Текст книги "Рождение Чарны. Том 1. Шпионы Асмариана (СИ)"

Автор книги: А.Д. Лотос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 38 страниц)

Бедняцкий район – самое отдаленное, глухое и постоянно затопляемое рекой место, где обитали люди, отвергнутые самим городом. Да и жителями они оставались лишь номинально – горечь, отщепенство и откровенная нищета делали для них недоступными как переселение в другие районы, так и приобщение к таинствам культа Митары. Здесь жили поколениями и поколениями без надежды на другой исход. Отчаявшиеся приходили сюда за покоем и приютом, но пробиться в ряды обозленных бедняков было даже сложнее, чем стать самим Правителем.

Однако Безумец Ариэн нашел в Бедняцком районе свое пристанище. Тут никого не волновала его жизнь, ровно как его дела и устремления. Одного бедняки не могли простить никому – благородного происхождения. Оно сделало художника отверженным среди отверженных. Правда, самого Ариэна это мало заботило. Перебравшись из золоченых хором в жалкую хибару, он продолжал жаждать лишь одного – единения с богиней. И все остальные мирские желания уходили на задний фон и стирались горячими молитвами фанатика. И когда он оказался в беде – никто из бедняков не пришел на выручку.

Покосившийся деревянный двухэтажный домишко, расположенный на отшибе, на небольшой возвышенности, пожирал огонь. Его ненасытные лапы пробили окна первого этажа и прорвались наружу. Безжалостно и беспощадно он обнимал и уничтожал эту древнюю труху, стремясь вырваться и слиться с пурпуром закатного солнца. Вокруг толпились зеваки – те, которые покинули насиженные места в других районах и прибежали к месту происшествия за сплетнями и слухами. Их количество в разы превышало число тех, кто реально пришел предложить посильную помощь. Но и они были бессильны перед яркими синими и красными всполохами магического происхождения.

Камор спешился и бросился в толпу, держащуюся на расстоянии от горящего дома, быстро раздвигая взволнованных людей. Друвер стащил меня с лошади, схватил за холодную ладонь и двинулся следом за Друидом по еще не захлопнувшемуся проходу сквозь человеческое море. Подобравшись ближе, мы увидели, что Камор уже активно что-то обсуждает с находившимися там Аксельродом и Тильгенмайером. Мужчины не заметили нашего прибытия и Дрю мудро решил не встревать в разговор между Членами Круга. Вместо этого он нарочно задел ближайшего зеваку, сердечно извинился за свою оплошность и поинтересовался в чем тут дело. Грузный мужчина средних лет в местами полинявшей шляпе и старинном заплатанном пальто уставился на парня удивленно-ошарашенным взглядом, но все же ответил:

– Никак ты ослеп, братец-друид! Горит же дом Безумца!

– А Круг почему вызван?

– Ясна пшеница, потому шо поджох!

– Вот те на! – подражая говору мужичка, удивился Друвер. – Откуда же такие подозрения?

– А ты глянь вперед! – не утерпела стоявшая рядом старушка, стремившаяся добавить свои пару реплик в «свежую новость». – Огонь заговорен! Он не гаснет!

Я мгновенно перевела взгляд с лиц наших собеседников на дом, стремясь увериться в их словах или опровергнуть, и замерла. Прямо перед домом, в клубах дыма, стояли спиной к толпе Акшар и Тония. Как лучшие подруги, перед лицом страшной опасности, они держались за руки, словно никогда и не существовало между ними разногласий. От них исходили сияния – кровавое огненно-красное и нежное бирюзово-голубое. Наверное, именно этот свет и привлек мое внимание ранее. Из свободных рук Друидок шел непрекращающийся поток магической энергии – огня и воды. Переплетаясь в воздухе, струи обрушивались на дом мощными волнами.

– Видишь? Видишь⁈ – кричала старушка, ухватившись за мое плечо и развернув меня к себе лицом. – У них ничего не получается, они не могут обуздать этот огонь. Это кара Митары, ниспосланная на этот проклятый город!

– За что же нас карать, бабуся? – ухмылялся Дрю, как всегда, не терявший самообладания и веселого настроения.

