Текст книги "Рождение Чарны. Том 1. Шпионы Асмариана (СИ)"

Автор книги: А.Д. Лотос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 38 страниц)

Стремительно прочь из садика Тония Эстелла направилась первой, сохраняя невыразимую грацию и плавность движений. Я, как могла, пыталась поспевать за ней и при этом не растерять хотя бы видимости изящества – рядом с такой женщиной как Тония, действительно хотелось быть красивой. И все равно отставала на шаг. Замыкала шествие безмолвная, как статуя, Хирис. Если бы нашелся сторонний наблюдатель, он немало подивился бы нашему виду. И скоро мы вновь оказались заключенными меж темных и давящих стен Дома Круга. Быстро преодолев один коридор, второй, мы зашли в большое помещение с высоким потолком и громадными окнами, откуда ранее до нас уже доносились манящие запахи чего-то съестного…

Шумная кухня была наполнена людьми – они толкались, что-то рубили и резали, пробовали, хлопали крышками и гоготали. От огромного очага в полстены шел нестерпимый жар. Дым выходил по огромной трубе и разносился по всей площади. Младшие поварята в смешных чепчиках непрерывно мыли в огромных чанах котлы и ковши. Старшие их постоянно подгоняли. Каменные стены, покрытые гарью и копотью, явно никогда не штукатурились, да им это и не нужно, все равно кухонный смог вскоре все покроет новым, ровным слоем сажи. А под потолком клубился белой дымкой пар, наполненный ароматами выпечки, печеных овощей и травяных настоев.

– Сэнья Бесквалдия! – ого, этот строгий голос действительно принадлежит милой Тонии? Удивленная, я посмотрела на Друидку, и увидела уже совершенно другого человека. Бесстрастную и требовательную Воплощающую Воду, хозяйку этого Дома. Казалось, она стала еще выше, а седые волосы, еще белее, напоминая теперь свежий снег.

– Да, лиджи, я здесь! Чего изволите? – пока я топталась в дверях, Тония Эстелла уже прошла внутрь кухни, а к ней подбегала огромного размера женщина в идеально чистых колпаке и переднике. Все перемещения на кухне остановились – повара, кухарки и слуги замерли, почтительно склонив головы. Легкое движение рукой, и вот все снова пришло в движение.

– Ты ведь в курсе, что у нас новая гостья и ученица лиджев Тильгенмайера?

Третий раз.

– Девушка сегодня опоздала на обед, так что, пожалуйста, накорми ее как следует.

– Будет исполнено, лиджи, сию же секунду, – повар учтиво поклонилась и взглянула на меня. Наверное, оценивала степень моего голода. А Тония продолжила дозываться:

– Ингельда. Ингельда Мадина!

Вскрик из дальнего угла и покрасневшая от жары, стыда и смущения служанка, поправляя платье и волосы, предстала пред взором Тонии Эстеллы. Я вдруг поняла, что неаккуратной фразой, даже не задумавшись, подставила свою служанку перед нанимателем. Теперь жар и стыд накрывали и меня. Предстояло срочно придумать что-то, чтобы загладить вину. Девушка опустила глаза и была похожа на нашкодившего пса, который понимает, что где-то накосячил и теперь будет взбучка. Тихо и отчетливо, так, чтобы каждое произнесенное слово отпечаталось в голове, Друидка отчеканила:

– Наша гостья была этим утром передана тебе в руки для заботы и ухода. Пожалуйста, будь впредь расторопнее и предупредительнее.

От таких малозначащих, но хлестких слов даже мне слегка подурнело. Свежи оставались воспоминания о бывшем начальнике, Калибране Сутое, который, мягко говорил, да скор был на расправу. Более не удостаивая провинившуюся служанку ни словом, Тония теперь повернулась ко мне и заговорила куда ласковее:

– Пообедай, Минати, а потом иди отдыхать. Вчера был тяжелый день. Вероятнее всего уже завтра Тильгенмайер пришлет за тобой, чтобы заняться обучением. Будь сильной. Ты справишься. Если вдруг захочешь меня найти – на первом этаже у нас есть оранжерея, я провожу там довольно много времени. И у меня припасено еще много историй. А́ки ксара́м гила́м [3: «А́ки ксара́м гила́м» – букв. «Доброй ночи», прощальная фраза (мет.)]… – и, помолчав долю секунды, добавила. – А мы с тобой в чем-то похожи…

– Спасибо вам большое, лиджи Тония Эстелла! За рассказ и за заботу, – я слегка потупилась и не рискнула вновь поднять на женщину глаза. Уходящая Тония обернулась через плечо и улыбнулась напоследок. Следом за ней тихой тенью направилась Хирис Медикори, все время стоявшая позади, в коридоре.

