Текст книги "Рождение Чарны. Том 1. Шпионы Асмариана (СИ)"

Автор книги: А.Д. Лотос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 38 страниц)

– Сватать? Да ты змея, – протянул, ухмыляясь гнусно и злобно. – И что же, ты спала уже с ним? А, не важно!

Глаза Оливии распахнулись от ужаса. Нанесенное оскорбление было так сильно, что с ресницы ее сорвалась слезинка и покатилась по бархатной коже щеки. Девушка тут же поймала ее платочком, а я заметил монограмму на нем. И, крепко сжав запястье, выдернул чужой подарок из руки. Хитрые сплетения красных ниток выдавали две буквы – «П» и «М».

– Понравился он тебе? – спросил угрюмо, размахивая платком перед носом напуганной девушки. Та лишь прошептала.

– Ариэн, как ты себя ведешь? Что ты себе позволяешь⁈ Я тебя не узнаю… С той самой выставки – тебя будто подменили! Околдовали! – она запричитала, заломив руки. – Ты не общаешься со своими друзьями…

– Они мне не нужны, – огрызнулся.

– Забросил семью и отца…

– Он – никто.

– Ты совсем забыл про меня!

– У меня есть более важные дела.

– Важнее нашей свадьбы? Нашей любви?

– Да.

– Ты сошел с ума… – Оливия молитвенно сложила руки перед грудью. Раньше я не замечал за ней религиозности. – Это все портрет, да? Ты все силы и время отдаешь ему. Тебе никто больше не интересен…

– Да. Теперь ты поняла, – ухмыльнулся, кинув платок на пол, убрав руки в карманы. Внезапно нащупал там какой-то песок. – Мне не нужен никто. У меня есть высшая цель и высшее предназначение. Я напишу не «что-то», не «какой-то», а «тот самый» портрет. Я прославлю свое имя в веках. Сама богиня благоволит мне. Она избрала меня.

– Ариэн… – Оливия продолжила гипнотизировать меня взглядом и голосом. Слезы ее неожиданно высохли. – Вернись ко мне, Ариэн. Не дай мне совершить глупость…

– Мне все равно, – пожал плечами. Тогда мне действительно было все равно. Долгий, нудный разговор начал утомлять. Хотелось скорее выпроводить надоевшую девушку, и я продолжил выгонять ее злыми и обидными словами. Она мешала.

– Что ж… – в ее голосе появилась редко бывавшие там стальные нотки. – Ты сам меня вынудил.

В ее руке что-то блеснуло. Не успел я опомниться, а Оливия уже мчалась прочь из комнаты. Я рванул за ней. Мысли роились испуганными бабочками, сталкивались и гудели. Ни одной разумной. Только паника и гадкий, липкий страх, растекающийся из сердца и по венам ядом пронизывающий все тело.

Дверь в мастерскую была открыта – я забыл запереть ее. Тот единственный раз, когда я забыл это сделать! Вбежав внутрь, я увидел Оливию, стоящую с клинком в руке, освещенную ярким лунным светом, и изрезанный холст. Я все понял. Это она… Она мешает! Она во всем виновата! Она не понимает той высокой почести, что будет мне оказана, она не дает мне творить! И она так поглощена своим преступлением, что не слышит, что я уже здесь…

Четыре быстрых шага и вот, занесенная над холстом рука уже крепко сжата. От неожиданности она роняет лезвие, но дерзко смотрит на меня. А я, наотмашь бью по лицу. Как можно сильнее. Вскрикнув, она падает на пол, но, держась за обожженную ударом щеку, продолжает бросать вызов. Мне не сдержаться. Я задыхаюсь от ее поступка, от того, что она причинила боль моему творению! Как она посмела⁈ Она не имела права заходить сюда!

Подняв валяющийся под ногами клинок, я смотрю на девушку в истерзанном серебристом платье. Проклятая. Швыряю нож, и он отлетает куда-то в сторону. Охнув второй раз, Оливия прикрывает лицо руками и начинает тихо всхлипывать. Из-под длинных ресниц пробивается чистая слеза и оставляет за собой ровный мокрый след.

А мне нет дела до ее рыданий. Нет, только не сейчас. Как могла она прикоснуться к тому, к чему не позволено прикасаться⁈ Ведь она разрушила то, что я так долго создавал! То, что должно было вывести меня на вершины успеха! То, что было почти закончено!