– За поганых еретиков! – заговорщическим шепотом прохрипела она. – Вот увидишь, милок, это только начало! – и, погрозив клюкой, такой же маленькой и скрюченной, как она сама, в сторону дома, старушка двинулась прочь от пожарища, бормоча что-то себе под нос.

Мы с Дрю переглянулись. В Империи никогда не придавали большого значения подобным словам, брошенным на ветер. Но в этой необычной ситуации они внезапно показались пророческими.

– Ты, правда, думаешь, что это поджог? – нерешительно спросила я. Парень лишь пожал плечами. Он не хотел сейчас размышлять об этом. – Мы можем чем-то помочь?

– Не уверен, Минати. Если уж два опытных мага-дуала не справляются с огнем, то, что можем мы – юная ученица и Друид Первой категории?..

Наш тревожный разговор прервал неистовый крик, раздавшийся со стороны горящего дома. Нестройным эхом крик отразился в толпе и несколько особенно восприимчивых дам упали в обморок. Я заметила, как Тония мельком взглянула на Акшар, глазами полными ужаса, как вздрогнул Камор и резко тряхнул головой Тильгенмайер. От пронзившего ужаса я вцепилась в руку Друвера, опасаясь, что тоже могу потерять сознание. Я узнала голос. Кричал Ариэн.

Она медленно отходила от барного шкафа, аккуратно удерживая двумя пальцами до краев наполненный бокал красного вина. Не удержавшись, пригубила напиток. Не заметила, как осушила почти половину. Голова привычно закружилась, пестрая отделка комнаты перестала раздражать, и теперь можно было расслабиться, и отдохнуть. Проводить глазами закат, распустить, наконец, сложную прическу и причесать волосы, допить бутылку аюми́йского вина…

Пересекая широкую гостиную, в тысячный раз рассматривая надоевшее барахло, она бросила один взгляд. И его оказалось достаточно. Рояль. Один из множества запретов. Задвинутый в угол комнаты, брошенный и ненужный, почему именно сейчас он напоминал о себе? Она дала обещание. Она повторяла его каждую бессонную ночь, каждый беспросветный день, напоминала и напоминала, шептала, скрипя зубами. Она выла и стенала, она обещала никогда больше не касаться того, что любит, запереть в сердце всякую привязанность, отринуть любую страсть. И вот, когда казалось, что всякая любовь уже вычеркнута из жизни, испачкана черным, разбита и уничтожена, как смеет она подниматься из руин⁈ Нужно отвернуться! Всего лишь повторить обещание, данное себе во время треклятой свадьбы, и больше никогда не смотреть в сторону этого восхитительного монстра!

Только ее стойкость удерживает их на краю.

Только ее обещание и горячая молитва отделяют его от пучин безумия.

Только ее холодность дает им жить.

Разве это жизнь?..

Соблазны…

Устала бороться.

Устала соблюдать запреты.

Устала быть, как Друидка, ни разу в жизни не державшаяся за мужчину.

Да и какое в этом злодеяние? Всего лишь рояль…

Она делает нерешительный шаг вперед. Затем еще один. И еще. Мягкий ковер заглушает преступную поступь – надо же, как легко, всего семь шагов отделяло ее от греха. Резные ножки, золоченая резьба, дивная музыка, вырывающаяся из-под изящных пальцев. Придерживая в одной руке бокал, девушка легонько касается крышки, скрывающей белоснежные клавиши кости тиффалейского льва. Не в силах оторваться от созерцания, она любовно гладит рояль и воспоминания, воскресая, уже не хотят ее покидать. Никогда.

Как бы глубоко ты их не закапывала, больше так не получится!

За каждым проступком следует наказание, и ты это знала!

Знала и все равно не удержалась!

Познай же тогда все уготованные тебе мучения!

Истошный, безумный, отчаянный крик раздается в сердце, разрывает барабанные перепонки. Тревога, ярость, любовь, просьба, так много в нем! Покачнувшись, девушка пытается ухватиться за рояль, вернуть равновесие, но все равно роняет бокал. Медленно переворачиваясь в воздухе, он ударяется о белоснежный край. Блестящие осколки падают на новый пушистый ковер, только что привезенный мужем из поездки в Мирктар. Дорогие нити заливает кровавое вино.