Когда за женщинами закрыли мощную дверь и напряженная атмосфера начала рассеиваться, я заметила, как по щеке Ингельды покатилась слеза. В глазах застыл испуг. Девушка замерла на одном месте и даже грубый тычок в бок от Бесквалдии не вернул ее из тяжелых переживаний. Подойдя поближе, я коснулась совершенно холодной руки служанки.

– Я – позор моей семьи… – зашептала, едва открывая слипшиеся губы Ингельда. – В свой первый рабочий день на таком важном и ответственном посту я так осрамилась… Что обо мне подумают⁈ Что говорить будут…

– Эй, Ингельда, успокойся, – простовато улыбнулась повар. Стянув с головы колпак, она обмахивалась им и тяжело дышала. На крупном круглом лице выступила испарина. – Возьми сейчас же себя в руки. Не бывает больших успехов без маленьких поражений… Ронк, куда ты потащил котел⁈ А ну, верни его на место!

И, выдав сию простую, житейскую мудрость, Бесквалдия побежала исполнять свои обязанности на кухне. Ингельда обиженно всхлипнула, глядя ей вслед, выдохнула. Перевела на меня расстроенный взгляд.

– Простите, лиджи. Плохая из меня горничная и служанка. Я совсем не заслуживаю оказанной мне чести.

И ты меня прости… Это я сдала тебя Тонии и даже не задумалась о возможных последствиях. Я так больше не буду, честно!

– Знаешь, а мне другой и не надо, – произнесла решительно, подкрепив слова кивком. – Я тебя в обиду не дам. И ругать больше не позволю.

На губах Ингельды, наконец, появилась робкая улыбка.

* * *

♪Мелодия : Dzivia – Dom♪

Славной традицией кухни асмарианского Дома Круга было хоровое пение. Все начиналось, когда кто-то из запевал, специально назначенных голосованием на общем собрании, вдруг затягивал какую-то ноту. Лица работников тут же освещали довольные, радостные улыбки, в глазах сияли хитринка и предвкушение – а ну-ка, кто следующий? И кто-нибудь обязательно подхватывал, отвечал свистом на мелодию. Постепенно разрозненные звуки складывались в выводимые чистыми, красивыми голосами слова, переливающиеся то громче, то тише. Аккомпанементом служили хлопки, стук деревянными ложками по металлическим крышкам и наполненным варевом котлам. Повара и кухарки прибавляли свои голоса, соединяясь с общим звучанием, становясь единым целым, большим, дышащим, шумным организмом. Слова наполнялись дыханием, превращались в предложения, тексты, обрастали смыслом, моралью, даже – нравоучением.

И каждый раз, и мотив, и текст различались. Редко тут исполняли всем известные песни, тем более – лирические молитвы, обращенные к Митаре. Для славословий Богине есть более подходящие время и место. На кухне пели про любовь пастушка О́рма к пастушке И́рме, про хорошие урожаи и сытные ужины, про наполненные страшными чудовищами Болота, про сгинувших древних гномов и про сладкий рулет. И всегда лучшие певцы из поваров заводили красивейшие партии, соревнуясь друг с другом в мастерстве исполнения. Да-да, на кухню Дома Круга отбирали только тех, кто хоть мало-мальски, но умел и петь, и готовить. Говорили, что лиджи Тония Эстелла, обладавшая несравненным голосом, музыкальным талантом и тонким слухом, сама отбирала служащих из многих и многих десятков претендентов. И даже ходили такие байки, что иногда, ближе к ночи, можно было услышать ее тонкое высокое сопрано, доносящееся из-за плотно закрытых дверей кухни.

