Текст книги "Рождение Чарны. Том 1. Шпионы Асмариана (СИ)"

Автор книги: А.Д. Лотос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц)

– Лиджев Аваджо, – она начала разговор первой, едва только я подошел, – У вас невероятно красивая… Техника исполнения, – теперь она повернулась и сквозь непроницаемые очки, вероятно, смотрела на меня, – И ваша невеста недурна.

– Покорнейше благодарю, – слегка поклонился, коснувшись груди. – Полагаю, мы незнакомы…

– Отчего же? – загадочно улыбнулась девушка, не отвечая прямо на вопрос. – Я в городе проездом. Асмариан кипит новостями о грядущей свадьбе и выставке лучшего художника всея Орейума, чью руку направляет сама Богиня. Я просто не могла не заглянуть.

– Спасибо, – от ее комплиментов становилось неловко. – Как вам живопись?

– Вполне неплохо, – девушка бросила быстрый взгляд на картину, – Я бы даже сказала – выглядит не хуже, чем в жизни. Каковы же ваши дальнейшие планы? Послесвадебные, так сказать.

– Мы хотели… – я сглотнул непрошенный ком и понял, что не имею четкого ответа и какого-либо вменяемого плана. – Завести детей. Я собираюсь продолжить живопись. Может, найду учеников.

– Прелестно! – потянула гласные незнакомка, улыбаясь все шире. – Выглядит, как семейная идиллия. Что ж, да благословит Богиня ваш брак. Не желаете ли продать эту картину мне?

– Она не продается, – в мою раскрытую ладонь скользнули холодные пальчики, крепко и одобряюще сжали. – Это часть свадебных подарков.

Эти прикосновения я узнаю даже сквозь пространство и время. Моя прекрасная Оливия стояла рядом. Ее окутывал душный аромат лавандового масла, с которым она никогда не расставалась. Глаза искрились насмешкой, явно имевшей целью незнакомку. И самодовольством.

– Мы любим друг друга и скоро поженимся. Правда, любовь моя?

– Безусловно, – ответил я, заглядывая в любимые серые глаза.

– Вот как! Кажется, вы настолько влюблены, что почти помешаны.

– Никакие судьбы мира неспособны нас разлучить, – завелась горделивая Оливия. Она была только рада говорить о своих чувствах на каждом углу. – Ни женщины, ни даже сами боги.

– Ну, раз уж вы так уверены… – странно улыбнувшись, незнакомка сняла темные очки, за которыми оказались необычайные изумрудные глаза, и спросила меня, едва успевавшего вставлять слова в этот диалог. – Над чем вы сейчас работаете, Ариэн?

– У меня много мелких заказов… К тому же, свадьба на носу, приготовления, это отнимает много времени и сил.

– А как вам нравится идея нарисовать портрет Богини?

Эта фраза повергла нас с Оливией в шок. Возлюбленная сжала крепче мою ладонь, я ответил ей тем же. Мы оба понимали – еще никто не покушался на подобное.

– Богини? Самой Митары, вы имеете ввиду? Но это же невозможно!.. Это запрещено религией!

– Но ведь ты сам – бог художеств, не так ли? Твой талант божественен, разве может кто-то тебе ставить препоны и мешать? Ты написал полотен столько, что теперь, для того чтобы вознестись не только над художниками, но даже и над Друидами, и всем Кругом, тебе остается только один шаг. Если ты Бог – так изобрази Богиню.

Слова незнакомки проникали в самое сердце тонкими спорами и пыльцой, рождая интерес. Любопытство. Разогревая молодое эго, самовлюбленность, дерзость. Почему не попробовать?.. Нет, стой, Ариэн, это глупости и самонадеянность. Богохульство!

– Я вижу по вашим глазам, что эта идея пришлась вам по вкусу. Удачи! – махнув на прощание рукой и надев очки, черноволосая девушка развернулась и растворилась в толпе гостей. А я просто смотрел ей в след, сжимая руку невесты.

– Ариэн, ты делаешь мне больно, – скуксилась Оливия, выдернув свои холодные пальчики. – Какая странная женщина. Ты знаешь ее?