Упав на колени, спрятав лицо в ладонях, она беззвучно плачет. Часть ее естества уже летела, стремилась навстречу этому оглушительному крику. Осколки акафирского стекла венчают алую лужу, растекающуюся по ворсу. Где-то плачет напуганный громкими звуками ребенок, кто-то тщетно пытается его утешить. Маленький мальчик понимает, что маме очень плохо, и плачет вместе с ней. Он зовет ее, он думает, что мама плачет из-за испорченного в красной жидкости платья, лепечет, просит, чтобы мама не плакала. Девушка плачет из-за разбитой и испорченной жизни, из-за импульсивности, гордости, заносчивости, разом перечеркнувших все лелеемые мечты и планы. А теперь он зовет ее! Никогда до этого она не чувствовала, что так нужна ему! Она придет и все снова будет хорошо!

– Оливия, что тут происходит?

Конечно, он видит только осколки, плачущего сына, пьяную жену. Он никогда не понимал, он смотрел прямо, думал, что буря миновала. Но он, правда, любит эту маленькую псевдо-семью. Милый добрый Пьетер…

– Я ухожу.

Девушка поднимается с колен, вытирая слезинки, размазывая по щекам дорогую косметику. В его глазах испуг пополам с удивлением.

– Оливия⁈

– Оливия? Ты уверена, что слышала именно это имя? – спросил Друвер, уставившись на меня.

– Насколько в этой суматохе можно было разобрать хоть что-то, – лишь слабо пожала плечами я, вглядываясь в огненные сполохи.

Где-то в глубине, в сердце с мутью и серостью поднималась буря. С дрожью я вглядывалась в опустевшие окна горящего дома. Ведь если он кричит – значит он еще жив? Значит, его еще можно спасти? Мы не встречались с той памятной ночи в Храме, но через карандашные рисунки он каждый день был рядом, раскрываясь и представая совсем другим человеком. Не Безумцем. Этот крик не похож на предсмертный. Предсмертные, они другие. Я помнила, как кричали умирающие в Сарсгарде… Если все обойдется, я поставлю свечу в честь Митары в Храме.

– Тогда дело дрянь, – констатировал парень, нахмурившись.

– Чем плохо? – удивилась я. – Я думала, что все знают эту историю любви…

– Все начали ее забывать. В людских умах Ариэн теперь просто городской сумасшедший, а Оливия… Лиджи Оливия сейчас носит другую фамилию. Она счастлива замужем, у нее есть двухлетний сын Гектор, огромный прибыльный театр и жизнь – полная чаша! – с жаром ответил Друид. Во взгляде его сквозило что-то, ужасно роднящее с Камором. – Если вновь пойдут слухи, то семьи Максвеллов и Гиланджи потерпят репутационные потери, а это скажется на всем городе.

– Ты рассуждаешь, как какой-то чиновник… – смутилась я.

– Я рассуждаю как любой, кто в первую очередь будет защищать честь и достоинство семьи. Ариэн предпочел любви иллюзии, и случившееся – только его вина, – жестко отрезал Друвер. – Я рассуждаю как человек, который сам никогда не сможет завести семью и встать на ее защиту.

Он тряхнул головой и запустил пятерню в ослепительно-рыжие волосы, поправляя их. Через пару мгновений он кивнул в сторону Членов Круга:

– Гляди, кажется, они что-то решили.

От находившейся в отдалении компании отделился Камор и спокойным размеренным шагом направился в сторону объятого пламенем дома.

– Куда ты, Оливия, стой!

Не обращая внимания на слова неотступно следующего мужа, девушка целенаправленно шла в сторону супружеской спальни. Да, там она сможет собрать свои вещи. Пьетер не будет мешать. Не сможет. Не посмеет.

