Текст книги "Таня Гроттер и кольца Четырёх Стихий (СИ)"

Автор книги: Becky Kill

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 33 страниц)

Таня наконец оставила спинку дивана в покое и бессильно уронила голову на руки. Могла ли она так ошибиться в ком-то? Глеб же с ней всегда был таким… «А, собственно, каким? Наглым, самоуверенным и упёртым, разве не так?» – насмешливо прозвучал голос в Таниной голове. И со всем этим она, оказывается, смирилась. Более того, всё это где-то, отчасти, ей даже нравилось. Но сейчас добавилось кое-что, что никогда открыто не демонстрировалось при ней, не нравилось ей совсем, чего она боялась и не способна была понять, что упрямо отрицала. Жестокость. Холодная, неприкрытая, ужасающая в своей расчётливости жестокость. А это было хуже всего, что могло бы быть. Потому что до этого времени Таня была вполне уверена, что за годы их знакомства выучила Глеба Бейбарсова достаточно хорошо. Думала, что знает, на что способен и не способен бывший некромаг. Считала, что наконец поняла его, сложила все кусочки мозаики. Но этот новый фрагмент не находил места в её картине. А значит, либо вся картина была не верна, либо...

Ведьма вздохнула и нехотя поднялась на ноги, обеими руками убирая выбивающиеся из косы пряди за уши. Ощущение было такое, будто на неё вывалили груду булыжников. Таня хмыкнула. Если бы кто-то сейчас заикнулся о её разбитом сердце, она бы решительно не согласилась. Сердце у неё не болело. У неё болело всё тело, словно бы её только что долго пинали ногами где-то в тибидохской подворотне.

– Когда же ты успел так запудрить мне мозги, Бейбарсов? – тихо буркнула она в темноту.

– Не совсем понимаю, о чём ты, – вдруг ответила ей негромким мужским баритоном темнота.

Вздрогнув, Таня резко обернулась и, разумеется, увидела возле двери недавний объект её размышлений, как всегда небрежно прислонившийся к дверному косяку спиной. Гроттер ничего не ответила, пристально вглядываясь сквозь полутьму в лицо Глеба, как будто надеясь увидеть на нём табличку «Канонизировано святой матерью-церковью. А Ростова еретичка, на костёр её, именем инквизиции!»

– Что с тобой случилось? Почему ты так смотришь? – Глеб сдвинул брови. Бывшему некромагу явно не нравился взгляд «Грозной Русской Гротти».

– Случилось, – мрачно подтвердила Таня, всё так же впиваясь в него глазами.

– И?..

– Ты действительно бросил Наташу Ростову на дне могилы, наедине с голодными мертвяками и прочей взбесившейся нежитью? – чётко выговаривая каждое слово, спросила Таня. Про себя же она почти молилась, чтоб он ответил «нет». Чтоб поклялся ей в этом. Сказал, что это было недоразумение, обвинил Ростову во лжи… «Древнир, да что угодно, только не соглашайся! Ну пожалуйста! Ну, что же ты молчишь?»

Лицо Бейбарсова дрогнуло, однако ему потребовалась всего лишь пара секунд, чтоб снова взять себя в руки. Но взгляд его каре-зелёных глаз буквально прожёг Таню, ничуть не хуже, чем раньше.

– Ну и что ты молчишь?! Это же неправда, так? – не выдержав, выкрикнула Таня. В горле у неё встал ком, от чего последние слова она вытолкнула из себя уже через силу.

Очень медленно Бейбарсов выпрямился.

– Да.

– Что «да»? – растерялась дочь Леопольда Гроттера.

– Таня, я действительно бросил Наташу, – глядя ей прямо в глаза, повторил Бейбарсов. Лицо его было совершенно непроницаемым, на скулах под кожей перекатывались желваки.

Несколько минут они стояли в полной тишине. Таня осознавала. А потом, нехорошо блестя на него своими яблочно-зелёными ведьмиными глазищами, отчеканила сквозь плотно сжатые зубы:

– А вот значит. И убирайся. От меня подальше.

