Текст книги "Кукуют кукушки"
Автор книги: Юрий Збанацкий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 36 страниц)
Погруженная в задумчивость, возвращалась Ляна из школы. Не бежала вприпрыжку, не размахивала весело портфельчиком. Казалось, что за один день повзрослела на два класса, за один день утратила детскую непосредственность, из девчонки превратилась в девушку.
Шла, раздумывая над тем, что жизнь повернула ее совершенно на другую колею и тот старательно обдуманный и написанный распорядок дня, что висит над рабочим столом, надо немедленно переделать. Непонятна и неумолима жизнь! То, что сегодня считаешь самым главным, что составляет суть твоего бытия, может сразу, при одном неожиданном повороте событий, стать ненужным.
Наконец Ляна свернула в переулок, ведущий в тупик, что упирался в калитку директорского дома.
Когда увидела аистов на гнезде, все проблемы сразу улетучились из памяти, сама удивилась: как она могла забыть про свою радость? Тихонько прикрыла калитку, долго смотрела на птиц, по-домашнему расположившихся в чужом гнезде, но пока еще настороженных.
«Эх, аисты, аисты! – подумала она вздохнув. – И надо же, чтоб из-за вас такое стряслось».
Дверь на веранду была открыта – значит, мама дома. А может, не мама? Может, это папа, который так внезапно исчез и так же внезапно вернулся? У Ляны радостно засветились глаза, забыла об аистах и всем сердцем рванулась к дому. Бросилась было бегом, но вовремя опомнилась и крадущейся кошачьей походкой приблизилась к крыльцу.
Она не просто любила – поистине обожала отца. Ляна радовалась, что судьба дала ей самого лучшего отца, которого она любит больше всех, если не считать мамы. Иногда ей казалось, что папу она любит даже больше мамы. Потому что он особенный. Во всем, во всем не похожий на других! У него, как ни у кого другого, приятно пахнут волосы, всегда аккуратно причесанные; его руки отдают металлом, а глаза особенно тепло и проникновенно смотрят на дочь, в них есть что-то жизненно-вдохновляющее, и Ляна чувствует, как растет, набирается сил под его взглядом. Скупая, но такая выразительная улыбка папы всегда создавала у нее праздничное настроение, внушала спокойствие и уверенность, веру в то, что она сама не может быть хуже своего отца.
Она очень любила с ним беседовать. Беседовали они тоже особенно, выработав свой, известный лишь им двоим стиль. О серьезных вещах говорили всегда с нотками шутки, иронии, о вещах смешных, шуточных – вполне серьезно; иногда подолгу молчали, прислушиваясь к своим мыслям, а часто могли долго хохотать, до слез смеяться просто так, от полноты счастья, от того, что были физически здоровыми, от сознания силы и красоты своего существования.
В том, что Ляна хорошо училась, быстро ориентировалась в сложных вопросах, была его заслуга. Он умел заинтересовать дочку, умел объяснить самые сложные вещи так просто, что она их усваивала сразу и на всю жизнь.
«Папа, тебе нужно работать в школе, ты прирожденный Макаренко», – шутила Ляна. «Макаренко имел дело с озорниками, а ты у меня вундеркиндша, – отшучивался отец. – Ты такая проворная, что на лету все хватаешь».
Кто знает, чего в их отношениях было больше – родственной близости или родства духовного. Пожалуй, и то и другое; слившись воедино, это и создало большую дружбу дочери с отцом.
Ляна очень по нему тосковала. Еще больше тревожилась, потому что не знала подлинной причины отъезда отца. Не замыкаясь, подобно маме, в сосредоточенности на делах, Ляна детским сердцем чувствовала, что неожиданное исчезновение отца вызвано какой-то неприятностью. Зачем он поехал в Киев? Но ни по радио, ни в прессе об этом не сообщалось. Заседание коллегии или в Совете Министров?
Она знала по своему еще небольшому опыту, что чаще всего отец вот так же спешно и таинственно исчезал, когда на него «за чужие грехи шишки валились», как пояснял всезнающий дедушка Журавлев. Ляна догадывалась, что и на сей раз папа отправился за шишками, в чем усматривала вопиющую несправедливость, так как считала, что ее отец этого не заслуживает.