– Нет, не знаю… – пробормотал, все еще пытаясь отыскать ее взглядом среди остальных людей. Но вместо брюнетки увидел приближающуюся Авию Силенту. Ее лицо выражало некоторое беспокойство и неуверенность. Сцепив руки в замок, Друидка уточнила, все ли в порядке. Оливия сразу сделала пару шагов назад, оказавшись за моим плечом – Друидов она недолюбливала. Обычная спесь и неприязнь в кругах Правителей.

– Я все слышала, мой друг, – со скорбным лицом произнесла микарли.

– Что же такое вы услышали, кхафтар, что заставило вас переживать о моих делах? – меня накрыло негодование. Все же, я уже был признанным художником и вряд ли нуждался в опеке.

– Неспроста Друиды установили запрет на изображение Богини непосвященными, мой дорогой друг, – недовольная моим тоном, назидательно произнесла Воплощающая Воду. – Маг способен создать изображение своего Покровителя лишь один раз в жизни с помощью и с повеления божественных сил. Человек не способен этого сделать в принципе.

– Я вас понял, кхафтар, – отчеканил в ответ. Поправил начавшую опускать листья камелию.

– Я рада нашему взаимопониманию, друг мой, – доброжелательная улыбка вновь тронула уста Авии Силенты. – Мы с Камором покинем вас, впереди еще много дел. Доброго дня Ариэн. Оливия.

Когда Друиды покинули галерею и посетители вздохнули с облегчением, Оливия, наклонившись, тихо прошептала на ухо:

– Мама и папа сегодня вечером в отъезде – званый вечер у У́лиев они пропустить не могут, там слишком вкусно кормят. Я приеду к тебе, как только стемнеет.

* * *

Летняя ночь выдалась жаркой. Я ворочался в непонятном смятении, сминал простыни, считал прыгающих через кочки Друидов, но тщетно – сон не шел. Повернувшись на другой бок, уткнулся носом в плечо мирно сопевшей Оливии. Она приехала ко мне под покровом ночи в незаметной карете с задернутыми шторками. Моя осмотрительная невеста ни разу не провалила конспирацию – о нас в Асмариане болтали всякое, но никто и никогда не становился непосредственным свидетелем наших встреч.

Ей нравилась эта усадьба в Академическом районе города, расположившаяся среди небольшого садика, рядом с крутым спуском к реке Сареттине. Она даже мечтала о том, что после свадьбы мы выкупим этот домик и переедем сюда жить насовсем – подальше от чванства Района Правителей и ее бесчувственных родителей.

Здесь мы были счастливы. Спрятавшись от посторонних любопытных глаз, проводили свободное время. Я писал картины в залитой ярким солнцем мастерской, Оливия наигрывала простенькие мелодии собственного сочинения на клавикорде. Музыка стала ее страстью и болезнью с тех пор, как властная мать Ска́льда Гила́нджи усадила девочку трех лет за инструмент. Предложения сыграть на моей выставке Оливия неизменно отвергала. Если и выступать – то только на собственном концерте, а не на подпевках.

Этот дом был не только убежищем для наших с Оливией «игр в счастливую семью», но и попыткой уйти из-под всеобъемлющего контроля отца – Мариссэна Аваджо. Он владел слишком многим и уверился в собственной бесконечной власти. Над деньгами, над рабочими золотых копей, над семьей. И верил, что может играть людьми, как фигурками на шахматной доске. Что каждое его появление на публике – сродни появлению солнца после долгого хмурого сезона. Поэтому он не пришел на выставку, устроенную в собственном родовом поместье. Много чести непослушному сынку.

Бессонница. Не в силах больше находиться в душной комнате, я оставил поцелуй на оголенном плече любимой и вышел в коридор. Скорее бы свершилась свадьба, чтобы, мы наконец, перестали скрываться и все эти пересуды прекратились.

Темная звездная ночь погрузила всех обитателей коттеджа в глубокий сон. Спустившись по тихо поскрипывающей лестнице на первый этаж, завернул в сторону кухни. Там на узкой скамейке спала чумазая девчушка, дочь кухарки. В камине догорали угольки, отбрасывая бледный красновато-багровый свет на неровный деревянный настил. Наполнив стакан чистой холодной водой со льдом, я пошел дальше бродить по дому.