Хлопает дверь, впуская Оливию. Хлопает еще раз – заходит лиджев Максвелл. Он растерян и подавлен. Он чувствовал, что однажды любимая жена сорвется и захочет уйти, но верил, что этот момент наступит нескоро. Надеялся, что у него будет время на подготовку. Ведь он как-то даже пытался заготовить пару фраз! Они застревали где-то в горле, стоило ему только представить холодный взор серых глаз. Теперь, когда нужно что-то делать, удерживать жену любыми средствами, он бездействовал. Работать с деловыми партнерами, за трубочкой дымного зелья обсуждать перспективы, вкладывать деньги в далекие предприятия – все это так легко Пьетеру Максвеллу, с детства воспитанному в духе уважительного соперничества. Но никто не рассказывал ему, что стоит делать, если боготворимая женщина уходит от тебя к мерзавцу, который ее опозорил и выгнал, к бедняку и безумцу!

– Оливия, родная, послушай… – осипшим голосом пытался заговорить Пьетер. Он мялся у порога спальни в нерешительности.

– Я не буду тебя слушать! Не буду с тобой говорить! – кричала Оливия.

Оливия вытирала одной рукой быстро набегавшие слезы, другой с остервенением вытряхивала с полок и вешалок одежду на пол огромной гардеробной комнаты. Она никогда раньше не упаковывала свою одежду самостоятельно. Но именно сейчас она не желала пользоваться помощью служанок. Они все служат мужу. Они не послушают ее. Она сама по себе. Она справится. Она и так сделала сегодня огромную, благословенную глупость.

На какое-то мгновение Пьетер даже залюбовался силой, которой обладала эта святая женщина, ставшая его женой. В дорогом благородно-синего цвета платье, она воплощала грозную ипостась Богини. Она всегда была ею. И она была его. С того далекого момента, когда Пьетер увидел своевольную и гордую красавицу Оливию, жаркие мысли о девушке захватили все его помыслы. Как он ни старался, прекрасная лиджи не замечала его – она любила другого. Старая сказка, в которой не-принцу сказочно повезло. Да, Пьетер не был принцем, но само воплощение красоты все же досталось ему!

И вот теперь – она решила уйти! Она не хотела говорить. Прекрасная. Строптивая. Жгучая. Внезапно он понял, что нужно делать. Он просто будет любящим мужчиной, он восстанет, защищая драгоценную семью, и тогда сама природа заговорит в нем!

«Пойдем. Я помогу тебе».

Оторвавшись от косяка, твердым шагом Пьетер прошел в разоренную гардеробную. Уверенно развернул к себе жену, схватив за нежные тонкие запястья, и, глядя прямо в серые, затуманенные слезами и вином глаза, произнес:

– Нет, ты меня выслушаешь.

– Друвер, куда он пошел? Что происходит?

От неожиданности, я вновь уцепилась в рукав парня и потянула его так, что рисковала разорвать дорогую тонкую материю. Отцепив мои скрюченные пальцы и крепко сжав их, Друвер, глядя мне в глаза, медленно проговорил:

– Минати, ничего страшного не происходит. Камор – урожденный дуал, это сила, которая нам с тобой и не снилась. Он справится.

– Но он идет в горящий дом совсем один! С этим пожаром даже Акшар и Тония не могут справиться, а они тоже дуалы! Что сможет Камор⁈ Как он сможет спасти Ариэна?.. – проговорила я, почти в отчаянии хватаясь за его ладони.

Дрожь колотила меня, заставляя почти ежесекундно вздрагивать, а зубы – стучать, будто от холода. В тот момент я не понимала, что делаю. Страх за человека, который всего за месяц стал близким другом, затмевал разум, не позволял давать трезвый отчет о своих поступках. Следом мозг подкидывал калейдоскоп из рисунков бедного Безумца… Вместо ответа, Друид просто притянул меня к себе, обняв, успокаивающе поглаживая по спине. Голову я развернула так, чтобы иметь возможность наблюдать за происходящим.

Неподалеку от входа в дом продолжали разыгрываться страсти. Парадной двери уже не было – огонь целиком пожрал ее и теперь силился вырваться наружу. Магия Друидок сдерживала его, однако, казалось, что в данной ситуации они только это и могли. Этот факт не укладывался в моей голове. Всемогущие маги огня и воды не в силах потушить пожар? Тогда, какой силой обладал маг, наславший его⁈

Камор изящно и сдержанно, подошел к женщинам. Положил обеим руки на плечи. Колдуньи синхронно обернулись, чуть поведя пальцами, сменили заклинания и вернули прикосновение. Толпа заволновалась и зашушукалась – никто не понимал смысла происходящего.