Неслышно прокравшись на веранду, на цыпочках приблизилась она к неплотно прикрытой двери и сразу услышала голоса. Мама грустно сказала: «Как бы там ни было, а ничего хорошего нет. И не звонит… на него не похоже». Ответных слов Ляна не разобрала, но сразу узнала дедушку Журавлева. Ага, прибыл по вызову! Очень обрадовалась этому, так как и деда любила сильно, ведь был он дедушка «на все сто». Первым желанием было – влететь вихрем в комнату, кинуться деду на шею. Но ее остановили мамины слова – она сообразила, что разговор касается отца, и сразу забеспокоилась. Стояла притаившись, ждала, что скажут дальше.
– Такова жизнь человеческая. Ничто в ней не постоянно. Заглянет к тебе радость – не очень-то радуйся, беда по пятам идет.
Ляна затаила дыхание. Странная какая-то у мамы речь, она технократ, подобного философствования не любила. Значит, либо дедушка принес какую-то неприятную весть, либо с папой беда приключилась.
– Человек он твердый и выдержанный. Если такой завод на плечах тащит, то и всякую беду переживет, но жаль мне очень… очень жаль!
В мамином голосе – слезы. Ляна окончательно убеждается, что с отцом случилась беда, и нарочно топочет ногами, чтобы предупредить о своем приходе, стучит кулачком в дверь.
– Кто там? Войдите! – слышится тревожный голос мамы.
Ляна врывается в комнату, бросает на диванчик портфель, разводит руки и устремляется к деду:
– Ага, дед журавель-Журавлишко, все же послушался! Ну, здравствуй, наш сизокрылый, дай я тебя поцелую раз сорок!
Ляна и с дедом умела разговаривать в шутливом тоне, по-взрослому. Деду, конечно, это нравилось.
– А, коза-дереза, наконец прискакала. А ну-ка давай я тебя заколю усами, бородой под печь замету!
В другой раз Ляна долгонько могла бы так состязаться с дедом, но сегодня ее интересовало совсем иное. Деловито расспрашивала про дедушкино здоровье, про его домашних – он жил с сыном и невесткой, – а сама не сводила глаз с мамы, наливавшей ароматный чай.
– Папа звонил?
На мамином лице появилось знакомое дочери выражение досады. Сразу стало ясно: мама тревожится и переживает.
– Позвонит, – ответил за маму дед.
Пили чай все вместе. Ляна с мамой выпили по чашке, и хватит. Дед же был, как он сам про себя говорил, водохлеб.
– Еще налить? – спросила мама.
– Наливай, мы, братцы брянцы, на чаю выросли!
Затем они вышли во двор. Дедушка внимательно рассматривал аистов на вязе, понимающе предсказал:
– Жить не будут…
– Это почему же? – допытывалась Ляна. – Плохо им здесь, что ли? Я их взяла под свою защиту.
– Защита хороша, а вяз не очень…
– Посмотрим! – смело настаивала Ляна. – Осенью подарю вам парочку аистят. На своей груше поселите.
Дед не отказывается, смеется, он согласен на все. А Ляна уже наступает снова:
– Дедушка, ты мне наделай ящиков – таких, с дверцами, вольеров, как в зоопарке. Хорошо, дедушка?
– Да тебе-то зачем?
– Я «живой уголок» устрою. Птиц, которые покалечены, зверюшек разных выхаживать буду. Разве плохо?
Клавдия Макаровна на эту затею дочери смотрела неодобрительно – только зверинца здесь и недоставало…
– Мама, я знаю, ты не любишь зверят; но это только потому, что ты родилась и живешь в городе. А я у дедушки в селе зверят видела и хочу, чтоб они у меня были…
– Хорошо, хорошо, смастерю тебе вольеры, только дай срок, не подгоняй деда.
Дед Журавлев любовно потрепал по щекам Ляну, переложил палку из левой руки в правую и направился к калитке.
VIIНеизвестно, в шутку ли, вправду ли, но говорят, что самое дефицитное у всех министров – это время. Всего у них хватает – дел, посетителей, телефонных звонков, сведений и донесений, совещаний и отчетов, командировок и вызовов, одного нет – времени.