В большой гостиной на столике в углу стоял вставленный в рамку портрет Оливии, который я позапрошлой зимой набросал углем. Я долго рассматривал его, неосознанно тепло улыбаясь накатившим воспоминаниям. Тогда у нас все только начиналось. Оливия с подругой Викандрой фон Хайген слишком быстро гнали на санях по занесенным снегом дорогам Района Правителей и ожидаемо перевернулись. Мы со слугами помогли им с транспортом, обогрели и даже предложили вызвать Друида-лекаря. Я впервые взглянул на знакомую с детства соседку по-новому. Раскрасневшаяся и веселая, она не переставала щебетать и шутить, отказалась от целебных друидских настоек и в благодарность за «спасение» пригласила в гости на чай. Заглянув напоследок в ее серые, как дождливое небо глаза, я понял, что захочу их увидеть снова. И не один раз.

– А какой сейчас свет в мастерской? – спросил я сам себя. Внезапно в голову пришла мысль, что я никогда еще не рисовал ночью. Чего уж там – даже не заходил туда после захода солнца. И ноги сами понесли меня в мастерскую.

В окно, отбрасывая по стенам блики глубокого синего цвета, заглядывала большая круглая луна. В ее свете качались ветки, наполненные жизнью и силой лета. Я стоял перед мольбертом. В руке покоилась буковая палитра, в другой – кисть из волос редкого турова́того кота. Тонкий холст, лучшей работы мастеров Вольного берега…

Зеленый… Как бы смотрелся на этом холсте зеленый?

Что я тогда рисовал? Не знаю, мне просто хотелось выплеснуть мысли наружу и непременно сделать это в изумрудно-зеленом тоне… Я не чувствовал времени, оно шло мимо меня. Теперь в этом мире существовали только я, холст и глаза цвета летней листвы, проникающие внутрь…

Месяц, заглядывавший в окно, скорбно опускался к горизонту и скоро скрылся за крышами домов. Теплые розово-фиолетовые лучи раннего солнца готовились к дневной работе – освещению мира, но не было в то утро более занятого человека, чем я. Смешивая краски изумрудов, трав и священной бабочки альфи́с, я создавал, как мне казалось, свой шедевр. То, что закрепит мое имя в веках…

Кроме Оливии в моей жизни больше нет ничего значительного. Зачем нужен талант, если не можешь сделать что-то великое?

– Ариэн, ты здесь! – тихо прошлепав босыми ногами по полу, ко мне подошла Оливия. Она только проснулась и говорила чуть заспанным голосом. – А я решила, что ты опять укатил вместе с Оболтусами. Я рада, что ты дома.

– Ты уже проснулась? – спросил, не оборачиваясь, улыбаясь любимой глазами, перед которыми плясал мольберт. – Как спалось?

– Чудесно! А ты? Совсем не спал? – зевая поинтересовалась Оливия. Я бросил быстрый взгляд через плечо – даже с растрепанными золотыми волосами и следом от подушки на лице, она была прекрасна.

– Я, кажется, решился.

– Решился на что? – из голоса невесты моментально пропала сонливость, уступив место настороженности. Глаза распахнулись и тут же сузились.

– Кажется, я буду писать этот портрет, – признался, широко улыбнувшись. – Может, задержишься сегодня? Мне потребуется все мое вдохновение…

– Ты же знаешь, что я не могу! – воскликнула Оливия, расстроенно сдвинув бровки и нахмурив губы. – Еще пара лишних минут, и солнце взойдет слишком высоко… А там и родители спохватятся.

– Я понимаю… Но попытаться удержать тебя стоило…

– Стоило! А то, кто еще бы сказал тебе, что у нее тут глаза раскосые! – Оливия хихикнула. – Ты смотри, только не влюбись в нее ненароком! Ведь я тебя с ней делить не буду – ни за что не отдам, – промурлыкала девушка, крепко обнимая меня сзади, утыкаясь носиком в спину.

– Этого и не требуется, любовь моя.

Развернувшись, я чмокнул Оливию в лоб.

Решение принято. И оно далось мне на удивление легко.