– Обереги, – шепнул мне в ухо Дрю, намереваясь успокоить. Впрочем, я и сама догадалась об этом.

Кивнув, Камор обошел Акшар и Тонию, принявших прежнее положение, не сбавляя шага, произнес несколько словесных заклинаний и прошел сквозь сплошную стену огня, в которую превратился дверной проем. Я чуть дернулась, подавляя настойчивое желание броситься следом, помочь хоть как-то. Друвер это почувствовал и прижал к себе сильнее.

– Ты ничем не поможешь, детка… Успокойся…

Я понимала, но простое «успокойся» не помогало. Оставалось настороженно выжидать, не пуская в разум назойливые вопросы о том, что я, собственно, вытворяю и почему.

Оливия опешила. Никогда раньше мягкий и послушный муж не смел так себя с нею вести. Но времени оставалось все меньше – нужно поторапливаться. Девушка знала, что иначе будет слишком поздно. Он умрет. Сгинет без нее.

– Пусти! – прошипела она зло. Сквозь зубы. Кто он такой? Он не смеет!

– Нет. Дорогая моя, послушай.

Пьетер все также крепко держал жену чуть выше ладоней – он страшно боялся, того, что может причинить ей боль, также, как и того, что она вырвется и сбежит, оставив его.

– Прочь! Убирайся отсюда! Уходи и дружи в десна со своими ненаглядными кобылами и ненаглядными партнерами, только оставь меня! – нагрубив, Оливия сделала попытку выдернуть руки, но потерпела неудачу.

За три года совместной жизни она так и не потрудилась узнать, что когда-то Пьетер увлекался кулачными боями и был очень силен. Да и гневный выпад повернул мысли лиджев Максвелла в другую сторону. Ему внезапно показалось, что истинной причиной вспышки жены оказалась не внезапно вспыхнувшая любовь к бывшему жениху, а ревность и серая тоска. Ну конечно! Ведь он так часто покидал ее, уезжая в дальние поездки по своим делам, взвалив на плечи заботу о доме, театре, малолетнем сыне! Конечно, она устала, и она имеет право злиться!

– Оливия, я все понимаю! Я не должен, не должен был оставлять тебя одну в этом доме. Я понимаю твое горе, и обещаю, что теперь все изменится. Мы поедем на отдых, к морю и вернем первые, самые счастливые дни нашего брака. Вот увидишь, я все осознал, ты прекрасно меня проучила, – тепло улыбаясь своей самой доброй и нежной улыбкой, говорил Пьетер, пытаясь отыскать свое отражение в ее невероятных серых глазах.

Безуспешно. Холодные дорожки слез начали высыхать, во взгляде читалось крайнее удивление. Оливия даже прекратила попытки вырваться. Это добрый знак?

– О чем ты? – своим самым высокомерным, самым презрительным тоном спросила лиджи. – Какой отдых на море, какие «счастливые дни»⁈ Ты думаешь, я хоть на мгновение была счастлива рядом с тобой⁈

– Оливия! – упавшим голосом произнес Пьетер. Он вновь засомневался в себе. – Зачем ты говоришь такие ужасные вещи? Неужели, ты настолько несчастна⁈ Ведь у тебя есть все…

– Неужели ты не видишь? – горько усмехнулась девушка. – Отпусти меня.

Небольшое раздумье – нет, не отпустит.

– Куда ты пойдешь?

– К тому, кто зовет меня и нуждается во мне более всего! – утверждающе ответила она, гордо подняв нос.

Сердце Пьетера подпрыгнуло, болезненно застучало. Он знал, он знал, всегда знал! К серному бесу приличия, туда же доброту. Оливия его, перед ликом богини и людей, его – и больше никто не предъявит на нее своих прав. Тем более тот, кто уже потерял ее однажды.

– Я не пущу тебя.

– Я не спрашиваю разрешения, я все уже решила!

– Ты, верно, сошла с ума, или алкоголь затмил твой разум! Ты думаешь о ком-нибудь кроме себя⁈ Как можно вернуться к этому подлецу⁈ Как можно оставить семью? – Пьетер повышал голос, сжимая запястья жены все сильнее и уже не замечая этого.