Не являлся исключением среди министров и тот, кому непосредственно подчинялся отец Ляны. Напротив, дел у этого министра было больше, чем у других, так как стоял он у большого и горячего дела. Металл – важнейшая проблема не только в нашей стране, но и во всем мире: у кого металл, у того и сила.
У министра не было свободного времени даже дома; когда всем полагалось отдыхать, в его кабинете не умолкал телефон.
В этот день министр устал, будто выстоял три смены у сталеплавильной печи. В Совете Министров рассматривался перспективный план на ближайшие годы. Вопрос как вопрос. В министерском портфеле лежали бумаги с точно продуманными итоговыми цифрами по каждому предприятию. С планами на будущее никогда не было никаких недоразумений, они получались четкими, впечатляющими, согревали сердце надеждой и поднимали дух. Министр успешно выступил на высоком ответственном заседании. Все прошло без запинки: план был утвержден с небольшими уточнениями, добавлениями и пожеланиями.
Казалось, уже все закончено. Министр закрывал свой портфель, когда председательствующий вдруг спросил:
– А как выполняется текущий план?
Министр на секунду задумался. По телу как бы пробежал слабый электрический ток. Хвастать было нечем – первый квартал не порадовал; надежды на то, что во втором квартале можно наверстать упущенное, не предвиделось.
Министр начал с Новотуржанского сталеплавильного комбината. Того самого, которым руководил Лянин отец. Комбинат был эталоном для всех предприятий металлургической промышленности. Ведь это новейший завод. Гордость не только самого министра всей страны.
Еще до войны, молодым инженером, прибыл он в степное селение Туржанское, что прижалось к тихой речушке Туржанке, умевшей в летнее время надежно укрыться под землю. Туржанцы жили тогда тихо – кто землю пахал и пшеницу сеял, а кто на полукустарном заводишке металл плавил, чугунки да сковороды для домашнего обихода отливал такие, что на всю округу славились.
Только развернули строительство нового завода – а тут война. Так и замерла стройплощадка – сотни гектаров изрытой земли; не разберешь, что здесь было: завод начали строить или траншеи да окопы выкопали для защиты от врага.
Теперешний министр на войне был офицером. На другой день после демобилизации получил назначение на Туржанское строительство. У него на глазах вырастал гигантский завод.
Родным и близким Новотуржанский гигант был министру. Вот он и воздал ему хвалу:
– Если б все заводы так плавили, план был бы.
– Почему же не плавят?
– Если б такое оснащение, как на Новотуржанском, – другой разговор.
– О каком оснащении может идти речь? – донимал председательствующий. – Чтоб оснастить заводы, нужен металл. А вы все планы срываете!
Сразу же после заседания министр навалился на телефоны: распекал на чем свет стоит директоров заводов со «слабым оснащением»; терпеливо выслушивал их объяснения и доводы, выслушивал только для того, чтобы приказать: план должен быть выполнен! Нужен металл и металл!
Секретарша осторожно заглянула в кабинет, полушепотом доложила, что в приемной сидит директор из Новотуржанска. Министр кивнул, секретарша весело крутанулась на высоких каблучках, дверь за собой не закрыла, и спустя минуту в просторный министерский кабинет вошел отец Ляны. Он кивком головы поздоровался с министром, присел у окна, терпеливо стал ждать, пока тот закончит телефонный разговор.
Министр молча слушал очередную исповедь, время от времени бросая взгляды на гостя. Любил он этого человека. Может быть, потому, что меньше всех с ним было мороки насчет планов, а может, и потому, что считал его своим учеником и воспитанником. Министр, в те годы начальник строительства, каким-то шестым чувством угадал в зеленом выпускнике Политехнического талант будущего металлурга и смело поручил ему ответственный участок.
Когда завод вступил в строй, отец Ляны возглавил один из цехов. Теперешний министр настолько с ним подружился, что, когда родилась Ляна, стал ей как бы крестным отцом. В тот год, когда он уехал на новую стройку, Вадим Андреевич сделался главным инженером Новотуржанского завода.