* * *

В тот же день я заказал у караванщиков дюжину холстов цвета кости из Мирктара. Они лучше всего передают цвет кожи и каждый стоит не меньше двух золотых монта́ри [9: Монта́ри (мет. золото) – золотая монета, распространенная в городах-государствах Великого Болота], но разве портрет богини не достоин лучшего? Лиджев Сарботти, к которому я направил свои пожелания, немного удивился количеству заказанных листов, но в обычной для него деликатной манере пообещал, что все будет доставлено в положенный срок. И я с нетерпением ждал объявления об отходе каравана. Как юная Друидка, предвкушающая первый поцелуй.

А пока приходилось довольствоваться более простым набором красок и холстов. И каждый раз, как я вставал перед мольбертом, ощущение счастья возрастало, а необычайное вдохновение накрывало с головой. Тот факт, что богиню никто никогда не видел, даже Друиды, совершенно не пугал меня, ведь я не они, я – художник. А творческим натурам всегда дано больше, чем простым обывателям. Даже Друидам.

В детстве нам рассказывали, что в древние-древние времена, когда первые Друиды пробудились и почувствовали свою связь с Природой, Она ходила меж них. Я пытался представить, как это было, как сама Богиня Митара, одетая в платье из веток, листьев и лиан, учит неразумных людей простым молитвам и письменам. Как они взирают на нее с благоговением и трепетом, внемлют и впитывают мудрость, которую пронесут сквозь века.

Пару раз Оливия позировала для портрета обнаженной, укрывшись одной только прозрачной тиффалейской накидкой – но это было не то. Я нуждался в чем-то особенном, неземном. А невеста, изученная до глубины, до кончиков пальцев, не представляла больше загадки. И теперь я подолгу рассматривал изображение богини, установленное в семейном святилище в поместье Аваджо. Пару раз приходилось сталкиваться с отцом. Величественный и холодный Мариссэн Аваджо насмешливо улыбался и смотрел, в целом, снисходительно.

– Никогда бы не подумал, что мой родной сын, моя кровь – вдруг станет фанатиком! – хохотал он, раскуривая в длинной трубке терпкое дымное зелье. – Это все расплата за мои грехи и грехи твоей потаскухи-матери.

Сцепив зубы, я позволял ему оплевывать то единственное светлое в моей жизни – память о матери. Ведь я по-прежнему зависел от отца – он платил по моим счетам. Самым сложным решением было – хранить молчание. Я решил, что пока не буду говорить о своей миссии никому. Отцу достаточно того, что я получил грандиозный заказ, который прославит наше имя, и поэтому не появлюсь на семейной вилле до тех пор, пока не выполню его. Только Оливия знала. И с каждым днем испытывала все меньше восторга.

А меня несло. И ничто не могло меня остановить. Становясь у мольберта, я впадал в невообразимое состояние экстаза, которое не испытывал, даже рядом с Оливией. Оно захлестывало меня, переполняя сердце и разум. Мне хотелось улыбаться всему миру, любить всех и каждого, смеяться так, чтобы даже Круг чувствовал мою эйфорию.

А еще мне хотелось работать. Это божественное ощущение, когда ты стоишь у абсолютно чистого листа, но уже видишь перед глазами то, что ты хочешь изобразить. Вот оно, прямо перед тобой. Перенеси это на холст, воплоти свои мысли, соверши акт творения. Уподобься самой богине, когда-то создавшей наш мир, а теперь пожелавшей, чтобы я, смертный, ее подданный, нарисовал ее портрет! С каждым мгновением, проведенным напротив полотна, я убеждался в том, что всесильная Митара сама избрала меня. Потому, что я достоин. Потому что я, единственный на всем свете человек – могу это сделать! Друиды и прочие маги пользуются своими силами, ниспосланными им свыше богами, чтобы создать изображение. Никто из смертных на такое не способен. Никогда. Кроме меня. Избранного Богини Митары. Все здесь, в моей голове. Нужно лишь усердно работать. Нужно не создать отражение, не приукрасить реальность – а явить миру Истинный Лик.

