этой могилы. Это была единственная мысль, которая крутилась у меня в голове. Наверно, тогда я дралась так же, как в тот первый раз. Даже, наверно, ещё отчаяннее, потому что теперь я точно знала, что мне есть, что терять: свободу.
– Большинство нежити отхлынуло вслед за Бейбарсовым – они ведь защищали кольцо, а кольцо он уносил с каждым мгновением всё дальше от того места, где осталась я. Со мной же осталось не больше десятка мертвяков и мелкой шушеры вроде хмырей, которые уже прельстились вкусом моей крови. Каким-то чудом, по их заполонившим яму телам я выкарабкалась из могилы; из этого шевелящегося, рычащего, кусающегося, рвущего меня со всех сторон и мешающего самому себе кубла. Вся в укусах, расцарапанная, изодранная. Одежда висела не просто лохмотьями, а окровавленными обрывками ткани, прилипшей к телу. Сначала я, хромая и падая, бежала, потом брела по лесу. Не важно, куда, лишь бы подальше от того места и от проклятой некромагини. Когда добралась до черты, за которой снова начинала действовать магия, стало легче: я смогла ускорить регенерацию, залечить некоторые раны и, насколько это было возможно в том состоянии, привести себя в порядок. Потом телепортировала наугад в какую-то деревушку, некоторое время пожила там, пока не разобралась, что к чему, и не привыкла к большому количеству людей вокруг меня. В деревне было всего-то пять улиц, но для меня, выросшей посреди глухого леса, она казалась мегаполисом. Потом перебралась в Новгород, и жизнь постепенно стала налаживаться. Только по ночам до сих пор боюсь спать, потому что вот уже много лет мне снится один и тот же сон – тот последний день в лесу. А Бейбарсова я никогда не прощу. Ненавижу. Не-на-ви-жу его, и убила бы его без сожаления… если бы ты уже не сделала это за меня.
С этими словами Наташа, в мгновение ока ожив, решительно вскочила с дивана и вылетела из комнаты. Дверь за ней с оглушительным хлопком закрылась, и порыв сквозняка пронёсся по общей гостиной, раздув рыжие волосы оставшейся неподвижно сидеть, обнявшись с углом спинки дивана, ведьмы.
Где-то в недрах жилых коридоров ругались из-за резиновой грелки младшекурсники. Таня, кусая губу, обнималась с диваном, привалившись боком к его спинке и сосредоточенно нахмурив лоб. Несколько раз она не выдержала и боднула им пухлую оббивку. В голове творилось Лигул знает что. Да если бы только в голове.
Как он мог такое сделать? Виски ломило от наплыва информации. Таня упрямо и зло замотала головой, не желая принимать уже известный факт. Часть неугомонных как сама их обладательница рыжих кудрей выпала из короткой косы и свесилась на лицо. Дочь Феофила резко смахнула их в сторону, едва не ударив себя по щеке.
Не мог он так поступить! Но разве не Бейбарсов пытался остановить сердце Гуне Гломову в первый день приезда некромагов в Тибидохс лишь за то, что тот толкнул его? Не Бейбарсов ли угрожал ей, Тане, спрыгнуть с крыши, если она не выпьет с ним кровь вепря? Не Бейбарсов чуть не убил Пуппера? А Ваньку?!