Закончив разговор по телефону, министр решительно положил трубку, что означало – на сегодня достаточно. Спросил гостя:
– Обедал?
– Собираюсь.
– Так принимаешь в компанию? Я тоже сегодня только на кофе… В Совете была, брат, такая плавка, что дорогу в буфет позабыл. С планом зарез.
Министр быстро взглянул на директора – у него неожиданно возникла мысль: а не увеличить ли нагрузку на Новотуржанский? Это идея! Хоть на какое-то время можно выползти из прорыва.
По дороге он расспрашивал о домашних делах, а сам думал; поймет ли, поддержит ли его идею директор?
Домой возвратился в приподнятом настроении: отвел душу за разговором с товарищем, который сразу угадал его замысел и загорелся не меньше своего бывшего наставника. За обедом неудобно говорить о делах, а времени тоже в обрез, потому что на самолет спешил новотуржанский директор. Но в основном договорились обо всем. Дома, на заводе, все станет виднее, все обстоятельства можно взвесить. На том и расстались.
Вернувшись домой, министр принялся за газеты. Читал внимательно, вдумываясь в каждую фразу. Но не дочитал – зазвонил телефон.
Из трубки донесся звонкий голос:
– Алло, алло! Товарищ министр? Добрый вечер, это ваша крестница…
Лишь на какой-то момент у министра сурово сошлись на лбу морщинки.
– Ты откуда это звонишь, голубка моя? – спросил министр.
– Из дома. Прошу извинить, но я уже очень соскучилась, вы что-то совсем забыли наши края…
– Спасибо, голубка, что вспомнила. Я тоже скучаю по некоторым отличницам и хотел бы поцеловать их в мудрый лобик, но дела, Ляна, дела!
– Извините, что побеспокоила. Да вот вспомнила о вас, и рука сама потянулась к трубке, хоть и нельзя…
– А мы сегодня тебя вспоминали, вот только-только, перед твоим звонком. Как говорится, легка на помине…
– С кем же это вы могли меня вспоминать?
– С твоим любимым папочкой…
– Вот молодцы! – воскликнула Ляна, не дослушав. – А где же он? Вы ему здорово всыпали? Что у него там? А то я волнуюсь, и мама, и дедушка наш…
– Все хорошо, не волнуйтесь. Папа домой полетел.
Ляне, собственно, только это и надо было. Вежливо поблагодарив за добрые вести, пригласила министра в гости и, довольная, положила трубку. Бросилась к матери, чтобы и ее порадовать приятной новостью, но на минуту остановилась у двери: как сказать маме о том, что побеспокоила министра? Может, лучше намекнуть, что не она ему, а он сам позвонил? Но только взялась за ручку двери, как раздался телефонный звонок, и она бросилась к столу.
Звонил папа. С аэродрома. Сказал, что через полчаса вылетает, что уже по радио объявили посадку на самолет.
– Прилетай скорее! – попросила Ляна. – У нас такая новость, ты себе не представляешь…
– Что за новости?
– Аисты!
– Что?
– Аисты!
– Что, что? Не понимаю!..
– Ну аисты! Аист… На вязе…
– Хорошо, хорошо! Спешу на самолет, дома объяснишь…
Так отец и не понял, о каком вязе, о каких аистах говорила дочь. В телефонной трубке трещало, над головой радиорепродуктор сообщал о посадке, вместо «аист» слышалось «а есть», а что есть, узнает дома.
Счастливая и умиротворенная укладывалась Ляна спать. Немного расстроилась, что отец не расслышал ее, но, подумав, решила: приедет папа, она выведет его утречком на крыльцо и спросит: «А ну-ка, угадай, что у нас новенького?»
Уже в одеяло завернулась, свет выключила, но, вспомнив об аистах, выпорхнула из постели. Припала лбом к оконному стеклу. В небе по-весеннему сияли звезды, луна катилась к небосклону, в темноте чуть различались силуэты деревьев. Вяз был виден. Он казался головастым великаном, но, как ни всматривалась Ляна, аистов не увидела. Еще бы, такая темень.