Я прикасался к тем обрывкам, что остались от портрета. Теперь они безжизненно висели на деревянной основе. Весь тот блеск, та гениальная красота и любовь, что я вложил, исчезли. Лежат под ногами жалкими клочьями. Мне хотелось выть от боли и ужаса перед тем, что сделала Оливия. Тем, что она оставила после себя. Какой болезненный урок! Какое кошмарное предательство.

– П-прости… Ариэн, прости! – Оливия рыдала, размазывая соленую влагу по щекам. – Я не хотела… Я думала, что ты поймешь, вернешься! Как же тяжело и одиноко без тебя… Ариэн… Ты же моя вторая часть, моя любовь, мое сердце…

Я чувствовал ее боль. Я чувствовал ее так ярко, будто свою собственную. Боль, непонимание, огорчение, обиду. На все унижения она ответила – как смогла. И даже просит прощения… На мгновение что-то шевельнулось внутри и тут же потухло. Ничего больше не имеет значения. Никакие слова, никакие обещания, никакие уговоры.

– Ты отвратительна… Как ты могла?.. Я тебе настолько неприятен, что ты решила поквитаться с тем, во что я вкладываю всего себя?

Оливия застонала.

– Нет, Ариэн, я не хотела! – шмыгнув носом, она вытерла слезы тыльной стороной ладони и попыталась подняться. Я чувствовал, что у нее кружится голова и ей тяжело стоять прямо, но не стал помогать. – Мне так… Мне так страшно, когда тебя нет рядом! Ты ускользаешь… Покидаешь меня!

– Ты мне больше не нужна, – сказал просто и безапелляционно. Будто разжалась пружина, ушло напряжение, и стало легче говорить и принимать решения. – Уходи, проклятая. Ты уничтожила мою любовь. Мою святыню.

– Твою любовь? Твою любовь, Ариэн? А как же наша любовь? Как же наши мечты о семье и детях, как же твои обещания? – в последний раз попыталась достучаться Оливия. Вразумить.

– Свадьбы не будет. Уходи. Я больше не хочу тебя здесь видеть.

– Ариэн…

– Уходи.

Я отвернулся. Смотрел на луну через чудовищные дыры в холсте. Я был свободен от всего – обязательств, необходимости зарабатывать деньги, заботиться о себе. Теперь моя главная и единственная цель – написать портрет богини, и после я смогу вернуть все, что потерял. Я слышал, как Оливия, непрочно стоящая на ногах, вышла из мастерской, держась за стену. Тихое цоканье каблучков по деревянному паркету сменилось шелестом гравия на уличной дорожке. И она ушла. Молчаливо и безропотно.

Было кое-что пострашнее ее ухода. Больше я не мог писать.

* * *

3356 год Друидского календаря. Асмариан. Осень

Танцуя, играя, обещая показать последние горящие краски жизни, наступала осень. Темные от густой тяжелой листвы леса, наконец, могли освободиться от летних оков, стать свободными, приобрести свой неповторимо-огненный цвет и вступить в общий праздник. Больше никто ничего не обещал – все высказанное весной и сотворенное летом, обретало завершенность осенью и оставалось только дождаться окончательного оформления. Увидеть плоды своих трудов в заревах осенних пожаров. Наблюдать, чувствовать и дышать легким воздухом, пропитанным этим фейерверком жизни и запастись впечатлениями на тягучую бело-серую пору.

Парки в Районе Правителей и Храмовом районе ежедневно очищались от листвы, чтобы жители могли свободно и чинно прогуливаться по скрипучим гравийным дорожкам, не опасаясь жалящих нежную кожу солнечных лучей. Но ускользающее тепло, крепчающие ветра и густые порции болотных испарений не доставляли дамам никакого удовольствия и заставляли их все чаще оставаться дома. Все реже по улицам бродили праздные прохожие. Везде поселилась Она – осень. Она посетила и меня…

В ту пору я размышлял так – мою первую, самую совершенную работу уничтожила та, которую я когда-то любил больше всего на свете. И я изгнал ее. Теперь ничто не разделяло меня и творчество. Я буду посвящать себя рисованию еще более рьяно. Я сам стану воплощенным творчеством.