Всю эту игру я тогда увидела впервые. Ингельда предложила дождаться, пока для меня разогреют завтрак, прямо на кухне – очень уж ей не хотелось высовываться из безопасного убежища после утренней взбучки. Я согласилась, потому что тоже не горела желанием куда-то еще перемещаться. Рассчитывать на тишину в таком оживленном месте не следовало, но хотелось надеяться на то, что шум избавит меня от бесед и позволит поразмыслить над собственным положением и поступками. И, когда урезоненная Тонией Эстеллой и оттого притихшая Ингельда присела рядом за невысокий деревянный столик – раздались первые ноты народной забавы.

Мы сидели в самом уголке кухни, рядом с большим незашторенным открытым окном. Вдруг один из поваров, красивый и расторопный, начал явно неслучайно настукивать ложкой какую-то простенькую мелодию. Обитатели кухни тут же оживились, воздух, задрожав и лопнув, наполнился гомоном и гамом. Я выглянула из-за плеча Ингельды, едва удерживающей себя оттого, чтобы не ринуться хотя бы в пляс. Вокруг все наполнилось движением – крутилось, вращалось и куда-то неудержимо неслось. В воздух подлетали кольца свежего лука, капельки маринада и почищенные апельсиновые дольки. Каждый пытался внести свою лепту во всеобщее веселье. По кухне, как многоцветная пава, поплыла сэнья Бесквалдия – огромная, тучная, счастливая, она пела громче всех низким звучным голосом. Она пела о душистом и остром бульоне, который сегодня подадут на стол «огненной даме» и заставят ее улыбнуться, от жара ли, или от наслаждения.

– Они поют про лиджи Акшар! – догадалась Ингельда, громко зашептав мне на ухо. – Ее тут очень побаиваются. А еще она любит пряное.

Я только кивала, немало дивясь происходящему. Никогда мне еще не приходилось видеть, чтобы обычный процесс приготовления пищи воспринимался с таким воодушевляющим настроем. Как если бы вся кухонная команда каждый день писала картины и сонеты качества, достойного самого Императора. Даже моя мама на своей большой, по меркам почти столичной Андермы, кухне редко готовила с таким размахом и любовью. Наверное, для такого творчества действительно нужно быть и художником, и поэтом одновременно. Обладая еще и недюжинным вкусом к еде. И этим искренним ребятам хотелось подпевать. То, как они вкладывали всех себя в работу и в песню, заражало задорным боевым настроем.

– Бесквалдия! – вдруг раздался нетерпеливый крик, перекрывший весь рев песни, смявший ее мотив и сломавший мелодию. – Почему я вынуждена, в который раз, сама приходить за своими сладостями⁈ Может, мне пора пожаловаться лиджев Аксельроду⁈

Дотягивая или обрывая последние неоконченные ноты, служащие кухни недоуменно, а некоторые даже раздраженно, посматривали на худенькую фигуру, горделиво вышагивающую по их святая святых. И еще посмевшую угрожать. Имя Аксельрода тут старались не поминать всуе. Чтобы молоко не прокисло. Мы с Ингельдой удивленно обернулись, и я неожиданно узнала обладательницу столь громкого и высокого голоса. Голоса и странного, гортанного, неместного и даже неимперского акцента. Ею оказалась вчерашняя прекрасная танцовщица – Лелей. Девушка облаченная в свободные, летящие одежды нежно-розового цвета, прошествовала от дверей, сложив руки на груди, в самый центр кухни. Бесквалдия, остановившаяся в своем танце неподалеку от нас, нахмурилась, поправила передник и колпак, и придав лицу совершенно ненатуральное выражение из смеси ярости и подобострастия, пошла ко входу в кухню.

– Лиджи Лелей, мы смиреннейше просим у вас прощения за все причиненные вам неудобства… Не будете ли вы так любезны дать нам еще пару минут и все будет готово!

– Я уже посылала к вам свою служанку и не единожды! – упиралась Лелей, слегка коверкая слова шипяще-свистящего друидского языка. – Эта дура Джи́ли возвращалась с оправданиями и фразами, похожими на эту.