Дни сменяли друг друга. Плоды в нашем садике наполнялись солнцем и соком, трава под окнами становилась все выше, цветы в горшках загорались и опадали. Расслабленная улыбка и нега во взгляде постепенно пропадали с личика моей дорогой Оливии. Она приезжала, подолгу сидела в неудобном кресле в мастерской, слушая мои рассуждения и витания в облаках, подавала нужные краски. Потом также тихо и молча уходила спать наверх. Одна. Я присоединялся позже, довольный, уставший и истощенный. Завтра ждет такой же продуктивный день.

Периодически захаживал в гости Ману. Я не пускал его в мастерскую, ведь никто не должен видеть портрет, пока тот не закончен. Старинный друг, чувствуя себя незваным гостем, интересовался, когда же будет назначен день нашей мужской предсвадебной вечеринки. Свадьба! Я ведь в своих трудах почти забыл о ней, а Оливия не напоминала, видимо, взвалив все бремя приготовлений на себя. Святая женщина!

– Сигни и Тибу уже готовы махнуть на тебя рукой, Ариэн, – вздыхал Эммануэль, нетерпеливо покачиваясь с носка на пятку. – Сигни подумывает о том, чтобы пригласить в Оболтусов старшего Сарботти – Кассио́та. Он, кажется, толковый. А Тибу с семьей собирается уехать в поместье за городом… Мы устали ждать, Ариэн! Помнишь, мы же хотели повеселиться!

У меня была только одна причина для веселья, одна забава и страсть – портрет. Я невольно осознавал, что забота об Оливии, наша любовь, как будто немного отошли на второй план. И невеста понимала это, она всегда все понимала. И продолжала терпеть несладкую жизнь под крылом родительской опеки. А я полностью отдавал себя во власть творчества, не различая дней и ночей и, порой, забывая про пищу. Казалось, что одной только идеи достаточно для полного насыщения.

Прислуга просто оставляла еду на маленьком столике возле мастерской, меняла остывший нетронутый утренний кофе на вечерний чай, вздыхала и удивлялась. Никто, в конце концов, и не ждал от них понимания. Как могут простые, небогатые и малообразованные слуги оценить тот высокий порыв, посетивший мое сердце и озаривший жизненный путь. Сделавший его прямым и ясным, как день.

Ману тоже не понимал. Не понимал, почему я забросил наши увеселения и игры, пропал и перестал отвечать на призывы Сигни. В конечном итоге, наш старший товарищ обиделся, а попытками пригласить малолетнего Сарботти пытался разжечь во мне гнев. Но вся горячность теперь оставалась спрятанной в сердце, окруженном четырьмя стенами мастерской. И здесь я был собой. Нет, я был лучше себя, лучше себя вчерашнего, талантливее, проницательнее. Я все четче очерчивал границы нового и продвигался к непознанному.

Со временем Оливия тоже перестала понимать. Сперва в ее взгляде появился немой укор. Потом она его высказала. Напомнила о моих, как она выразилась, «позабытых обещаниях», о том, что она вынуждена теперь долгие летние вечера коротать с ненавистной родней, пока я тут упражняюсь в рисовании. Чтобы не слышать нелепых претензий, я стал приглашать невесту в гости все реже. Она сама занялась приготовлениями к свадьбе? Прекрасно, у меня будет больше свободного времени, чтобы посвятить его портрету богини. Пусть лучше займется полезным делом, чем продолжает бесцельно слоняться по моему дому и пилить. Оливия обижалась, я видел это по уголкам дрожащих губ.

На исходе лета в дом пришла она. Ее визит предварялся гонцом с карточкой и настоятельным требованием встречи. Отказ означал бы страшное оскорбление. И я, отложив в сторону все краски и кисти, заперев на замок дверь в мастерскую, принялся ждать. В гостиной стояла холодная тишина. Я расположился в одном из кресел, обитых полосатой тканью, и посматривал в окно, ожидая скорейшего прихода гостей. Слугам разрешил уйти на отдых пораньше, отчего остался один и мог бы поразмышлять о жизни… Но мысли не шли. Голова, как надутый шар, заполнилась искрами и взмахами крыльев бабочек. Так хорошо и совершенно пусто…

В дверь тихо постучали. Не дождавшись, пока хоть кто-то откроет, пошел открывать сам. На пороге, одетая в черное, как вдова, с лицом закрытым сетчатой вуалью, стояла Авия Силента. Она подала для поцелуя руку, обтянутую черной перчаткой, на безымянном пальце красовалось кольцо с огромным, блестящим изумрудом. У меня перехватило дыхание, стоило только увидеть эти неземной красоты блики и отражения, играющие в камне. Но, взяв себя в руки, я поцеловал протянутую кисть и предложил Друидке войти.