– Хорошо. Я не собираюсь оправдываться перед тобой, да и нечем. К тому же, это, судя по всему, бесполезно. Мне жаль, – вдруг, совершенно неожиданно для Тани, согласился Глеб. Его слова звучали странными обрывками. И прежде, чем Таня успела что-то ответить, Бейбарсов отвесил ей манерный полупоклон и практически вылетел из комнаты, точно так же, как несколько минут назад его бывшая подруга.

– Отлично. До свиданья!.. Нет, не так! Уволь меня больше от свиданий с тобой, – глядя на захлопнувшуюся за Глебом дверь, зло выдохнула Таня и, развернувшись, наконец направилась в свою комнату. И только там, аккуратно и плотно закрыв дверь и наложив на неё двойное охранное заклинание, она опустилась на пол и разрыдалась.

В ту ночь Тане снились кошмары. Это был тот род кошмаров, которые не обретают определённую форму, а лишь мечутся вокруг бесформенными, но пугающими тенями. И только изредка из этого водоворота выныривали то разложившееся лицо мертвяка, то отрубленные гниющие руки, то кольцо на тонкой серебряной цепочке. Но во всём этом хаосе неизменным оставалось ухмыляющееся, искажённое злобой лицо Бейбарсова, склонившегося где-то высоко над ней…

====== Глава 9. Приглашение по переписке ======

Я пыталась себя убаюкать,

Но вот уже стало светло

И меня разбудила муха

Миллионом ударов в стекло.

Она будет себя разбивать,

Пока полностью не разобьет.

Просто ей сложно принять,

Что стекло сильнее нее.

Штормящее море не спит —

Бушует уже много дней.

Волны бьются в гранит,

Но гранит всё равно сильней.

Мечется в клетке волк,

Пытаясь прутья сломать.

Клетка сильнее него,

Но ему это сложно принять.

Останови поток,

Исчезни, как всё исчезает.

Почему мне так нравится то,

Что меня разрушает?

Угомони вулкан,

Сделай так, чтоб твой образ погас.

Почему так нравится нам

То, что разрушает нас?

Я вспомнила о тебе —

И маюсь всю ночь напролёт.

Тоскливо в туманной мгле

Маяк корабли зовёт.

Я знаю, ты наверняка

Мечтаешь забыться во сне,

Но слушаешь зов маяка

И думаешь обо мне.

(с) Fleur – Зов маяка

На следующее утро Гробыня была, мягко говоря, в бешенстве. Причина этого далеко не аномального явления на сей раз заключалась в том, что Склепова всю ночь пролазила вместе с Ягуном, Ритой Шито-Крыто и малюткой Клоппиком по подвалам школы. Возглавлял эту процессию сам директор, которому вдруг, в одиннадцатом часу вечера, взбрело в голову, что ночью они могут найти в школе что-то, что упустили из виду при свете дня – по крайней мере, так трактовала поступок Сарданапала лично Склепова, перед которой академик не счёл нужным отчитаться о своих действиях. Разумеется, «что-то» они не нашли, зато рейтинг почтенного академика в топ-десятке учителей, которых мучительно хотелось проклясть всеми известными их благодарным ученикам способами, резко повысился.

Не выспавшаяся – а, если быть точнее, вообще не спавшая, – перемазанная землёй, с напрочь ободравшимся маникюром, мадам Склепофф сейчас могла дать форы любому покойнику, когда-либо гостившему в её студии. Причём не просто по внешнему виду, но и по всем тонким душевным качествам, что преобладали в ней в данный момент. И именно поэтому, обнаружив дверь своей комнаты запертой, да ещё и на двойное заклинание, Гробыня, не долго думая, просто снесла её двойной красной искрой.

Бедная дверь чудом уцелела, повиснув на одной из дверных петель и лишь слегка при этом обуглившись. Склепова воинственно ворвалась в комнату, уже приготовившись вернуть Гроттерше на место её спинной мозг, за неимением головного. Однако картина, представшая перед лысегорской ведущей, резко остудила её пыл, повергнув Гробыню в стадию тяжёлого замешательства.