Но ничто не помогало. Стоило мне подойти к мольберту или прикоснуться к кистям, как руки сводило судорогой, а тело лихорадило. Сперва я связал это с Оливией. И простил ее, как она того просила. Со всей искренностью, распахнув собственные мысли и чувства, я отпустил нанесенную богине и мне обиду. Да, я по-прежнему не желал ее видеть, но тогда еще тлела надежда, простив, вернуть радость и эйфорию. Не помогло. Да, стало чуть легче, но вдохновение не пришло.

Тогда, в дополнение к новым холстам, я заказал из Мирктара новые краски и пару стеклянных банок с леденцами. Я хотел, чтобы бабочки обитали в каждой комнате. С приходом осени их становилось все меньше, а может это я переловил всех, и приходилось искать дальше, почти у самого моста Эрги́йля [13: Мост Эрги́йля – большой подъемный мост, соединяющий Академию Друидов и Академический район города Асмариан. Эрги́йль – Друид, первый Смотрящий Академии Друидов]. Однако и эти попытки решить проблему были напрасны.

Однажды, накрыв ноги теплым пледом, я сидел в кресле у окна и смотрел на мирно парящие в воздухе золотые и багряные листья, находя их танец, хоть и хаотичным, но полным вечной гармонии природы. Никакие тревоги, страхи и сомнения не трогают природу. Только она истинна и абсолютна. Она была всегда – до нашего появления, будет и после того, как мы покинем эти пределы. Сменяя свои краски и сезоны, она жива вне зависимости от своих внешних проявлений. Двигаться и развиваться она может даже тогда, когда кажется нам замершей и мертвой. И после осенних празднований все замрет, но ненадолго, лишь до весны…

И тогда меня осенило! Боги, как мог я быть настолько слеп⁈

Сбросив на пол плед, я чуть не уронил банку с высохшими тельцами бабочек альфис. Напуганный слуга помог в прихожей надеть теплое осеннее пальто. Подгоняемый собственными мыслями, я выбежал на улицу. Теперь я точно знал, куда идти и где искать утешения. Там Она обитает. Там Она примет меня и откроет свою сущность. Там Она меня ждет!

В середине О́ттера [14: О́ттер – название месяца Друидского календаря, которое можно соотнести с «сентябрем» (мет.)] все жители традиционно готовились с размахом отметить один из двух самых главных друидских праздников – Сама́н Хима́т, День Упокоения богини. К этому времени все поля за городом уже были убраны, с болот еще не приходила страшная зимняя лихорадка, а каналы города лишь едва покрывались корочкой льда. Я бежал, с трудом разбирая дорогу, меня влекло вперед, как пса за хозяином. Мост Мысли и Моления [ 15: Мост Мысли и Моления – соединяет Храмовый район и Академический район] я пробежал, чуть не столкнувшись с огромной повозкой, груженой красными яблоками. Возничий что-то крикнул, но его голос потонул в шуме, которым наполнилась моя голова.

Прекрасный и величественный Храм Природы, укрытый осеннею листвой, пропитанный терпкими запахами, оглушил тишиной. В этом островке спокойствия только внутри меня бушевал неутолимый огонь. Он требовал ответов. Он хотел видеть незримое здесь и сейчас. Но молчаливая громада Храма не давала ответов просто так. Огромные псоглавые хранители богини Митары, стоявшие по бокам от нее и ее сестер, смотрели грозно и строго. В лапах они держали зажженные лампы и огонь освещал их пустые глазницы. Отдай.

И тогда, опустившись на колени перед алтарем, я начал молиться. Я молился так, как еще, наверное, никогда не молился. Я просил Ее помочь мне. Я говорил, что верую и люблю Богиню беззаветно и трепетно. Я умолял Ее вновь вложить в мои измученные руки кисти, позволить и дальше творить ради Ее радости, ради Ее славы. Слова лились быстро и искренне, сталкиваясь друг с другом, сплетаясь и образуя новые формы и сочетания. Я говорил, я молил от всего сердца, жарко выпрашивая Ее благословение.

– Ак на́бе сакш [16: Ак на́бе сакш – Сын мой (мет.)]… – что это, боги? Глас неба? Нет-нет, как бы прекрасен он ни был, я обязан, обязан продолжить молитву.