– Я пришла к тебе как Член Круга, как бывшая Правительница и как твоя названая мать, – строгим тоном произнесла Авия Силента. Она уже приподняла вуаль и опустилась в большое удобное кресло в гостиной.

– Я внемлю, микарли… Что я должен услышать?

Я опустился на скамеечку в ногах у Воплощающей Землю, как делал это раньше, в юности. Могущественная Друидка предпочитала общаться с окружающими, даже с самыми близкими сердцу, только с позиции сильной мира сего. Такова была ее натура, выпестованная поколениями Правителей и не вытравленная суровыми друидскими правилами.

– До меня дошли слухи, что ты не бросил своей затеи, как обещал… Не надо не отводи глаза. Ты же знаешь, что врать Друиду – это тяжкий грех. Тем более – обманывать в самых светлых чувствах.

Я любовался кольцом. В моем сидячем положении оно оказалось прямо напротив глаз и теперь отражало краски вечернего заката. Янтарь в изумруде. Золотистые всполохи отскакивали внутри от множества причудливых граней, порождая картины лесных пожаров и наполненных листвой осенних озер. В нем крылась какая-то тайна, истина, благодать…

– Ариэн! – вскрик, рука с кольцом взметнулась и больно вцепилась в плечо. – Какая наглость! Ты окончательно растерял остатки вежливости и воспитания! Разве этому я тебя учила?

– Простите, микарли, – пробормотал, стараясь не думать о боли. – Просто ваше кольцо… Оно безупречно! Вот если бы вы могли дать его мне!..

– Мое кольцо? – Авия Силента выразительно искривила бровь и немного ослабила хватку. – На что тебе оно?

– Я бы… – вовремя остановив себя, я понял, что не могу сказать правды. Она такая же, как и все. Она не поймет. Надо что-то срочно сочинить. – Я бы подарил его Оливии.

– Кстати, об этом, – бездонными глазами цвета древесной коры, Авия продолжала изучать мое лицо, – Дата свадьбы назначена на день перед Саман Химат. Наши Друиды-астрологи вычислили, что это самый благоприятный период для вашей пары. Как идут приготовления?

Я неопределенно отмахнулся, так как не знал. Эти вопросы взял на себя кто-то еще, чтобы я мог спокойно заниматься делом всей жизни. И каждая минута, проведенная здесь, за едой или во сне – отодвигает момент моего триумфа, момент истинного наслаждения!

– Оливия-Сантима и ее семья переживают из-за твоей отстраненности. Лиджев Пантало́р Гила́нджи недоволен тем, что ты за все лето ни разу не зашел к ним, не отправил адвокатов для обсуждения брачного договора и не одарил родителей невесты подарками. Ты же представитель нашего сословия, Ариэн! Как ты можешь быть таким безответственным!

Эти укоры начали меня утомлять. Она не понимает! Они все не понимают! Какие могут быть разговоры о подарках, визитах и свадьбе, когда на кону – величайшее произведение мировой живописи?

– Микарли! Вы не понимаете, у меня нет ни одного свободного мгновения. Я занят всегда, все время, и когда я закончу, мои будущие родственники будут благодарить на коленях Митару и ее благословенных сестер за то, что я – их зять!

Я подскочил и в возбуждении начал мерить гостиную большими шагами. Авия Силента сложила руки на коленях и, слегка откинувшись на спинку кресла, некоторое время наблюдала. Потом заговорила. Тоном, который моментально возвращал в детство, полным чуткости и заботы, которых мне тогда так сильно не хватало:

– Ариэн, друг мой сердечный… Ты, кажется, нездоров. Скажи, зачем у тебя на столике стоит банка со священными бабочками альфис? Они очень хрупкие создания – зачем держать их дома?