Контрабас Феофила Гроттера, гениальное творение Танькиного деда, сверкая начищенной до блеска полировкой, лежал прямо посреди комнаты, метрах в двух от своего раскрытого футляра, обретшего временное пристанище под письменным столом Гроттерши. Разрозненные листы с нотами щедро устилали пол вперемешку с пустыми тетрадными. Окно находилось в стадии «Гуляй, душа!», то есть было распахнуто на всю возможную катушку, и листы, подстёгиваемые ледяным сквозняком, беззаботно водили хороводы со снежинками по всей спальне. Разобранная и измятая постель свидетельствовала о том, что на ней всё же спали. Но хозяйка вышеупомянутого предмета мебели, вопреки ожиданиям, обнаружилась не там, а на всё том же полу. Свернувшись калачиком, положив голову на гриф своего контрабаса и при этом обнимая его руками, Гроттер периодически вздрагивала от холода, но продолжала совершенно спокойно спать.

– Вот тебе и смоляное чучелко, Братец Кролик... Нет, ну не было печали, блин! – пробурчала Гробыня, уже спокойнее прикрывая за собой изрядно пострадавшую и державшуюся исключительно на одной магии и одной петле дверь.

Сквозь царящий в комнате хаос Склепова с грацией хромой лани проложила себе путь к своей кровати-гробу. Намётанным глазом она уже успела оценить ситуацию, задокументировать в уме все имеющиеся вещественные улики и вывести из этого среднюю арифметическую примерного состояния души бедной сиротки на сегодняшний день. И состояние это явно находилось где-то возле отметки «– Не переживай!; – Не переживу!». Гробыня же была сейчас не настроена убирать за Гроттершей шмотки и щипцами вытягивать из неё длинные и грустные истории о её страждущем внутреннем мире. Как женщина практичная и в меру разумная, Гробыня давно уже занесла эту функцию в статус своего личного хобби, а хобби она предпочитала заниматься исключительно в свободное от работы и скандалов время, и исключительно под подходящее настроение, которое сейчас её организм сгенерировать был не способен.

– Сама как-нибудь разберётся, – бросая задумчивый взгляд на Таню, заявила сама себе морально и почти физически убитая лысегорская телеведущая. – Протаскалась бы ночь с нон-стоп собачащимися Ягуном и Клоппиком по подвалам под руководством гиперактивной Сардельки – вот тогда бы, может, ещё заслужила драгоценное Гробынюшкино сострадание! А так её кредит бесплатных психологических сеансов на ближайшее тысячелетие уже исчерпан, – сонно пробормотала Склепова, сладко зевая, и с выражением крайнего блаженства негра, наконец добравшегося до крема от загара, упала на свою кровать, как в старые злые времена покрытую атласным одеялом в форме сердца. И тут же с воплем подскочила, боком наткнувшись на обнаружившийся в его складках смычок.

– Айи-и!

Завывая в непреднамеренной попытке распугать всех оборотней на Буяне, численность которых и так не превышала два экземпляра, и прыгая по комнате (и откуда только силы взялись?), Гробыня наконец совершила то, что неминуемо должна была: споткнулась о Танину ногу и пропахала острым носом замызганный ковёр их бывшей комнаты. Грохот при этом раздался такой, будто падала не скромная телеведущая с ростом сто шестьдесят один сантиметр (что, к слову, являлось главной причиной Склеповской страсти к каблукам) и весом пятьдесят пять килограмм, а выведенный путём скрещивания Кинг-Конга с мамонтом Йетти. Ваза со свежими, только этим утром аккуратно и втихаря срезанными Гурием Пуппером с клумбы под окном его самой доброй тёти алыми розами задумчиво покачнулась и обрела вечный покой на голове знаменитой телеведущей, внеся свою лепту оригинальности в её и без того сверхоригинальную причёску. Струны контрабаса, низко загудев, поставили финальный аккорд в конце этого акта.

С минуту Гробыня, молча, лежала на животе и обтекала, украшенная гербарием на голове и обильно притрушенная осколками вазы. Мокрые – сегодня пергидрольно-белоснежные – пряди её волос свисали на лицо, капая водой на ковёр. Затем Тибидохс потряс дикий вопль, наверно, не звучавший в стенах школы со времён женитьбы Поручика Ржевского.

– Гроттерша!!!