– Это неважно! – зло отвечала Оливия.

– Это важно! Ты – Правительница! Ты носишь мою фамилию и фамилию своих предков. Ты владеешь огромным театром. Стоит тебе уйти, и никто больше не подаст нам руки, а в след тебе будет плевать и посылать проклятия распоследний бедняк и будет прав. Потому что в Асмариане нет прощения падшим женщинам.

– Меня это не заботит! – прошипела девушка, поморщившись от боли. – Он меня любит. Я нужна ему.

– А о сыне ты подумала⁈ Ему ты не нужна? – на высоких нотах Пьетер бросил в лицо жене свой самый убедительный аргумент. – Его будущее тебя не заботит? Наш Гектор каждый вечер видит, как его мать пьет и ходит бледной тенью по дому. Какое детство ты ему создаешь, какую репутацию оставишь⁈ Да ты не можешь быть положительным примером даже собственному сыну!

Оливия промолчала. Слезы снова выступили в ее прекрасных глазах.

Увидев перемену в жене и нащупав слабое место, Пьетер решил продолжить давить на него. Лишь бы не перегнуть!

– Ты эгоистка… Ты забыла о сыне. Он сейчас плачет на руках няни. А когда ты сама брала его на руки? Да ты ведь даже вспомнить не сможешь.

Оливия всхлипнула, прикрыла глаза. По щекам снова брызнули слезы. Их нужно было утереть, и Пьетер отпустил руки любимой. На запястьях остались бордово-красные следы, грозившие утром превратиться в уродливые синяки.

Девушка медленно осела на пол. Лиджев Максвелл опустился рядом. Он не просил ее перестать плакать, хотя каждая слезинка и каждое сказанное слово каленым железом рвали ему сердце. Он должен через это пройти. Это его испытание силы и, кажется, победа уже близка.

– Я люблю нашего сына, – прошептала, наконец, Оливия. – Я люблю Гектора, всем сердцем люблю его! Я не могу так поступить с ним! Не могу. Не могу…

Каждое произнесенное слово было тише и тише предыдущего, пока последнее не потонуло во всхлипах и плаче. Она вновь отступила от клятвы. Вновь повернулась к тому, чего обещала не касаться. К любви.

Пьетер притянул жену к своей груди. Он знал – она не отстранится. И, разрыдавшись сильнее, покрывая слезами и тушью чистую белую рубашку мужа, Оливия решила, что подчинится. Второй раз в жизни она сделает то, против чего восстает все ее естество. В первый раз она покорилась отцу и приняла предложение Максвелла. Теперь настала очередь уступить мужу. Остается лишь успокаивать себя тем, что у нее не было другого выбора. И тем, что она любит сына. Где-то очень глубоко. Крик прекратился. Зов обернулся тихим шепотом и ушел куда-то на задворки сознания.

– Мы уедем отдохнуть на море. Помнишь, как ты хотела на море? Пройтись по песчаному пляжу, научить нашего сына плавать, помочь ему отыскать ракушку, покормить рыбок… – приговаривал Пьетер, поглаживая по спине дрожащую жену, и она лишь молча слабо кивала.

Он победил. И слаще победы он никогда не испытывал.

Ничуть не стесняясь любопытных глаз толпы, я стояла, прижавшись к Друверу, и смотрела на горящий дом. В какой-то момент мне даже показалось, что Акшар и Тония начали справляться с огнем, но это было лишь мимолетное впечатление, не более. Напряжение окружающих нарастало и никак не находило выхода. Не помню, сколько я так простояла, зачарованно вглядываясь в разбитые окна, силясь увидеть хоть что-то.

И зрение меня не подвело! Сквозь стену огня я вдруг различила движение, не похожее на хаотичный танец языков пламени. Вскоре показался Камор, выходящий из дверного проема. Пришлось зажать рот ладонью, чтобы не взвизгнуть от радости и облегчения. Жив! Его одежда дымилась и слегка подкоптилась, но в целом он нисколько не пострадал, хоть и выглядел крайне утомленным. А на его руках был…

– Целителя сюда, быстро! – что есть сил, крикнул Друид, крупным шагом направляясь к толпе.