Я заозирался, понимая, что прокололся. Большая стеклянная банка из-под мирктарских леденцов подошла для содержания бабочек как нельзя лучше. Я наловил их у спуска к реке и теперь каждый вечер перед сном рассматривал ровное зеленоватое свечение их крылышек. Казалось, что в них скрыты послания, приготовленные для меня Митарой. Когда они умирали – я ловил новых.

– Я любуюсь ими.

– Все священные животные преблагой богини Митары находятся под присмотром и защитой Круга и всех Друидов Великого болота, – немного торжественно произнесла Авия Силента, поднимаясь из кресла.

Она быстро и грациозно подошла к столику и выпустила всех томившихся внутри банки бабочек. Чуть размяв конечности и крылья, насекомые вспорхнули единой светящейся стайкой и вылетели в распахнутое окно. Я следил за их полетом и жалел, что не мог присоединиться к ним. Уж они-то точно видели Лик богини.

– Скажи мне, набе́ [10: На́бе – сын (мет.)], ты сделал то, что обещал мне?

– Нет, микарли. Я вам солгал.

– Я призываю тебя исполнить твое обещание и прекратить, – строго, добавив властности в голос, ответила Авия Силента. Теперь это была Воплощающая Землю, а не моя воспитательница и покровительница. – Я не буду призывать богиню в свидетели, лишь напомню тебе о слове Правителя. Данное однажды, оно должно исполняться неукоснительно.

Но разве я давал его Тогда?

Я кивнул и потупил взгляд. Нет никакой возможности спорить с той, кто заменила мать, луну и звезды.

– И не наказывай Оливию-Сантиму своей невнимательностью. Она очень страдает и скучает по тебе. Да, ваша связь – против всех правил нашего общества, она должна порицаться. Но вы уже почти муж и жена и мы на многое… Готовы закрыть глаза. А на твою свадьбу – я подарю тебе свое кольцо с изумрудом.

– Я навещу ее. И подарю обещанные подарки ее семье.

– Правильно. Это слова настоящего лиджев.

Спустя непродолжительное время Авия Силента ушла. А я, стараясь хотя бы в эту ночь не гневить богиню и микарли, пошел к берегу – ловить в банку священных бабочек альфис. И перед мысленным взором играли яркие блики, растворяющиеся в глубокой зелени изумрудного кольца.

То было лето откровений. Я видел знаки и благорасположение богини в каждом дуновении ветерка, треплющем светлые волосы, в играющих на холсте солнечных зайчиках, в пышной, томной зелени Серту́ба [11: Серту́б – название месяца, которое можно соотнести с «августом» (мет.)]. Каждый вечер я рассматривал бабочек, а они оставляли пыльцу на моих руках и стеклянных стенках своей тюрьмы. Эта внезапно нагрянувшая растворенность в природе, ее дарах и чудесах напоминала мне о первых днях влюбленности. Все тогда казалось незабываемым, новым, трогающим самые глубокие и чувственные струны. И мне довелось пережить это еще раз.

Спустя пару дней, оторвавшись от выписывания завитков чудесных черных локонов, я вспомнил об обещании, данном Авии Силенте. Наскоро отправленный в Торговый район слуга, принес какие-то симпатичные безделушки и драгоценности. Тогда же я впервые ощутил нужду. В карманах почему-то лежал песок, в ларцах было пусто – все деньги ушли на новые оттенки зеленой масляной краски, и теперь я не мог расплатиться с ювелиром. И тот дал мне украшения под честное слово Правителя. И этот инцидент неприятно хлестнул по гордости и самомнению. Ну ничего, когда они прознают о моем успехе, они сами прибегут со своими побрякушками и будут умолять взять их бесплатно!

Визит выдался кислым. Лиджи Ска́льда Гила́нджи, мать невесты, встретила меня отваром – тсе́лой [12: Тсе́ла – отвар (мет.), специальный отвар, создающийся на основе частей родового древа Правителей. Возможность попробовать ее дается только равным или самым уважаемым гостям], из красной мико́йи, их родового древа. Подарки приняла с подобающим Правительнице безразличием. Отец – лиджев Пантало́р Гила́нджи, принялся донимать крючкотворческими тонкостями брачного контракта и выпытывать размеры нашего состояния. Я не знал размеров. И никогда им не интересовался. Все, что меня сейчас заботило – оставленный дома портрет. Что если кто-то решит зайти в мастерскую? Что если кто-то увидит? И мне было неудобно, я ерзал и отвечал невпопад, до тех пор, пока лиджев Панталор, бросив неодобрительный взгляд, сам не предложил организовать встречу поверенных, лучше разбирающихся в вопросах закона и законности. Испытав невероятное облегчение, я откланялся.