– Простите нас, лиджи Лелей, сейчас такое время!.. – картинно заламывала руки Бесквалдия. – Только что закончился Бахад Мунташей и подготовка к нему, все устали и немного растеряли форму и прыть, часть важных ингредиентов застряла на караванном пути в Болоте из-за таяния снега…

– Я ничего не хочу об этом больше слышать. – Лелей теперь уперла руки в боки, смерила грозно и высокомерно Бесквалдию, ее пышная грудь ходила ходуном от возмущения. – Я… Я…

И тут танцовщица, смеряя всех присутствующих надменным взглядом, внезапно заметила меня, тихо сидящую далеко-далеко от двери. И взор ее просиял. Не прошло и секунды, как она, словно переносимая ветром, подлетела к нашему с Ингельдой укрытию и, воздевая руки к небу, залопотала:

– Ооо, боги! Так ты остаешься с нами! В этой маленькой ядовитой компании! Как я рада, о как я рада!

Брови поползли вверх – нас еще даже не представили, а она уже рада? Ингельда благоразумно поднялась из-за стола и теперь тихо стояла за моей спиной. Этим не преминула воспользоваться ушлая танцовщица и опустилась прямо на незанятый стул. Бесквадия, как только гостья отвлеклась, заставила всех вернуться к работе, и на нас быстро перестали обращать внимание.

– Ты, конечно, меня знаешь, я – Леле́й Аджахе́ми, самая прекрасная тиффале́йка в этом гнилом, забытом богами городе! – продолжила щебетать девушка. – А ты, кажется, Минати! Ну да, конечно! Та самая брюнетка, новая ученица Тильгенмайера!

Кажется, это был четвертый раз за сегодня… Может, мне надо на грудь закрепить бумажку с надписью – «Минати Летико, ученица лиджев Тильгенмайера»? Ах да, я же не умею читать и писать…

А Лелей, ухватив меня за руку, с невероятной силой начала трясти ее, при этом не переставая приговаривать:

– Как мне приятно, что, наконец, в этом доме появилась женщина, с которой можно поговорить! Которая не будет презрительно смотреть на меня сверху вниз, фыркать или вообще не удостаивать ответом! Мы ведь подружимся? Ну, конечно, обязательно подружимся, какой тут может быть разговор! Как ты находишь это место? Тебе здесь нравится? Ну же, не молчи!

Неожиданным было то, что, предложив высказаться мне, сама она вдруг замолчала. Я даже услышала, как Бесквалдия раздраженно гремит посудой, потрескивают поленья в печи, а вся поварская команда что-то активно нарезает и наминает. Тем временем, два зеленых глаза, уставившихся на меня, горели нетерпением и жаждой общения. Лелей уже неважна была причина прихода на кухню. Позабылись сладости, плохое настроение, все.

– Ну да, я та самая брюнетка Минати… – повторила в очередной раз, выдавливая дежурную улыбку. – Кхм, буду учиться под руководством лиджев Тильгенмайера и жить здесь. Мне очень приятно, что вы так радушно меня приняли…

– О, какая ты милая! Жить здесь! – Лелей прямо расплывалась от удовольствия, – И не смей обращаться ко мне на «вы»! К подругам вообще так не обращаются! Конечно, тебе очень интересно, что я забыла в этом медвежьем углу?

– Очень! – пришлось изобразить заинтересованность. Следовало не забывать, что Лелей каким-то непостижимым образом связана с Аксельродом, чьим именем она не забывает козырять, а про него никакая информация не лишняя.

– Я обязательно, обязательно тебе все расскажу! Прямо сейчас! – Лелей даже захлопала в ладоши. – Неподалеку отсюда, в гостевом крыле, располагаются мои комнаты. Они чудесные, просто восхитительные. Ты обязана меня навестить. Мы пообедаем там! Эй, Бесквалдия! – Лелей защелкала пальцами, привлекая к себе внимание кухни. – Сладости нужно принести в мои комнаты. Сегодня мы кушаем у меня. И побыстрее. Или мне пожаловаться на вашу нерасторопность лиджев Эписье́ну Паскальде́?