К нему быстро направилась юная девушка, засучивая на бегу рукава. Камор уложил Ариэна, которого вынес из дома, прямо на землю и начал что-то торопливо объяснять внимательно слушающей целительнице.

– Пусть делают свое дело, Минати, мы ничем не сможем в данный момент помочь, – тихо повторял мне в ухо Друвер.

Разобравшись с начавшей колдовство девушкой, Камор вновь направился к дому. Он бросил пару фраз не справляющимся Акшар и Тонии, получил в ответ два легких кивка и присоединился к Друидкам. Так мне сперва показалось.

Расцепив руки, Воплощающие Огонь и Воду взмыли в воздух на пару метров, подхваченные магическими облаками, созданными из подчиняющихся им элементов. В тот же момент Камора объяло легкое серебряное сияние, потянувшееся тонкими нитями к колдуньям. Друид стоял на месте, не шелохнувшись. Соединившись с Камором, медленным певучим речитативом Акшар и Тония начали по очереди произносить заклинания.

«Энпера́то!» – и языки пламени вырываются из дома, наматываясь на вихрь, кружащий вокруг ног Акшар. Она звала их, она притягивала их.

«Систе́рто!» – из вихря Тонии на место ушедшего пламени тут же льется вода.

«Энперато!»

«Систерто!»

«Энперато!»

«Систерто!»

И так до бесконечности.

Я смотрела во все глаза, боясь пропустить малейшую деталь прекрасного действа, будто происходящего на сцене театра под открытым небом. Взаимодействие огня и воды еще никогда не было таким всецелым, таким гармоничным, таким дополняющим!

Мы начали замечать, что данный подход работает. Медленно, но, верно, пылающий дом потухал. Вот, на втором этаже почти не осталось коварного пламени, и я готова была поклясться, что за непрерывными заклинаниями слышала, как вода капает и стекает по горелым доскам вниз.

Все закончилось довольно быстро. Огонь был побежден, магические вихри – рассеяны, серебряные нити, истончившиеся и ставшие почти невидимыми – оборвались. В ту же секунду Камор рухнул на колени, едва успев упереться руками в землю. Друвер тут же расцепил объятия и бросился помогать другу. Быстрым шагом я последовала за ним. Мне нужно хоть чем-то помочь. Дрю взял друга под локоть и поднял. Я протянула ему руку. Оперевшись на подставленное плечо, Камор послал мне благодарный уставший взгляд и отказался от помощи, прошептав что-то неразборчивое. Пара друзей побрела в сторону Круга. Ранее туда направились бледные Тония и Акшар.

Немного поразмыслив, я подошла к целительнице, находящейся подле Ариэна и поинтересовалась о его состоянии. Неободрительно и угрюмо глянув на меня, девушка все же ответила:

– Жить будет.

«Будет, но как⁈» – билось у меня в голове. Половина лица Безумца изуродована ожогами. Одежда сгорела, и сквозь дыры видно истерзанное тело. Не менее ужасное зрелище представляли руки художника. Они превратились в единую окровавленную массу.

Дернувшись, Ариэн начал что-то шептать. Я смогла разобрать лишь невнятный стон:

– Лив…

– Жители Асмариана! Прошу вашего внимания! – раздался за моей спиной громкий, до боли знакомый голос. Он тоже все время был здесь? Майло был здесь? Но что обычному воину и охотнику здесь делать?

– Мы, Члены Круга в полом собрании, призываем вас быть свидетелями перед ликом Великой Триединой богини Митары и донести наши слова до каждого жителя города! – продолжил речь второй голос, принадлежащий Аксельроду. Спокойный, собранный, ни разу не дрогнувший, тем не менее, он был грозен и звучен, как громовой раскат. – Круг, своими силами затушивший пожар, констатирует, что в доме Ариэна Аваджо был совершен умышленный поджог с использованием магических и алхимических препаратов неизвестного происхождения. С этого момента в городе начинается расследование в рамках «Дела Поджигателей» и водится военное положение. Любой половозрелый мужчина или женщина, обладающий информацией о Поджигателях, должен донести ее Кругу. Сокрытие информации, равно как и помощь, сознательная или неосознанная, злоумышленникам, будут караться по всей строгости наших законов. Да будет богиня милосердна к нам!