Она и не могла их увидеть. Ни ночью, ни днем. В то самое время, когда Ляна разговаривала с министром, ее аисты спорхнули с гнезда. Аистиха, отдохнув трое суток, почувствовала в себе достаточно сил для продолжения путешествия. Не подав аисту никакого знака, она решительно соскользнула с недостроенного гнезда, взмахнула крыльями, захлопала ими призывно, разогнала первый сон аиста и, увидев, что и он покинул гнездо, стала набирать высоту, держа направление на Полярную звезду. Аистов подхватило теплое воздушное течение – то самое, которое почти незаметно, но все же, как говорят синоптики, со скоростью нескольких метров в секунду катится с юга на север, – вынесло их в небесный простор, чуть ли не под самые звезды. Аистиха ощущала радость в полете, энергично взмахивала крыльями, ее силы множились, а воздушный поток тянул вперед, будто в гигантскую аэродинамическую трубу. Внизу, под розово-бледным светом месяца, поблескивали озера и вились ленты речек, в разноцветные гирлянды сливались электрические огни, полной грудью могуче дышали заводы, извергали из высоких труб клубы пламени и белые ярусы дыма, гудки паровозов будили сонную землю, рвались в звездное небо…
Они летели час, другой. Возвращаясь из теплых стран, птицы не ленятся лететь целыми сутками, лишь бы воздушные течения были попутными, да светили звезды, да знакомые очертания озер и речек указывали дорогу. Лишь бы крылья у них не болели да великая надежда вела в родные и дорогие птичьему сердцу края…
Иногда над аистами проносились самолеты. Помаргивали красными огоньками, предупреждая птиц и все живое, что могло быть в небе: дай дорогу! И аисты уступали дорогу. Невольно складывали крылья, опускались поближе к земле, пропускали стальных собратьев, признавая их преимущество, а затем снова взмывали в небо, снова полагались на волю воздушных течений, снова плыли вперед и вперед. Возможно, в одном из этих самолетов находился и отец Ляны, человек, который должен был утром познакомиться с аистами…
Летят аисты. Упруго, ритмично, слаженно свищут их крылья, и свист этот кажется помолодевшей аистихе наичудеснейшей музыкой. Путь их пролег над землей, над озерами, над золотой полосою Днепра, над широкими морями днепровскими. Путь на Десну.
И никто из людей не видит этого полета. Только Ляне, которая крепко спит, грезятся аисты, белокрылые, черноперые, с длинными клювами и шеями, с красными ногами, прижатыми к хвосту. Птицы, что летят и летят без передышки до тех пор, пока не развеется чудесный сон школьницы…
ЯРИСЬКА
IНа стене, чуть ниже портрета морячка в сбитой набекрень бескозырке, прилепился солнечный зайчик. Он весело подмигивал, шевелил лапками, а главное – клекотал. Клекотал по-аистиному…
Харитон не сразу сообразил, что проснулся, что в доме день, а на улице солнце. А когда увидел, что никакого зайчика нет, понял: это аисты вернулись из теплых стран. Словно из пращи выкинуло его из кровати. Он схватил штаны, по-стариковски сопя и покашливая, начал натягивать их, распекая себя при этом: вот так поспал! Похвалялся проснуться до света, а спал, покуда не припекло солнце. Напялил на плечи рубаху, взялся за башмаки и только тут глянул на мамину кровать.
Кровать была аккуратно застелена, как всегда, сияла белоснежным бельем, разными оборками и взбитыми подушками. Харитон не видел, как мама разбирала постель ко сну, как просыпалась и убирала ее. Он перевел заспанные глаза на печь – похоже, что не топлена… На лавке сиротливо скучала не вымытая со вчерашнего дня посуда…
Тревожно ёкнуло сердце: неужели мама еще не вернулась? Похоже, что и дома не ночевала…
Он плеснул на лицо водой, потер ладонью щеки и нос, вытерся рушником, бросил его небрежно. Открыл заслонку в печи – ну так и есть, не топилась, ничего не варилось! Опять жуй, Харитон, хлеб да сало, колбасу магазинную, если она тебе по вкусу, либо вари картошку к селедке. Да нет уж, не будет он ни стряпать, ни жевать хлеб всухомятку! Коли так, он найдет, чего поесть: в школу не пойдет, а снова напьется березового сока в лесной сторожке, гречишных блинов с жареным салом поест у тетки Тоньки да и подастся в лес с дядькой Евменом…
Харитон выбежал из дому. На старом дубу в конце огорода на изрядно разоренном за зиму гнезде сидела усталая аистиха, отдыхала после трудного пути. Аист уже занимался работой – нес в клюве сухую ветку, похожую на гадюку. Как всякий заботливый хозяин, он сразу принялся за ремонт гнезда.