Лицо Бесквалдии от этой угрозы тут же вытянулось и посерело. Хозяйка кухни низко поклонилась и принялась подгонять поваров. Вставая, Лелей схватила меня за руку и потянула за собой. Пришлось встать, оправляя примявшееся платье. Не глядя ни на кого из окружающих, фееричная тиффалейка потащила меня к выходу из кухни. Поразительно, что который уже день только ленивый не таскает меня как игрушку на веревочке… Удивленная Ингельда последовала за нами, но Лелей, едва заметив плетущуюся позади служанку, резко ее осадила.

– А ты кто? Я тебя не звала. Знай свое место.

– Лелей, но позвольте, зачем так грубо? – затормозила я, заставляя остановиться и танцовщицу. Та сразу закатила глаза, но промолчала. – Ингельда – моя служанка. Я сама могу с ней разобраться. Ингельда, пожалуйста, принеси мой обед в комнаты лиджи Лелей и, можешь отдыхать. Спасибо!

И пока Лелей не успела сообразить – массивные двери кухни закрылись за нами, отрезая от юной обескураженной служанки. Мы вновь оказались в темном коридоре, заполненном пейзажами и растениями, цветущими белыми звездочками. В третий раз за сегодня. Кажется, я весь день буду проходить какой-то замкнутый, вихрящийся и вращающийся круг, наполненный одними и теми же людьми и местами…

Лелей, не выпуская моей руки из крепкого захвата, не разбирая дороги, бежала теперь куда-то вперед и что-то чирикала. На бегу девушка часто пересыпала фразы, выстроенные по друидской грамматике, незнакомыми, шумными словами, скорее всего, относящимися к тифф-а-лик – самому распространенному языку Тиффалейских островов. В такие моменты понять ее было очень затруднительно. И вот, мы вновь миновали главную лестницу и направились в правое крыло второго этажа, откуда сегодня утром я уже уходила.

– Здесь бывает так скучно и одиноко, сура́т [4: Сура́т – подруга, родственница (тифф.)]! – смогла я, наконец, разобрать, когда Лелей перестала мчаться вприпрыжку и немного выдохлась. – Вот смотри, в этом крыле помимо меня сейчас живет только лишь еще один человек – высокий и красивый мужчина, но он, кажется, совсем запойный… – Лелей сокрушенно покачала головой. – Каждый раз, едва завидя меня, он начинает прищелкивать пальцами и улыбаться, а пахнет от него! Как от винного погреба…

Красивый и запойный мужчина? Это, случайно, не мой вчерашний вечерний знакомец и собутыльник? А он тоже тут живет, что ли? Да быть такого не может… Нет-нет, лучше не вспоминать, иначе голова снова разболится, а ванны уже никто не приготовит. Как же хорошо, когда можно просто попросить приготовить ванну, а не «Минати, разберись сама, не маленькая уже!»

Подойдя к двери, располагающейся где-то на середине длины коридора, мы остановились и Лелей толкнула ее. Дверь не поддалась. Удивленная и раздосадованная девушка попробовала еще раз. Вновь не помогло. Тогда она начала что-то грустно причитать и через плечо смотреть на меня умоляющим взглядом. Пришлось наваливаться вдвоем. И только тогда у нас получилось. Просиявшая тиффалейка сделала жест рукой, приглашая войти. Навстречу из комнат тут же выбежала служанка, в переднике, совсем как у Ингельды.

– Почему ты, дрянь такая, не помогла нам открыть дверь изнутри⁈ – напустилась на нее Лелей, меняя настроение и тон разговора с ловкостью и скоростью талантливой актрисы.

– Вы приказали мне сидеть здесь и дожидаться вас… – пробормотала девушка, опустив глаза в пол и стараясь дышать через раз. То, как тут обращались со слугами меня сперва неприятно удивляло, а теперь начинало медленно бесить. В Империи не принято плохо обращаться с теми, кто на тебя работает. И уж тем более – поднимать голос до крика или бить.

– А у тебя совсем мозгов нет, помочь хозяйке, а Джили? Та суба́н сахкх ишма́рк сыка́х… – и когда Лелей замахнулась, а несчастная бледная Джили уже вся сжалась и зажмурилась, я подскочила сбоку, стараясь аккуратно загородить собой служанку. Широко улыбнулась.