– … Митара, матерь всего сущего, блаженная повелительница и создательница, прекраснейшая из живущих… Терпящая нас, детей твоих, рабов твоих, червей твоих… Благая, любимая, радостная, великая, абсолютная…

– Сын мой… – оторвавшись от молитвы, я медленно и покорно повернул голову в сторону голоса. – Можешь быть уверен, Митара услышала тебя.

Нет, это не Она. Не Она заговорила со мной сейчас. Это всего лишь Тильгенмайер – Глава Круга. Он внимательно рассматривал меня, коленопреклоненного и будто ждал ответа. Резко поднявшись на затекшие во время молитвы ноги, и слегка пошатнувшись, я слабо улыбнулся старику и собрался идти восвояси. Зачем он появился⁈ Зачем прервал мою молитву⁈

– Ариэн… – раздалось вслед. Обычно насмешливые глаза Главы Круга выражали настороженность. – Раньше никто не замечал за тобой подобной набожности. Что-то случилось? Лиджи Авия Силента просила приглядеть за тобой. Она уверена, что ты свернул на кривую дорожку. Не потому ли ты замаливаешь свои грехи?

Обернувшись и улыбнувшись чуть сильнее, я ответил:

– Все в порядке, лиджев. Я верил всегда. Но теперь я чувствую в этом истинную потребность. Всего доброго, – за своей спиной я услышал тяжелый вздох старика. Да, он тоже ничего не понимает. И лишь прикрывается именем микарли. Опустив руку в карман штанов, я вдруг снова нащупал горсть песка. На этот раз она непривычно колола ладонь.

Домой я вернулся с разбитым сердцем и стеснением в груди. Несчастный старик спутал мои мысли и теперь я никак не мог нащупать их концов. Вокруг сновали радостные крестьяне и торговцы, довольные приближением праздника. Меня раздражала их радость. Как можно радоваться и веселиться, зная, что богиня покинет нас на долгие полгода⁈ Полгода, а я так и не успел нарисовать ее портрет… И я уползал в свою темную берлогу на отшибе Академического района, чтобы не видеть всего этого.

Руку я разжал только когда сам запер за собой входную дверь, прогнав грубым словом слугу. Я никак не мог вспомнить, откуда в карманах моих штанов берется речной песок, но теперь я увидел… Пыль, покрывшая всю мою ладонь, была потрясающего зеленого цвета. Она была изумрудной. Никогда раньше я не видел ничего более прекрасного и более насущного. Вот он – знак свыше. Вот оно – подтверждение моей избранности. Одобрение избранного мною пути. Она верит в меня! Ведь изумруд – это Ее камень!

Стараясь не дышать, чтобы не сдуть ненароком драгоценность, я собрал в ладонь всю изумрудную крошку, которую только смог вытащить из кармана, и бросился в мастерскую. Добавив ее в свои краски, я начал писать. Рука моя была тверда, а разум чист.

Тем же вечером я дал расчет всем слугам дома. Я больше не нуждался в их присутствии и помощи, ведь они могли украсть мою драгоценность! К тому же, мне совершенно нечем было им платить. Но они могли обратиться к отцу за деньгами, если сами того пожелают.

Заперев дверь на огромный замок, закрыв и плотно занавесив окна, я вновь размешивал краски с примесью божественной благодати, чувствуя легкую головную боль. На маленьком столике бились о стеклянные стенки священные бабочки.

Теперь все получится.

Сквозь раздражающе-огненную пелену осенних красок я видел зеленые сны. В них неизменно присутствовала Она, неповторимый образец Совершенства. Поначалу это были всего лишь смутные очертания женского силуэта, терявшегося на фоне окружающих цветок, бликов и зелени, далекого, но такого манящего и желанного. Легкое прозрачное платье и необычайно длинные чернильные волосы едва прикрывали Ее божественную наготу. И всегда, всегда Она стояла спиной, не оставляя ни единого шанса различить своего лица. Так и стояли мы на залитой полуденным солнцем поляне, я – позади Нее, в глупой надежде даже не на разговор, а хотя бы на взгляд, и Она прекрасная и недвижимая, как изваяние. Все сны я проводил в тщетных мысленных попытках приблизиться к Ней, потому что ноги отказывались повиноваться. У меня не получалось даже упасть и ползти в Ее сторону и это приводило в отчаяние.