Перепуганная Таня вскочила, ещё ничего не соображая спросонья. Наконец она смогла сфокусировать свой взгляд на Склеповой, которая как Чума восставала из пепла, чтоб сравнять её с землёй. Слегка недоумевая, почему Гробыня несётся к ней на всех парах, отрезая пути к спасительной двери и окну, а так же краем сознания припоминая, не поменялась ли за прошедшую ночь мода на Лысой Горе и сколько лет дают сейчас в Дубодаме за убийство сирот и обездоленных детей, Таня попыталась выяснить, что тут, собственно, произошло. Но, успев выдать только многообещающее: «Эй, Склеп…», – снова вернулась на пол, только теперь с сидящей на ней сверху Гробыней, методично пытающейся придушить Таню её же, прихваченной по пути, подушкой.

– Гробыня, ты чего?! – прохрипела Таня, с помощью рук и ног оказывая той достойное сопротивление. – Если ты меня сейчас удушишь, некому будет портить тебе настроение. Ты скончаешься от передоза положительных эмоций! – пригрозила Гроттер, вспоминая, что привести подругу во вменяемое состояние можно только её же методами.

Танина тактика подействовала. Прикинув, что в общем и целом бедная сиротка в кои-то веки, чисто для разнообразия, права, Гробыня слезла с неё, великодушно позволив Тане и её куриной шейке жить дальше.

– Но учти, Гроттерша, ещё раз опустишь мне на голову безвкусный Пупперовский веник – и я порву тебя как беззубый тузик дырявую грелку! – сердито прошипела Склепова.

– И каким это образом беззубый Тузик может порвать дырявую грелку? – не без любопытства поинтересовалась Таня, дальновидно решив не уточнять, о каком венике говорит Гробыня, и, заодно, прощая ей «куриную шейку».

– Никаким! – огрызнулась та, стряхивая со своего одеяла Танины ноты и смычок. – Потому что грелка уже и так порвана, а Тузику не хватит ни сил, ни желания её добивать. Ему грелку жалко, которую, судя по всему, уже и до него успели основательно кокнуть, – Склепова посмотрела на вскарабкавшуюся с пола Гроттер, и разномастные глаза её сузились.

Несколько минут Гробыня расчесывала свои основательно пострадавшие волосы с таким видом, будто ей было глубоко наплевать на всё окружающее, включая её соседку. Затем Склепова раздражённо дёрнула головой и, отложив зеркало и заколдованный на функцию фена гребень, пробурчала:

– Ладно, колись! Проревись сразу и избавь меня от этого сомнительного удовольствия сегодняшней ночью – я намерена выспаться, а не подносить тебе батистовые носовые платочки.

– Ты о чём? – дёрнула плечом Таня, захлопывая раму и задвигая шпингалет.

– Ой да ладно тебе! – фыркнула Склепова, выуживая из шкафа длинную чёрную шубу и кутаясь в неё вместо прежней, замызганной подвалами, куртки. – За километр видно, что у тебя в очередной раз что-то случилось. Контрабас свой до дыр заполировала (интересно, как ты на нём теперь летать собираешься, ты же на него даже сесть не сможешь – соскользнёшь) – это раз. Струны своим обрубком ёлки мучила («Спокойной ночи, малыши» Ягуну и Шурасику из соседних комнат?) – это два. Да и глаза вон все красные – небось всю ночь ревела! Плюс к этому кровать с покусанными подушками и распахнутое окно. Никак полетать под снегопадом собиралась? Умница, хвалю – вовремя инстинкт самосохранения врубился, ещё работает!

– Хотя да, действительно: принимая во внимание, что ты умудрилась каким-то офигенным чудом не словить обморожение за эту ночь экономии на освежителе «Морозная свежесть», можно считать, что у тебя и правда всё замечательно! – после паузы с сарказмом добавила Склепова, красноречиво выгибая брови-нитки.

Таня нахмурилась, но предпочла не отвечать. Отвернувшись от Гробыни, внучка Феофила уставилась в окно, за которым бушевала настоящая метель со всеми вытекающими из этого последствиями. Окрестности замка были по уши закопаны в снег, а на теоретически незримом куполе драконбольного поля лежали сугробы глубиной метра два-три, не меньше. Из-за этого разглядеть, что творится внутри него, было невозможно.