– Лелей, может попьем чаю? – и невинно захлопала ресницами. Немного обалдевшая тиффалейка, тем не менее, успела быстро среагировать, и уже занесенную для удара руку убрала за спину. И вновь моментально переменилась.

– Никакого чая, – фыркнула, плотоядно улыбаясь тиффалейка. – Только крепкий тиффалейский кофе! Джили, подготовь все для церемонии!

– Будет сделано, лиджи, – и с легким поклоном девушка убежала в одну из комнат.

– Проходи, Минати, чувствуй себя как дома! – и взяв меня под руку, Лелей пошла вглубь комнат.

Следует признать, что апартаменты тиффалейской танцовщицы были декорированы на редкость изумительно и диковинно. Каждая деталь, каждая вычурная мелочь располагалась на своем месте, горделиво, под стать хозяйке, сообщая, что они точно прибыли из мест далеких и прекрасных. Можно даже сказать, из лучшего места на земле – с Тиффалейских островов. Стены коридора и гостиной, украшенные холодной яркой глазурованной плиткой, напоминали восхитительные гравюры, что выставляли в галереях Киллана По особенно изобретательные и расчетливые имперские художники. Это были именно художники-коммерсанты, художники-от-денег, потому что все в Империи знали, что после посещения блаженных островов домой возвращаются только трюкачи и фокусники, гоняющиеся за материальным. Остальные, воистину талантливые и одаренные, остаются навсегда жить в Тиффалей, обретая там истинную мудрость и просветление, под руководством достойнейших из учителей.

Расписные своды потолков в гостиной Лелей поддерживали декоративные колонны, выполненные будто из тонкого кружева, настолько ажурной казалась резьба по светлому дереву. В глубоких нишах в стенах умостились невысокие мягкие диванчики и кушетки, обитые бархатистой тканью нежных расцветок. В самом центре на тканом ковре располагался столик, украшенный свежими фруктами, ягодами и лилиями. Там же источала густой и пряный аромат большая медная кадильница. У самого окна, рядом с небольшой мраморной фигурой атлетически сложенного русала, стоял высокий книжный шкаф, без единого промежутка заполненный толстыми томами книг. И цветы, повсюду, из каждого угла, с каждой поверхности благоухали и услаждали взор цветы – белые, желтые, розовые! Даже при всем своем небольшом багаже знаний о растительности Великих Болот, я точно могла сказать, что цветы эти не произрастали в округе Асмариана. Как они сохраняли первозданную свежесть и откуда брались – оказалось загадкой.

Лелей, тем временем, скинула с себя верхний слой нежно-розовой одежды, оказавшейся всего лишь накидкой, и осталась в широких белоснежных шароварах и укороченной блузе, расшитой золотыми шнурами. Белизна облачения гармонировала с бронзовой кожей девушки, подчеркивая красоту ярким контрастом. Наблюдателям также демонстрировался подтянутый животик, а в пупке сиял и переливался камень кроваво-красного цвета. Я невольно вспомнила, что в самом центре тиффалейского головного убора Аксельрода красовался похожий камень. А на тонких запястьях сверкали наборы позванивающих браслетов из чистого золота. И пока я с великим удовольствием созерцала пышное, южное великолепие, хозяйка, довольная произведенным эффектом, расположилась на софе.

– Здесь очень красиво… – в конце концов произнесла я, опускаясь на край небесно-голубого диванчика, расположенного через столик напротив Лелей. – Каких же трудов стоило доставить сюда всю эту роскошь?

– Глупости! – кокетливо засмеялась Лелей. Она, вероятно, ждала этого вопроса. – Этот Дом лишь подстраивается под нужды своих обитателей, только и всего. Я только захотела, чтобы меня окружали привычные с детства предметы, и они тут же появились на отведенных для этого местах.

Мда, это хорошо, конечно, но надеюсь, Дом не подстроится под нужды имперской шпионки и не выдаст меня… Хотя он, кажется, всего лишь уловил мою магию и мою ледяную сущность. Лелей, поправляя густые темно-каштанового цвета волосы, нетерпеливо поглядывала на дверь.