Теперь я каждое утро просыпался в дурном настроении от невозможности достичь желаемого и снедаемый томлением после тяжелой работы вновь лечь спать. Ведь там оставалась Она, оставалась возможность видеть эту гордую прямую спину и до изнеможения умолять Ее повернуться или уже отпустить меня. Но стократ хуже было, если Она не являлась во сне. Тогда ночи проходили в горячечном метании по постели или в темном забытьи, будто и не существовало меня вовсе, будто тело мое давно умерло. В такие дни я не мог заставить себя прикоснуться к кистям и потому отправлялся в Храм. Да, я знал, кем Она была, и я молился в этом святом месте о том, чтобы Она вновь меня посетила. Иногда достаточно было одной лишь искренней молитвы, чтобы вернуть обратно Ее образ. Иной раз приходилось часами стоять перед алтарем, и так – день за днем. Часто, я находил новые кучки изумрудной пыли у себя в карманах и рассыпанные по всему дому, и знал, что Она не оставила меня.

Странные, необъяснимые вещи начали происходить в преддверии зимы. Однажды, вернувшись с молитвы домой, и, обшарив все углы, я не обнаружил драгоценного порошка. Это привело меня в недоумение. Мои запасы заканчивались, а работа над новым портретом шла медленнее обычного. Не было счету уничтоженным холстам и начатым заново. Заглянув в мастерскую, я заметил нечто, спокойно лежащее прямо перед мольбертом. Приглядевшись, я с ужасом опознал в этом «нечто» невероятных размеров свернувшуюся кольцами буро-зеленую змею. Могу поклясться – она рассматривала портрет! Решив, что за пределами комнаты будет безопаснее, я сделал пару шагов назад, но рептилия повернула голову в мою сторону и предупреждающе зашипела, раздувая воротник. Я так и остался стоять на пороге, уже никуда не торопясь и ни о чем не думая. Мысли кружились вокруг двух суеверий: «Змеи – это Ее знак» и «Если в дом заползла змея – жди беды, ты прогневил богов».

Тем временем, змея поползла в мою сторону, медленно разворачивая шипастые кольца. Хотелось слиться с окружающими стенами и казаться незаметным. Теперь я, воздев глаза к потолку, молился, чтобы она просто проползла мимо. Нет, я не собирался умирать! Еще столько дел, которые мне предстоит закончить! В первую очередь – портрет обожаемой Митары! Вот он, совсем рядом! Нужно только подойти к нему, развести краски, взять кисти, нанести штрихи!.. А ведь змея – Ее символ… Она послала эту большую страшную тварь, чтобы показать, как Она мною недовольна? О, Митара, как могу я загладить свою вину?.. Глупый вопрос… Я просто должен закончить портрет! Это окупит все мои лишения, это принесет мне ни с чем несравнимую славу, это возвысит меня, ведь я буду первым, кто смог запечатлеть Ее лицо не в хладном камне или древе, как это делают Друиды! Ведь я избран Ею!

Так, окунувшись в размышления, сопровождаемые головокружением, я не заметил, что змея уползла из комнаты, будто растворилась… Возблагодарив Митару за чудесное спасение, я внимательно осмотрел всю мастерскую, заглянул под все стулья и, не найдя ничего подозрительного, вышел и плотно прикрыл дверь. И хотя желание рисовать было почти непреодолимым, сейчас я должен проверить весь дом на наличие других опасных тварей и сходить в Торговый район за прочным замком. Он мне давно не помешал бы… А то ходят всякие… Приползают… Отпускают бабочек… Режут портреты на кусочки… Загораживают солнечный свет… Смешивают небесное сияние с кусочками битых блюдец и фарфоровых чашек… Да-да, и замок! Лучший из тех, что можно найти в городе!