«А ведь там Ванька сейчас где-то», – вспомнила Таня и ощутила лёгкое беспокойство. Как он будет по такой погоде добираться до школы?

Успокоила она себя мыслью о том, что у Валялкина есть Тангро – на крайний случай, дракончик уж как-нибудь не даст любимому хозяину превратиться в вечный памятник ледяной скульптуре. Холод, как и предполагалось, не повлиял на температуру огня Тангро, как и на его самочувствие. Дракончик вёл себя совершенно нормально, даже не обращая внимания на всё большее понижение температуры окружающей среды и продолжая полностью оправдывать гордое звание Карликового Пелопонесского дракона. «Ну хоть чью-то жизнь этот месяц не выбил из колеи», – со вздохом отметила про себя ведьма. Разум её тем временем осторожно, но упорно как ребёнок за руки родителей тянул мысли в другом направлении. Идти туда снова дочь Леопольда не хотела и старательно избегала в памяти того, что сказала ей вчера Ростова.

Вернувшись прошлой ночью в спальню и обнаружив Гробыню отсутствовавшей, Таня с огромным облегчением позволила себе необходимую ей в тот момент роскошь побыть дурой. Сколько она рыдала? Полчаса? Час? Таня не могла точно вспомнить, да как-то и не наблюдала у себя вчера особого желания смотреть на часы. Но ещё дольше она не могла разобрать, что вызвало в ней такой резонанс эмоций. Да, конечно: то, что сделал Глеб, было отвратительно, с какой стороны не пытайся на это посмотреть. Но ей-то до этого какое, в сущности, дело? Не её же он бросил! По сути, Бейбарсов был для неё чужим человеком. Даже другом его назвать было сложно. Скорее, даже наоборот: Глеб всегда был чем-то, с чем ей приходилось систематически бороться; силой, с которой приходилось считаться и сдерживать одновременно. Хотя…

Тут Таня помимо воли задумалась. Вспомнила последний раз, как они виделись до её переезда к Ваньке – ветхий домишко возле железнодорожных путей и того Глеба, чьи волосы и содрогающиеся плечи гладила тогда. Затем прокрутила в памяти время, проведённое с бывшим некромагом в магпункте. Теперь Глеб вёл себя иначе: не выказывал жестокости, реже закрывался в себе, даже, вроде, совесть свою нашёл; не давил на неё, да и вовсе не давал понять, что хочет от неё чего бы то ни было – что здорово облегчало не только общение с ним, но и жизнь в целом. Да и вообще, без всего гнетущего антуража некромага (а интересно всё-таки, куда он дел свою тросточку?) Бейбарсов в кои-то веки подсознательно не отпугивал Таню. Было ли виновато в этом зеркало Тантала или экскурсия в Тартар, четыре месяца жизни лопухоидом или смена природы его магии, но в бывшем некромаге как будто кто-то собрал все качества Бейбарсова, которые ей нравились, и свёл к терпимому минимуму все, за которые Таня его не переносила. И ненавидеть его теперь было очень, очень сложно. И чем сложнее, тем больше её тревожил факт того, что так, как раньше, она его, судя по всему, больше не интересовала.

«Да ему, в общем-то, теперь и должно быть до форточки. Проклятия старухи больше нет, оно ушло вместе с некромагическим даром и ценой обладания им. Теперь Глеб волен любить кого хочет и стольких, скольких захочет, а я так, прошедший эпизод», – уныло усмехнулась Таня. Слова Бейбарсова, сказанные при ней Ваньке в магпункте – о том, что на этот раз Глеб вернулся не из-за неё, – задели внучку Феофила абсолютно против её желания. Как ни крути, а Гроттер уже, как бы не противно ей было в этом самой себе признаваться, привыкла к постоянному внутреннему противоборству с Глебом и его странной, бесконтрольной любовью. А тут словно огромный кусок от торта души отрезали, и вся круглая гармония формы и старательно выведенного кремового рисунка нарушилась. Ещё и именно тот кусок ухватили, который был с шоколадной розочкой!.. На последней мысли Таня смутилась, спохватившись, что слишком увлеклась кондитерскими параллелями.