– Ты очень хорошо говоришь на метариконе, – попробовала я вновь завязать разговор, который почему-то не клеился, и вновь контрастировал с прежним поведением тиффалейки. Казалось, что она вся была соткана из противоречий.

– Спасибо, ты тоже! – чуть подбоченясь, горделиво улыбнулась хозяйка. – Хотя у тебя есть легкий акцент. Ты ведь южанка?

Я едва успела мысленно поймать рвущую упасть челюсть. У меня, оказывается, слышно легкий акцент! Хотя в речи самой Лелей оказалось такое количество типично тиффалейских глубоких звучаний, что их невозможно не заметить. Соринка и бревно!

– Да, я из Пелепленеса. Местные считают, что это уже достаточно на юге, несмотря на то что нас связывает Златой тракт и множество культурных связей.

– Их можно понять, – повела плечом и закивала Лелей, – Для них все, что не видно непосредственно с самой высокой башни Джуха́л митка́ар [5: Джуха́л митка́ар («Обучающий Природе» (букв.)) – Академия Друидов (мет.)], уже территории чужеземцев, южан, северян и проклятых луда́сси [6: Луда́сси – варвары (мет.)]. Ведь они считают дикаркой и меня! Меня, чистокровную тиффалейку!.. О, а вот и она! Ну, почему так долго⁈

В комнату, быстро переступая мелкими шажками и стараясь ничего не уронить, с большим подносом вошла Джили. Легко поклонившись, девушка составила скарб на стол, расстелила сверху на ковер дивно пахнущую циновку из высушенных трав и ретировалась в самый дальний и темный угол. Сладко потянувшись и еще раз переложив копну волос с одного плеча на другое, Лелей опустилась коленями на подстилку и поманила присоединиться.

– Я люблю устраивать кофейные церемонии сама. Мало кто умеет совершать их также чисто и правильно, как настоящие тиффалейцы с островов. Даже перебравшиеся на континент тиффалейцы со временем ее забывают и начинают путать. Я сейчас расскажу и покажу тебе. А ты – поговори со мной!

Вытащив из кармана широких шароваров красную ленту, Лелей перехватила волосы снизу, у плеча и потянулась к холщовому мешку, издававшему дивный кофейный аромат. Аккуратно встряхнув его в руках, Лелей насыпала порцию зерен в большую керамическую ступку и пестиком начала размалывать зерна. В этих нежных руках явно заключалась недюжинная сила – не каждый мог и умел правильно разломать кофейные бобы и извлечь из них аромат и будущий напиток.

– Расскажи что-нибудь о себе, Лелей. Ты ведь, первая тиффалейка, которую я встретила в своей жизни! Почему для жизни ты выбрала именно этот болотный город?

И ведь не слукавила – жители далеких островов были крайне редкими гостями даже в таком сердце мира, как столица империи Ордвейг.

– Не скажу, будто я не ждала этого вопроса, – несколько самодовольно усмехнулась девушка, тем не менее, не отвлекаясь от процесса. – Все здесь хотят узнать, как красавицу и аристократку с Тиффалей занесло на далекие болота. Дело в том, что я – писательница, моя дорогая. Можно сказать, биограф небольших, скрытых от чужих любопытных глаз местечек. В этот раз мы с моим издателем на островах договорились, что я привезу им такую книгу, от которой ахнут и зарыдают все тиффалейки и даже неграмотные липайки! Я расскажу им о болотах, о великой любви и гневе, который способен переполнить, расколоть и низвергнуть небеса на землю!

Распаляя себя такими речами, Лелей начинала все энергичнее перемалывать скорлупу в ступке. Глаза ее разгорались ярким пламенем, нос раздувался от объемов вдыхаемого воздуха, а грудь, перетянутая блузой и золотыми шнурами, стремительно вздымалась и опадала.

– Я вообще весьма неспокойный человек. Не могу долго сидеть на одном месте, общаться с одними и теми же людьми, делать одни и те же вещи. Поэтому я часто путешествую. Уже объездила все острова, даже побывала в Бога́з-Гале́, о, этот город невозможно забыть! А каких людей я видела, Минати! – вдруг заметив, что переминать больше нечего и кофейные зерна превратились в пыль, Лелей отложила пестик в сторону и со значением глянула на меня. – Пожалуйста, можешь добавить немного хвороста в жаровню?