Харитон весело приветствовал аистов, улыбался им, словно родным, говорил что-то ласковое. Аисты ответили ему бодрым клекотом, смотрели на него круглыми глазами, радовались встрече.
Не успел Харитон наговориться с аистами, еще не расспросил, как им зимовалось, как перенесли длинную дорогу, а тут крик с улицы:
– Ле-о-од идет!
Словно вихрем сдуло Харитона со двора – забыл и про аистов, и про завтрак, и про школу, и про все на свете. Снова, как и ежегодно, пришла пора того величественного, могучего явления природы, начало которого он хоть однажды жаждал увидеть собственными глазами, пришла, когда он сладко посапывал в постели… Но незачем было горевать о том, чего не вернешь. Он должен сейчас же бежать к реке, взглянуть хотя бы на то, что осталось на его долю. Ледоход он видел не раз, это не новость, но подобное зрелище никогда не могло никому надоесть.
Улица пришла в движение. Спешили ребятишки. Видимо, сегодня многих не дозовется школьный звонок, не одна парта останется пустовать. И старшеклассники и малыши – больше, правда, шапки, платки мелькали редко, – все бежали, все спешили к Десне. Слышались возбужденные голоса, шарканье сапог и ботинок о подсохшую за ночь землю, чвякала грязь под ногами тех, кто не привык обходить лужи…
Десна жила, двигалась, шипела и терлась льдиной о льдину; бурлила в разводьях по-весеннему желто-солнечная вода, плыли в волнах мусор, старые бревна; вздрагивали берега и покачивалась под ногами земля. Так, по крайней мере, казалось Харитону, который, вырвавшись вперед, замер у самой реки, не в силах оторвать глаз от весенней стихии.
По реке, торопясь, обгоняли друг дружку зеленовато-желтые льдины. Они то плыли мирно рядом, то ни с того ни с сего начинали толкаться, словно заправские забияки, барахтались, переворачивались, терлись, оказывались одна под другой, еще большей льдиной, а когда успокаивались, то от них ничего, кроме мелких осколков, не оставалось. Кое-где проплывали огромные льдины со следами твердой, накатанной за зиму дороги, на которой лежали клочья жухлого снега, навоза и разный хлам. По льдине смело расхаживали поодиночке, парами, а то и стайкой вороны, рассматривали, что-то клевали, заводили свои вороньи ссоры. Встретив препятствие на пути, льдина раскалывалась надвое, потом еще и еще и вертелась в такой круговерти, что воронам было уже не до поживы, они дружно взлетали кверху и с тревожным, недовольным карканьем неслись к берегу.
Харитон с восторгом смотрел на все это, его возбуждало, вызывало любопытство всякое движение, а это, стихийное, тем более. Парнишка почти не прислушивался к разговорам на берегу. А тут было людно: и мелюзги набралось и взрослые прибежали. Ребятишки топтались поодаль, взрослые переговаривались:
– Скажи – так нежданно-негаданно…
– Почему негаданно? Аисты прилетели, чайки прилетели, утки прилетели – вот и считай.
– Ранняя нынче весна. Глядишь, к маю и отсеются!
– Ранняя? А позапрошлый год какая была?
О том, что скоро сев, полевые работы, напоминал гул моторов колхозного подворья. Уже который день спешно вывозили удобрения на поля.
– Ну и стреляло – будто из пушки…
– А я, правду сказать, и не слыхал. Жинка говорит: «Десна тронулась», а я не верю…
– В полночь лед взломало.
– Застукало кого-то. Видно, сгинула чья-то душа…
– Выдумки!
– Почему выдумки? Кричал кто-то.