Так вот: из-за чего она, спрашивается, вчера рыдала на полу, как последняя актриса мексиканского сериала, не прошедшая кастинг на главную роль главной сестры главного несчастного злодея? В конце концов, где-то между двадцатой и двадцать первой попыткой сыграть на контрабасе Пятую симфонию ведьма пришла к заключению, что основной причиной было всё-таки разочарование. После разговора с Ростовой она окончательно разочаровалась в человеке, которому только-только начала доверять. А на задворках сознания тем временем скрёбся противный вопрос: а если бы на месте Наташи тогда была она? Он бы и с ней так поступил?

Но разве она не знала, что Бейбарсов-некромаг вовсе не был добрым и пушистым? Знала, конечно. Разве не понимала, что, сколько бы не менялся он со временем в лучшую сторону, в его прошлом навсегда останутся поступки, прощения за которые этим не заслужишь и вину не искупишь? Так почему, ради всего святого, она полночи проплакала навзрыд, после чего действительно чуть не собралась в снежном буране пролететься над Тибидохсом – но, слава Древниру, вовремя одумалась, и вместо этого снова измучила гениальное творение своего деда своей же отвратительной игрой. В который раз разочаровавшись в собственном слухе, Таня снова улеглась, в надежде уснуть. Заснуть-то она заснула, но из-за мучивших её кошмаров сомнительное это удовольствие продлилось всего пару часов. Проснувшись же, обнаружила она себя полностью разбитой. Одеяло душило, а подушка казалась глубоким колодцем, куда проваливалась голова. Полусонная и мало отдававшая себе отчёт в происходящем, ведьма сползла с кровати и улеглась прямо на полу, обняв брошенный там контрабас, как делала всегда, когда чувствовала, что нуждается в поддержке и защите кого-то родного и понимающего. Глупо, конечно, но это внушало хоть какое-то подобие спокойствия. Так, в обнимку с контрабасом, около пяти утра, уже окончательно и без сновидений, Гроттер и уснула. Тогда же ветер распахнул не запертое по рассеянности окно, но добудиться до измученной ведьмы мороз оказался не в состоянии. Зато с этим четырьмя часами позже с успехом справилась Гробыня Склепова.

Эх, как чертовски права оказалась Гробыня в своих дедуктивных выводах! Всё-таки от этой девицы ничего нельзя было скрыть, хоть Таня, в общем-то, и не ставила себе цель замести следы. Не зря, ой не зря Грызиана Припятская протащила Гробыню в свой проект! Такая как Склепова могла разговорить не только среднестатистического покойника, но хоть сам прах египетского царя Рамзеса Четвёртого, заточённый в Сферу Безмолвия где-то в потусторонних мирах (что, собственно, она и сделала в новогоднем спецвыпуске своей передачи «Встречи со знаменитыми покойниками»). Однако сейчас Таня находилась в куда более несговорчивом настроении, чем вышеупомянутый прах, и вовсе не горела желанием рассказывать циничной и острой на язык Гробыне, в какой ступор вогнала её эта новая, открывшаяся ей сторона Бейбарсова. Всё ещё не поворачиваясь к соседке, чтоб не попадать под прицельный обстрел колючих разноцветных глаз, Таня зажмурилась, ожидая допроса с пристрастием. Но вместо этого услышала то, что совсем не ожидала сейчас услышать.

– Знаешь, когда я поняла, что Гуню люблю? По-настоящему люблю, – с бухты-барахты раздался у Тани за спиной слегка задумчивый голос Склеповой. Удивлённая такой резкой сменой темы, Таня заинтриговано подняла вверх рыжие брови и обернулась.

Мадам Склепова лежала на своём перевёрнутом гробу, закутавшись в шубу, и томно рассматривала складки атласного одеяла. Паж, бряцая костями в углу, с обожанием созерцал свою хозяйку пустыми глазницами и изредка делал попытки слезть со своей подставки – но ему это не удавалось. Дело было в том, что Склепова слегка осерчала на скелет Дырь Тонианно после того, как тот позавчера попытался подарить ей свой страстный поцелуй. За это Гробыня приковала его короткой увесистой цепью к стене, заявив, что ему ещё крупно повезло и эту сцену не засёк Гуня.