Тут же подбежала Джили, пытавшаяся не попадаться хозяйке на глаза, и откинула скатерть-полог, прикрывавший нижнюю часть стола. Под ним оказалась небольшая жаровня. Девушка кинула внутрь пару тонких веточек, помогла мне зажечь тонкую лучину и теперь под столом тихо и радостно горел огонь. Вопросы огненной безопасности я решила оставить при себе. Хотя ко всему прочему добавилась новая фобия – сгореть в постели от того, что любительница кофейных церемоний забыла погасить открытое пламя в своей комнате. Лелей сняла с части стола искусно спрятанную крышку и водрузила прямо над огнем большой поднос, наполненный песком. В специальной формы тиффалейский чайничек с носиком и длинной деревянной ручкой – «тиффалейку», девушка насыпала пару ложек перемолотого кофе. Потом залила чистой холодной водой из глиняного кувшина и поставила на песок.

– Я уехала из Тиффалей как раз в самый разгар народного восстания… – вдруг неожиданно погрустневшим и присмиревшим тоном произнесла Лелей, немигающие глядя в огонь. – Наверное, я должна была остаться с ними, но там было так опасно! По улицам Хеджу́та [7: Хеджу́т – столица государства Тиффалей] текли реки крови, все мостовые залиты алым, засыпаны кусками отрубленных и искалеченных тел… Из-за каждого поворота доносятся крики и деревянный стук копий…

– На Тиффалей было восстание?

Я, кажется, что-то слышала об этом… То ли про это писали в газетах, то ли папа рассказывал… Какие-то обрывки сухой информации, не более.

– О да, конечно! – грустно вздохнула Лелей, помешивая тростинкой песок. – У нас это часто случается. Из воды выходят голубые русалки со своими воинами, вооруженными копьями… Они ужасно любят копья! И начинают убивать непокорных…

– Но зачем они это делают?

– Кто знает… – Лелей, казалось, все глубже погружается в себя. – Наверное, им просто нравится. Говорят, что у «проклятого племени» это в крови… Они просто жестоки сами по себе, – Лелей даже передернуло, а голос ее дрогнул. – Устанавливают страшные законы, обирают мирных граждан, заставляют отрекаться от своего языка и своих богов… Навязывают чистокровным тиффалейцам своего безумного Ксалтара!

В моей голове речи Лелей немного диссонировали с легендой, рассказанной Тонией Эстеллой. Будто из большой и интересной истории выдернули огромный промежуточный кусок и теперь крутят двумя оторванными хвостами. Одно общее оставалось в этих историях – фразы про «проклятое племя». Это мы слышали и в Империи, коротко изучая вопросы политики на южном направлении. Я даже заерзала на сухой колючей циновке. Вокруг роилось столько загадок, деталей и паззлов, а я была здесь слепым котенком. Совершенно чужим человеком, попавшим в водоворот недомолвок и древних легенд.

Ну, тут уж либо окунаться с головой, либо уйти в сторону и не мешать, прошептал в голове тихий холодный голос.

– Просто великая правительница рифов и островов Ха́така упивается своей жестокостью и бесконечной властью! – Лелей скривила губы, по-прежнему немигающие глядя в огонь под подносом с песком. – Я никогда не пойму, почему мы, тиффалейцы, должны терпеть над собой правление каких-то тварей, каждое утро поднимающихся из морских соленых вод, убивающих нас и не считающих нас за людей!.. Ох!

Закипевший кофе бурной пеной потек с краев «тиффалейки», просачиваясь в горячий песок и разнося вокруг неповторимый крепкий запах. Лелей схватила посудину за деревянную ручку и отставила ее в сторону на плоское, расписанное морскими узорами блюдо. Потом ополоснула теплой водой из второго глиняного кувшина две небольшие, красивые чашечки. Улыбнулась игриво, глядя на меня через плечо.

– Здешние Правительницы куда приятнее наших, островных. Только за вчерашний вечер ко мне украдкой обратилось пятеро женщин с просьбой научить их искусству эротического тиффалейского танца и соблазнения!