– Я обещаю… – проговорила сиплым спертым голосом Акшар. Закашлялась. Друидка выглядела скверно, так, будто ее несколько дней пытали. По платью взбирались крошечные огненные всполохи, само оно было покрыто пылью и пеплом. – Я обещаю полное содействие расследованию по линии Ака́н-Вака́с-бат-сиджу́. Да будет богиня милосердна к нам!

Ошалевшие от таких новостей зрители покивали и поторопились покинуть место происшествия. То, что орган поиска еретиков решит принять участие в расследование для многих стало неожиданностью и навело на неприятные размышления.

Вскоре прибыли знахари. Друиды-целители погрузили Ариэна на легкие носилки и отправились в Храмовый район, где располагалась большая Друидская лечебница.

Круг и присоединившийся к ним молчаливый Майло остались на месте тихо обсуждать произошедшее. Среди них царили беспокойство и нервозность. Однако Камор и Друвер не принимали участия в импровизированном заседании, поэтому я тихонько подошла к ним.

– Я отдал им слишком много своих сил! – вздыхал Камор. После падения его модные черные штаны были разорваны на коленях. – Дружище, мне нужно выпить! Срочно!

Друвер лишь вымученно улыбался и похлопывал друга по плечу.

* * *

17 инсарбат 3360 год Друидского календаря. Асмариан. День

– Я не буду ничего объяснять, – был жесткий ответ Тильгенмайера.

– Но лиджев, вдруг я смогу чем-то помочь! – взмолилась я.

– Хватит, Минати! – оборвал меня Друид, раздраженно взмахнув рукой. – Ты не… Скажи, ты обладаешь информацией о том, кто такие Поджигатели? Или, чем они уничтожают имущество? Или, кто их главари? Существуют ли они, в конце концов, или затея Аксельрода, объединить все поджоги под одним исполнителем – несостоятельна? Если нет, то ты ничем не можешь помочь. Поэтому продолжай заниматься своим образованием и не лезь не в свои дела.

«Но ведь это и мои дела! Я тоже тут живу!» – чуть не сорвалось у меня с языка, но я вовремя проглотила фразу. Действительно, будет лучше, если я просто промолчу.

Шел третий день необъявленной войны с Поджигателями, но те на войну так и не явились. Поджоги, до этого с завидной регулярностью случавшиеся в Бедняцком районе, прекратились, что заставило одну половину города с облегчением вздохнуть, а вторую – насторожиться затишью перед бурей.

На занятии Тильгенмайер был непривычно невнимателен и рассеян, будто не мог освободиться от отягчающих голову дум. Он то призывал существ, с которыми я научилась расправляться всего парой несложных заклинаний, то надолго замирал, глядя в весеннее небо. Решив, что так дальше продолжаться не может, Друид окончил урок раньше обычного и, изобразив на листе пергамента новую руну для домашнего изучения, удалился.

Днем, стремительно катящимся к вечеру, я осталась совсем одна, без идей о том, чем бы заняться. Двестер собирался прийти много позже, у Ингельды заслуженный выходной – значит, дома снова не будет никого кроме меня и спящего Себастьяна. Немного помявшись и борясь с собственными мыслями и страхами, я все же приняла решение. Три дня я маялась в неведении. Три дня я не находила под своей дверью карандашных рисунков. Мальчишки-бедняки, таскавшие их в мой дом, не приходили. Их никто не посылал. Им нечего было нести. Три дня я думала об этом и теперь хотела действовать. Если они не желают посвятить меня ни в детали имперской миссии, ни в детали расследования – значит, мне самой нужно узнать это. Я направилась в сторону пансионата «Отдохновение Древности», где, по слухам, лечили пострадавшего от огня Безумца. Было что-то подозрительное в том, что Ариэна поместили именно в пансионат, а не в лечебницу. Будто хотели что-то скрыть. И это не давало мне покоя. Мне нужно повидаться с ним, выяснить, как он себя чувствует и помнит ли что-то о начале пожара.