Оливия поджидала у самых ворот поместья. Взволнованная и нервная, она попросила прогуляться с ней, сказала, что есть одна вещь, которую она хотела бы обсудить как можно скорее. Отодвинув рукой девушку с дороги, я запрыгнул на коня и предложил прийти сегодня вечером в гости. Тогда и поговорим. Удаляясь, я не обернулся, не увидел обиды и недоумения в глазах невесты, поджатых губ, искрящихся слезинок на кончиках ресниц. Все, что меня волновало и влекло – ожидало дома.

Ту ночь я помню так отчетливо, будто это произошло вчера.

Я работал над портретом, когда услышал тихие шаги в садике и стук в дверь. Работа настолько поглотила и удерживала внимание, что сложно оказалось выбраться из ее пут. Слуг, как и перед приходом Авии Силенты, я заблаговременно отпустил – им нечего тут делать. Как серебристый лунный луч, Оливия скользнула внутрь и нерешительно замялась у дверей. Пришлось подать ей руку и проводить в гостиную. В руках она теребила аккуратный платочек с кружевной оторочкой.

– Ты хотела о чем-то поговорить. Я слушаю, – хоть и не оставалось никаких сил, все потрачено на магию перед мольбертом, но я должен выслушать ее.

– Ариэн… Ты любишь меня? – чуть закусив губу спросила девушка, подняв робко глаза.

Что за глупые вопросы⁈

– Конечно люблю. Ты прекрасно это знаешь, – тяжесть в ногах стала невыносимой, поэтому пришлось опереться о каминную полку. На ней теперь тоже стояла банка с бабочками.

– Мне страшно, Ариэн… – Оливия продолжила комкать в руках платочек. – Родители давят на меня. Они говорят, что ты больше не заинтересован в нашем браке. Они тобой разочарованы, а я не могу их убедить, что они неправильно все поняли! Ты же знаешь, Ариэн, я вся в их власти!

Но я пропустил часть слов мимо ушей. Они мною разочарованы⁈ Какие-то Правители, какие-то глупцы, вдруг разочарованы мной, самим Избранным Богини Митары⁈ Тем, кто явит ее божественный образ всем неверным и потерявшим веру в этом гнусном, проклятом городе⁈

– И чем же они недовольны? – спросил, пряча раздражение за ухмылкой.

– Они говорят, что ты разорен и не сможешь содержать нашу семью. Что у тебя нет денег, а отец очень неохотно тебя спонсирует. Что ты не хочешь вникать в дела семейного предприятия и тогда лиджев Мариссэн Аваджо признает наследником любого из своих ублюдков, а тебя пустят по миру! – Оливия теперь прикрывала рот платочком и заметно дрожала.

– Ублюдки моего отца⁈ Да что вы несете такое, безродные⁈ – я взорвался. – Да вы знаете, кто наши предки⁈ Как вы, подлые Гиланджи, смеете произносить в адрес нашей семьи такие оскорбления!

– Ариэн, Ариэн, послушай! – Оливия встала и сделала пару шагов ко мне. Я не двигался с места и лишь грудь тяжело вздымалась. – Я ничего такого не говорю, это все мои родители, это их слова. Я же люблю тебя, я не променяю тебя не на какие деньги и золото всех городов Болот!

– Ты тоже – их плоть и кровь! – зашипел. – Ты тоже так думаешь. Ты тоже думаешь, что я недостоин.

– Ариэн, мне страшно… – серые глаза Оливии наполнились слезами. – Они подыскивают мне нового жениха. Они думают, что этот престарелый Пье́тер Ма́ксвелл – лучшая партия для меня. Он ходит к нам в дом. Разговаривает с папой и мамой. Они довольны друг другом… Он дарит им подарки и им это очень нравится. Они собираются сватать меня за него, Ариэн!