– А слыхал кто?
– Кто-то вроде слыхал…
– Вот то-то и оно, что кто-то, а кто – неизвестно. Совы, может, перекликались.
– Может, и совы. Но все ж кого-то захватило…
У школьников свои разговоры, свои дела. Они подошли к самой воде, глядят на движущиеся льдины. Кое-кому охота уже прокатиться.
– А как в прошлом году Мишка Коробцов искупался, помните?
– Толкнуло его, дурака, на льдину. На берегу было тесно.
– Храбрый малый. Ты бы не полез!
– Куда ему, побоялся бы…
– Надо будет – и полезу! – изворачивался Харитон.
Он понимал, что его подначивают, подбивают прыгнуть на льдину. Но он не Мишка Коробцов, он не дурак, чтобы в такую прорву на подвижную льдину прыгать!
– Эх, Мишки нет… Вот кто отчаянный!
– Таких смельчаков поискать…
Хитро поглядывают на Харитона. Думают, если Харитон – вдовий сын, если в школе держит себя независимо, пропускает уроки, то уж такой недотепа, что и на льдину полезет. Хотя, по правде сказать, можно и полезть, в самое пекло броситься. А чего бояться? Плавал же Мишка Коробцов на бесновавшейся льдине. Правда, еле на берег выбрался, но выбрался сам, без всякой помощи. И Харитон мог бы так. Но он этого не сделает, не дождутся, не станет он потешать зевак на берегу Десны.
– А верно, кто из наших хлопцев мог бы оседлать льдину? Вот из наших – кто?
– А никто…
– Думаешь, наши хлопцы трусы?
– Не трусы, да и не больно храбрые.
– Если бы кто захотел, то и смог бы…
Харитон слышит эти разговоры, как сквозь стену. Он думает о своем. Конечно, если захотеть, то можно прокатиться и на льдине. Вороны-то катаются. Ничего трудного и опасного тут нет… Только вот если мама узнает, лупцовки не миновать. Пусть и не очень больно – разве у мамы кулаки? Мягкие подушечки.
Бьет, а сама боится сделать больно. Главное – не лупцовка. Мама может разволноваться, расплакаться, а потом у нее голова заболит, сердце заноет. Не стоит ее расстраивать.
– Говоришь, никто б не смог? Смогли бы…
– Ну кто? Скажи, кто?
– Харитон бы смог. Колумбы, они знаешь какие храбрые – моряки!
– Колумб Америку открыл.
– Так это тот… Были когда-то люди…
– А этот, думаешь, не смог бы, если б захотел?..
– А хоть и захотел, далеко куцему до зайца.
Харитон будто и не слышит подзуживания. А сам весь кипит. Над его моряцким происхождением издеваются! Мало им того, что отец погиб в океане, они и сына толкают в реку. Вот возьмет и докажет, что Колумбасы настоящие моряки – на воде выросли, и море им по колено! Высмотрит сейчас льдину, вот хотя бы ту, треугольную, что несется вперед самым острым углом, и прыгнет. Пусть только поближе к берегу подплывет: Харитон покажет этим болтунам, что не один Мишка Коробцов храбрый! Пусть только подплывет…
Харитон сходит на самый край берега, не спускает глаз со льдины. Она, как бы разгадав замысел смельчака, поворачивается боком, приближается к берегу, раздвигая ледяное крошево. За спиной Харитона толпятся ребята. Они поняли, что слова их попали в цель, что представление, без которого редко обходится ледоход, вот-вот начнется.
Но ничего не началось.
– Директор!..
Словно ветром сдуло с берега всех школьников: бросились врассыпную, птичьей стайкой понеслись берегом Десны в сторону, обратную той, откуда показалась коренастая фигура директора Бузиновской школы.
– Эй, эй, стойте, стойте! – насмешливо кричал им вслед Харитон. – Вон льдина у самого берега, кино бесплатное покажу, куда же вы?
Но где там!.. Только подошвы мелькают да пыхтение слышится. Не хотят бесплатного кино, бегут – кто в школу, кто подальше от нее, от глаз директорских. Один Харитон не тронулся с места. И на льдину прыгать не стал. Да она и не подошла близко, повернула опять на середину реки.