– Э-э… И когда? – настороженно спросила Таня, не без основания заподозрившая, что Гробыня пытается заговорить ей зубы и выведать интересующую её информацию.

– А когда его пятки увидела! – невозмутимо заявила лысегорская телеведущая и улыбнулась какой-то нежной, прямо таки мечтательной улыбкой. Это ещё больше удивило Таню – да тут впору и пугаться было! До этого дня внучка Феофила была уверена, что всегда иронично-расчётливая Склепова просто не способна так улыбаться. Хотя раньше, наверное, так и было. Брак склонен менять людей в каких угодно направлениях, но в данном случае эти изменения, похоже, шли на пользу.

– Пятки? – переспросила Таня.

Ей подумалось, что Склепова пошутила. Но Гробыня только утвердительно кивнула.

– Ага, почти. Это на пятом курсе было, ещё в начале. Представляешь, возвращаюсь я утром со свидания с Жикиным (ну, как свидания – мы с Лотковой ему очередной профилактический марафон по школе устраивали). На улице ветрище жуткий, в замке все щели продуваются! Подхожу к нашей комнате, а это полено возле двери дежурит. Увидел меня, обрадовался как медведь в цирке новому велосипеду! Говорит, хотел пригласить в карты со Ржевским сыграть. Я ему: «Какие карты, родной, четыре утра на тик-таке!». А потом смотрю, а это чудо босиком стоит. И это на каменном-то полу и с такими сквозняками! Я на него как начала орать!.. Ору, а сама думаю: «И чего меня прёт? Этот же – культурист непробиваемый! Да он даже в Милюлино болото зимой сквозь прорубь нырял, когда туда случайно свой абонемент на бесплатный ящик пива в одном кабачке на Лысой Горе уронил – и хоть бы хны!». Потом уже, когда выдохлась, смотрю, а он стоит и на меня чего-то с такой улыбкой радостной смотрит. Ну, ты же знаешь, какая у моего Гунички улыбка? Все мертвяки завидуют! Вот и мне не по себе стало. Спрашиваю: «Чего рожи корчишь?». А он мне вдруг: «Ты, кроме моей мамы, единственный человек, кто обо мне так заботится!». Ну, я тогда первым делом чуть в обморок не грохнулась от такого заявления, конечно. Хотела уже начать права качать, а потом вдруг понимаю, что и правда о нём волнуюсь-то. Очень. Знаешь, я ведь тогда первый раз в жизни подумала: «Чума побери, а ведь и правда я его люблю. Пусть глуповатого, пусть грубоватого, примитивного как табуретка, но люблю», – тихо закончила Гробыня, всё так же продолжая перебирать складки своего атласного одеяла. Голос её на последних словах как-то дрогнул, ещё раз подтверждая, что на свете нет людей, ни разу в жизни не бывших сентиментальными.

Таня, поджав под себя ноги, присела на край своей кровати, как раз напротив соседки. Ей подумалось, что это вполне в духе Гробыни – таким уникальным способом осознать свои чувства. Но, с другой стороны, какая разница, как и когда человек осознаёт, что любит кого-то, если это чувство – настоящее. Не надуманное, не навеянное чарами, не вымученное, а искреннее. Таня думала, что в некотором роде даже завидует Склеповой. По крайней мере, та всегда точно знала, чего хочет от жизни, и в её внутреннем мире царил идеальный порядок. У Гробыни все папки с теми или иными фамилиями были строго разложены по ящичкам души с бирками по типу «люблю», «уважаю», «терпеть не могу» и так далее. И очень редко папки перемещались из одного ящика в другой. А Таня так не могла. Порой ей этого очень хотелось, но она всё равно не могла просто наградить людей ярлыками и идти вперёд, не смотря по сторонам, не распыляясь на мелкие проблемы. Вечные размышления и переосмысления – вот это было амплуа Тани Гроттер, в котором, пожалуй, она не знала равных.