* * *

3356 год Друидского календаря. Асмариан. Зима

Отвратительные зимние ночи. Мерзость холодных бесчувственных снежинок, накрывающих белым саваном землю, отошедшую за покоем и отдыхом в мир иной. Завывание метелей, исполняющих заупокойную мессу по всему горячему, яркому, летнему, исчезнувшему вместе с последним опавшим гнилым листом. Ветер, который, хохоча, бросает прямо в лицо мелкие колючки, загоняет за ворот целые сугробы льда, наполняет картину мира безысходностью и смеется как психопат в минуты возбужденного веселья. Этот холод, который никогда не заканчивается, никак не отступит и гнездится в каждом пустом уголке дома и сознания. Скованные в поразительном уродстве ледяные скульптуры торчащих из снега трав, как напоминание о бренной жизни, загубленных надеждах и хрупких иллюзиях. Ночи, удлиняющиеся с каждым прожитым днем, обещающие поглотить и без того незаметные дни и заполнить мир всеми оттенками темноты.

Друиды готовились отмечать Праздник Ночи, за которым последует увеличение солнечных часов. О темном празднике говорили шепотом и готовили богатые жертвоприношения Митаре, должные облегчить ее полугодовой сон. Еретики из Бедняцкого района даже собирались устроить молебен богине Далле, но подававшие сии крамольные мысли быстро отлавливались тихими незаметными людьми. Только мне было не до праздника. Как можно молиться о ниспослании божественного света, когда знаешь, что он не озарит поглощенное потемками сердце? Когда чувствуешь, что Богиня отвернулась и не хочет принимать твоих даров? Не желает больше слушать, помогать, поддерживать незабываемой теплотой! Ведь это ради Нее, все, что я делаю, только ради Нее!

После того случая со змеей я удесятерил свои усилия по созданию портрета, но они оказались бесплодны. Ни один из набросков меня не устраивал. Они все недостойны! И Она перестала посылать мне изумрудную пыль, без которой я теперь не мыслил своих красок, а потом перестала приходить во снах. Я все также стоял на залитой солнцем блещущей всеми возможными оттенками зеленого поляне, но теперь – один. Вместе с Ней из снов ушла настоящесть. Все это – фикция. Фантазии возбужденного воображения. Эта поляна… Ведь Она мне только снится… А то, что снится не является реальностью, не может толковаться и восприниматься как побуждение к действию… Или может?

Праздник Ночи не отмечался так широко, как Бахад Мунташей или Саман Химат. Этот день все хотели бы выкинуть из жизни, поскорее пропустить. Он был самым грозным воплощением смерти и ужасов тьмы, за которой нет ничего. И эта пустота пугала. Не принято было возносить в этот день хвалы Митаре или как-то еще упоминать святое имя. Однако в Храме обязательно проводилась служба. С наступлением сумерек Друид в черном облачении шепотом молил Природу о защите от порождений мрака и серных бесов, снующих в гигантских древних туннелях под городом. Он просил ниспослать свет и возрождение. Коленопреклоненные прихожане, также шепотом, слово в слово повторяли за ним. Позже, от полыхающего ритуального огня зажигали свечи и в тишине уносили их по домам.

В этом году я тоже посетил службу в честь Праздника Ночи, несмотря на участившиеся приступы головной боли. Правда, теперь я каждый день посвящал несколько часов молитве в Храме, но сегодня молиться Митаре запрещено. И я решил, что просто приду туда, взгляну на прихожан, раздобуду свечу с ритуальным пламенем, которая обогреет меня… Оставаясь незамеченным в тени колонн, я наблюдал за тем, как люди трепетно и с опаской поглядывают на гадкое низкое зимнее небо, будто ожидают немедленного схождения Митары… Или Темной Никты… Или обеих богинь одновременно. Хотя, появись они здесь, вряд ли в округе остался бы очевидец, могущий поведать о великом схождении сил…

И вот, служба закончилась, люди тонким ручейком, аккуратно прикрывая пламя свечей от ветра, потянулись из Храма домой. В теплые объятия любящих семей. Меня же не ждали ничьи объятия… С Ее исходом из снов я больше не чувствовал тепла… Но ведь она ничего не обещала…

«Обещала…»

Любила ли она меня?..

«Любила…»

– Ариэн! – где-то слева раздался знакомый мягкий голос. Где же я его раньше слышал? Не отнимая рук от лица, я продолжил свои беззвучные размышления. И тогда мне на плечо легла ладонь… Длинная узкая ладонь, прикосновения которой я, кажется, знаю…

– Оливия… – шепчу на выдохе… Со стороны, должно быть, показалось, что я даже не пошевелился. Но нет. Сердце вдруг ушло в полет. Не от счастья, от осознания. Как же она мне близка… Была. От холода цепенели мышцы, а мысли становились тягучими и уносили все дальше в прошлое.