Харитон знал, что директор направляется к нему. Он уже различал его тяжелые шаги с припаданием на правую ногу, слышал астматическое дыхание. Не радовался, но и не боялся этой встречи.
– Колумбас, ты что тут делаешь?
Директор остановился. Он смотрел на реку, а обращался к Харитону.
Харитон Колумбас неохотно оглянулся, помолчал, сдернул с головы фуражку:
– Здравствуйте, Павел Максимович…
Спрятал лукавые смешинки в уголках глаз, вновь напялил фуражку.
– Здравствуй. Почему ты не в классе?
– Маму дожидаюсь.
– То есть как?
– Мама вчера за Десну поехала, за товаром. Сказала, чтобы встречал, да начался ледоход. Вот и высматриваю…
Павел Максимович – человек в летах, нездоровый. Он воспитал не одно поколение бузиновцев, каждого знал насквозь. Видел – юный Колумбас принимает его за простака, знает, что директору при его болезнях не до конфликтов и препирательств с учениками. Директору действительно не хотелось начинать серьезный разговор с непослушным мальчишкой, тем более здесь, перед лицом стихии, перед силой, рядом с которой все кажется таким мелким и будничным…
– Марш в школу, Харитон. Там поговорим!
– А о чем? – хитро исподлобья блеснул глазами Харитон. В нем сразу проснулось непокорство.
– Об опозданиях, прогулах…
– А почему об этом со мной надо говорить? Вы, Павел Максимович, вон с теми, что удирают, как воры, поговорите. Вот они-то настоящие прогульщики и лодыри, а я что? Я жду маму. Я не без дела…
– Придется с матерью разговаривать, – слабо наступал директор.
Река обезоружила его, ледоход пленил. «Быть может, и в самом деле в такие минуты не следует держать детей в классе, а лучше вывести к реке, к этой вечной стихии и сказать: «Смотрите, ребята, вот она, настоящая жизнь, суровая, неумолимая, в вечном движении, в вечном разрушении и творении. Учитесь разбираться в ней, учитесь побеждать».
Так размышлял директор, преподаватель математики, философ и практик в душе.
Харитон не возражал против беседы с мамой.
Павел Максимович любовался ледоходом. Он понимал: спорить сейчас с непокорным учеником – все равно что пытаться остановить движение льда на бушующей Десне. Почувствовал директор: что-то сложное, сразу непостижимое творится в душе Харитона. Просто так не подступиться к независимому мальчугану, не подчинить его своей воле.
– Так, значит, мама не возвратилась? – спросил Павел Максимович уже совсем миролюбиво и даже сочувственно.
– Нет…
– Хм… Отрезал, значит, ледоход. Теперь, считай, на несколько дней. У знакомых побудет. А тебе не следует торчать у воды. Иди в класс. Знаешь, Харитон, упустить многое в жизни легко, наверстать потом трудно.
Харитон молчал, обезоруженный доверительным тоном беседы. Понимал, что директор говорит правду, возразить было нечем.
Павел Максимович повернулся и, понурив голову, будто виноватый, направился к селу. Харитон в недоумении глядел ему вслед. Неужели так и уйдет, ничего больше не скажет? Нет, остановился, обернулся, крикнул:
– Не вздумай только на льдину лезть! Слышишь?
Что-то отечески теплое, заботливое слышалось в голосе учителя, и Харитон заверил:
– Не бойтесь, не полезу.
Долго еще стоял он возле Десны. Даже в глазах зарябило от круговерти, даже в ушах зашумело от шороха льда. Почувствовал – есть хочется. Тут уже не до катания на льдине. Отощаешь – не то что льдину, коня не оседлаешь. На берегу почти никого, все возвратились в село…
В Бузинном ревели моторы, стучали веялки, люди перекликались. Солнце уже припекало по-летнему, тропинки просохли, лужи в колдобинах испарялись, в тени дотаивал последний снег. Самые беспокойные и работящие хозяйки вышли на огороды.
– Не слыхали, правда иль нет, что кричал кто-то на Десне?
– Говорят, кричал…
– Ну, а кто слыхал?