«И какого лешего я не могу просто закрыть на всё глаза? – грустно фыркнула про себя Таня, опуская голову и позволяя спутанным рыжим прядям упасть на лицо. – Просто засунуть Бейбарсова в ящик «мне всё равно» и, навсегда захлопнув крышку, спокойно жить дальше? И сколько там раз я уже пыталась это сделать? Сто? Двести? Тысячу? И до сих пор не получается – прямо как игра на контрабасе! Только я думаю, что жизнь начинает налаживаться, и что я его больше никогда не увижу, как тут же судьба снова сталкивает нас лицом к лицу, как будто специально издеваясь. Вот за что мне это?»

Чтоб как-то отделаться от преследующих её мыслей, Гроттер поднялась с кровати и принялась устранять тот внушительный разгром, который оставила после себя накануне вечером. Выудив из-под письменного стола футляр из драконьей кожи, Таня с сожалением убрала в него контрабас. Струны обиженно загудели: как и его хозяйке, инструменту безумно хотелось летать. Но при данных обстоятельствах это было невозможно, так что Таня, вздохнув, только провела ладонью по полировке и негромко произнесла, обращаясь к инструменту:

– Знаю, знаю… Мне тоже грустно.

Оставив раскрытый футляр на кровати, ведьма подхватила валявшийся рядом с перевёрнутым гробом Склеповой смычок и начала собирать разбросанные где только можно ноты. Всё это время она чувствовала на себе пристальный взгляд соседки по комнате, но упорно делала вид, что не замечает его и полностью поглощена уборкой. Тем временем на губах Гробыни уже бродила тонкая удовлетворённая улыбка. С темой разговора она не прогадала. Склепова-то видела, как помрачнело Танино лицо, когда она подняла тему сердечных привязанностей. А ещё она отлично понимала, что вытянуть сейчас из рыжей что-то добровольно – заведомо дохлый номер. Поэтому бодрой рысцой потрусила обходными путями – тем более, что направление у тех, слава Древниру, в последние года всегда было одно.

– Эй, сиротка, а как там поживает наш Закусайтигров? Что-то давно его не было видно, прямо переживаю за однокашника! – коварно протянула телеведущая, сканируя взглядом Танино лицо.

Гроттер, чуть не выронив из рук стопку собранных нот, бросила колкий взгляд на Гробыню. Затем спрятала листы во внутренний карман футляра и спокойно произнесла:

– Ни малейшего понятия не имею. С чего бы мне знать?

– Да так, просто... Ты вот тут скоро тапочки отбросишь, а он даже попрощаться со своей Единственной не прилетел. А ещё в вечной любви клялся! – ехидно хмыкнула Склепова, сверля взглядом Танину спину.

Таня сглотнула невольно подступивший к горлу ком. Гробыню сейчас хотелось просто и варварски убить, повесить на её же длиннющем языке.

– Ну и что? Мне без разницы, – дёрнула головой Гроттер, захлопывая футляр от контрабаса. Присев, она убрала его под кровать. – Да и вообще, как ты себе это представляешь, Склеп? Гардарика заблокирована.

– Ой, было бы желание! Кто-кто, а этот способ найдёт! – фыркнула Гробыня, а затем заискивающе добавила. – А может, прилетел всё-таки, а? Ну прилетел же? Опять приставал, опять пособачились, опять грызёшься?

Таня раздражённо втянула носом воздух. Склепова уже вцепилась в свою догадку, как Цербер в грешную душу. Ну, нет! Подтверждать что-либо и тешить её она не станет, пусть не обольщается! С Гробыней, разумеется, можно было, валяясь на ковре и задрав ноги на кровати, выпить из кофейных кружек какого-нибудь дрянного вина (которое они обе терпеть не могли) и с хныканьем и злыми каверканьями фамилии нажаловаться на Глеба за всё хорошее, но когда-нибудь потом, когда будет и легче, и проще, и не так мучительно противно. Сейчас же на это не было никаких моральных сил и никакого желания.

Таня безошибочно осознавала, однако, что вытерпеть уготовленный ей заботливой подругой допрос она не сможет. Надо было срочно сматываться куда-нибудь.

Выудив из чемодана ещё один свитер и утеплившись, Таня застегнула куртку и торопливо вытащила забившиеся под ворот волосы.