– Долгой жизни, проложенной цветами, Ариэн… – в приветственном жесте она прикоснулась руками ко лбу и подняла лучистые глаза на меня. – Ты осунулся и похудел… Как ты? Все хорошо?

– Оливия… – а я просто продолжаю смотреть на нее… Сполохи огня танцуют в ее грустных серых глазах, ресницы отбрасывают длинные тени на бархатные щеки. Она тоже осунулась. И смотрит на меня теперь не с обожанием, а с тоской. Кажется, она правда сильно обиделась тогда. Но ведь она сама виновата! Неужели она даже раскаяния не чувствует за то, что сделала тогда со мной⁈ С Ней⁈

– Ощущение, будто вечность тебя не видела. Хотя, мне стоило догадаться, что ты будешь здесь… Прости, мне следовало прийти к тебе раньше. Поболтали бы, обсудили что-нибудь, но я… У меня был уговор с… Ты так легко одет! Не замерз? Давай поправлю! – тянется к шарфу, небрежно замотанному на моей шее. А у меня нет сил ни отшатнуться, ни обнять, ни даже произнести пару слов. Мысли и образы путаются и смешиваются, в груди застревает вздох. Оливия вся в снегу в нашем поместье. Оливия режет на куски мою единственную любовь. Оливия клянется в верности. Оливия, избитая и униженная на полу моей мастерской…

– Оливия! – новый резкий недовольный голос врывается в сознание. Она пугается и замолкает, опуская голову, пряча руки в теплую муфту. Я все также не отвожу от нее взгляда, продолжаю любоваться, не могу угнаться за бесконечной вереницей образов. Она одета в теплое пальто песочного цвета, в волосах закреплена шляпка с поднятой вуалью. Она красива. Я хочу ее видеть… Какое мне дело до тех, кто может ее позвать? Но вот в поле зрения появляется седоватый мужчина преклонных лет, высокий и худой. Его я узнаю сразу. Панталор Гиланджи… Ее отец.

– Как ты вообще смеешь приближаться к моей дочери после всего⁈ – этот уважаемый человек никогда не скупился на слова. – Ты разорвал помолвку! Чуть не окунул в грязь мою единственную наследницу и любимую дочь! – продолжал шипеть Правитель, стараясь говорить тихо, чтобы сновавшие мимо горожане ничего не слышали. – А теперь просто подошел поболтать⁈ Хорошо, очень хорошо, что теперь не только мы, а весь город начинает прозревать о тебе! Низкий и подлый человек!..

– Отец! – Оливия мягко пыталась вывернуться из крепкого захвата отцовской любви, но он только сильнее сжимал ладонь хрупкой девушки. – Не надо, пожалуйста, оставь…

– Лиджев Гиланджи… Я давно уже должен был объясниться с вами… – наконец из покрытых ледяной коркой легких вырвались слабые слова.

– Не нужно! Твой отец уже все уладил. Больше мы не имеем дела ни с тобой, ни с твоей прогнившей семейкой… Уймись, Оливия, мы уходим! – и подхватив сопротивлявшуюся девушку под руку, он потащил ее прочь. И, уже находясь на достаточном расстоянии, но все еще в области слышимости, он обернулся и так, чтобы на этот раз слышали все, выплюнул на прощание: – Ты, вероятно, уже в курсе, что моя дочь выходит замуж? За Пьетера Максвелла. Подходящая партия, не так ли?

Начавшаяся метель быстро скрыла снегом их следы.

Разве она обещала? Разве любила?.. Если любила, почему предала? Ведь все можно было вернуть и исправить, если бы не это новое предательство. Последний, окончательный удар в мою изможденную спину… Та, что любила, не поступила бы так. Она бы ни за что не бросила меня ради кого-то. Она же клялась. Все испытания, посланные богами, мы прошли бы вместе. Почему не ждала? Почему ушла? Она не пожелала остаться со мной. Вначале она уничтожила мое творение, затем мою любовь и, наконец – мою надежду на счастье после всех невзгод. Кто остался рядом? Больше никакая в мире сила не поддержит меня. Я больше не могу ничего исправить… Теперь это все в прошлом… Но кто поддержит меня в гибельном настоящем⁈ Кто способен почувствовать желания моего сердца и, обогрев их, дать им жизнь?

Не разбирая дороги, под леденящими порывами ветра, я брел в свой холодный дом. Не зажигая свечей, не раздеваясь, я лег спать, обуреваемый тяжестью и головной болью… Той ночью Она вернулась в мои сны… Вместе с Ней вернулись тепло и покой.

«Спи…»

– Друг мой, кажется, ты нездоров… Ариэн, слышишь меня?

Авия Силента расположилась в любимом кресле в гостиной, мягко, по-матерински поглаживая меня по голове. Я почти перестал вздрагивать от прикосновений и, сидя у ее ног, растирал костяшки пальцев. Поговаривали, что это унимает головную боль. Она не проходила уже несколько дней, накатывая мощными приливами и быстро убегая, чтобы внезапно обрушиться вновь. Все это время я не выходил из дома и едва мог встать с кровати. Единственными моими собеседником стали голоса. Я что-то спрашивал у них, они отвечали…

– Да, микарли, – прохрипел, не узнавая собственного голоса. Не помнил даже, как смог спуститься и открыть дверь гостье. Авия вздохнула.

– Это не выход, Ариэн, – покачала головой Авия. – Ты истощен и болен. Я поговорю с Тонией о помещении тебя в Приют [17: Больница «Приют» – друидская больница в Храмовом районе, находится на попечении Тонии Эстеллы]. Хандра, конечно, не их профиль, но мне они не откажут.

– Нет, микарли, пожалуйста! – свалился со скамеечки для ног и заглянул горящими воспаленными глазами в лицо Авии. Она чуть приподняла бровь. – Мне здесь хорошо, правда. Со мной все в порядке. Просто немного устал.

– Когда ты принимал пищу в последний раз? – строго и назидательно спросила Воплощающая Землю. А мое внимание вдруг целиком захватили украшения женщины. Бусины, браслеты, все такое аккуратное, вроде скромное, но с претензией на величественность. Темное строгое платье, невероятной сложности кружева и обязательная нитка жемчуга. Что-то в ее черном образе всегда было белое. Может, дать портрету ожерелье из жемчуга?..

«Скажи ей – вчера.»

– Вчера, – отозвался быстро, не слыша вопроса. Мысленно поблагодарил голос, который подсказывал в тяжелые минуты. Опустил глаза в пол, чувствуя, как дует морозным ветром из всех щелей. Дом находился рядом с водой и к постоянному холоду добавлялась рождавшаяся в углах черная плесень. Я не убирал ее. Плесень напоминала мне Ее черные завитки волос.

Авия чуть сузила глаза, видимо, не поверила. Расправила складки на платье. Потом кивнула в сторону давно остывшего камина, заставленного стеклянными банками с трупиками священных бабочек.

– Когда ты в последний раз находился в теплом помещении, Ариэн? Это все ужасно вредно. В Приюте тебя согреют.

– Мне тепло…

«Да, тебе очень тепло.»

– Мне очень тепло, микарли, – попытался заглянуть в карие глаза названной матери, но очень быстро вновь вперил глаза в половицы. На них осела грязная серая пыль. Жаль, что пыль была не из изумрудов. Она давно не посылала мне изумрудов…

– Тебе следует хотя бы растопить камин… – нахмурилась Воплощающая, недовольно посматривая на свои руки. – Жаль, я так и не научилась даже самым простым манипуляциям со стихией огня. Возвращаясь к моему предложению – как давно ты общался со своим отцом?

– Отцом?

«Да, когда-то у тебя был отец.»

– С Мариссэном Аваджо, – сдержанно кивнула Авия. Я, не отрываясь, смотрел в пол. – Он приходил ко мне на аудиенцию вчера, и он очень тобой недоволен. Считает, что тебе стоит прекратить «кривляния» – это не мое слово, он сам так выразился. Он требует, чтобы ты прекратил развлекаться – тратить время и деньги на занятия ерундой. Шутка затянулась, Ариэн…