Текст книги "Кукуют кукушки"
Автор книги: Юрий Збанацкий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 36 страниц)
Андрей Иванович уже плохо слышал. Если говорят рядом, еще ничего, а ежели далеко, то и крика мог не услыхать. Не услыхал он и выстрела Марка, хотя и был неподалеку, в огороде возле пчел.
Андрей Иванович держал только три улья. И хлопотал возле них не для себя, сам он меда не любил, а вот деткам медок полезен – говорил, надо, чтоб им было вдосталь.
Каждый вечер учитель, избегая резких и лишних движений, не спеша, с дымарем, что попыхивал душистым дымком, ходил возле ульев. Пчелы знали этот дымок и, почуяв его, сразу бросались в улей оберегать свое богатство: мед, ведь без меду пчелиная семья – не семья. Подолгу учитель наблюдал за поведением рабочих пчелок, стражи, молодняка, примечая, чем и как живет семья, в чем ее сила и слабость, выяснял, какая помощь кому требуется.
Обо всем на свете забывал Андрей Иванович возле пчел. Будто сам превращался в рабочую пчелу, которая знает одно – заботу о родном улье. Трудился Андрей Иванович и думал. И все более прекрасной представала перед ним жизнь, вырисовывалась во всей красе, величии и неповторимости, во взаимосвязи явлений, в непрерывном движении. Улавливал краем уха птичье пение в самой гуще калины и раздумывал: совьет в этот год птичка снова себе здесь гнездо или побоится? Прошлым летом поселилась, вывела птенцов, а кот-разбойник гнездо разорил.
Он разглядывал соты, любовался работой пчел и размышлял о Харитоне. Зря отпустил. Думал, полчасика-часок побегает и вернется, а тот пропал надолго. Что ни говори, а все они, ребята, одинаковы. Был бы сейчас здесь рядом, показал бы ему пчелиную семью, рассказал бы о ее жизни. Смотришь, и наполнилось бы ребячье сердце любовью к этим неутомимым насекомым, может, интерес бы появился, ну, а потом – чего не бывает – стал бы внук пчеловодом.
Андрей Иванович принадлежал к тем педагогам, которые не только учат своему предмету, но и думают о будущем учеников, приучают их с первых шагов к труду и помогают еще в юные годы определить призвание.
Возможно, так было потому, что сам он начал трудиться рано. Ему шел десятый год, когда разразилась империалистическая война, оторвавшая отца от многодетной семьи. Тогда с печи сполз древний, сморщенный, точно сушеный гриб, дед Андрей. Старый рыбак Андрей Громовой посадил на весла малосильного внука да и двинул на деснянские озера. Кое-что попадало в сеть, что-то запутывалось в мереже, – значит, перепадало семье, которая с каждым годом все уменьшалась: умирал ребенок, а то двое сразу, от дифтерии, от простуды или еще какой болезни.
Года через три ушел из жизни и дедушка Андрей. Умер тихо, будто уснул. Наловили с внуком рыбки, сварили уху, дедушка поел, припал грудью к охапке сена, задремал на солнышке. Андрейка по лугам бегал, а когда вернулся к лодке, дедушка еще спал. Не хотелось будить его. Оттолкнулся от берега, подался вентеря подымать, ведь уж не маленький. Словно знал, что с этого дня ему одному придется рыбачить, всю семью кормить.
Словно легкий дымок, вьются, плывут думы-воспоминания в голове Андрея Ивановича. И свое вспоминается, и Харитонова судьба тревожит. Как-то сложится его жизнь? Парнишка способный. Может, из него ученый в свое время получится, а может, учитель? Но что бы ни делал в будущем парень, одно беспокоило деда: хотелось научить внука уважать труд, делать хорошо и малое и большое, делать работу трудную и… Да разве работа бывает легкой? Всякая работа тяжела и черна. Может, она и славна своей чернотою, как черная земля.
Андрей Иванович, улыбаясь, наблюдал за работой пчелиной семьи. Пахнуло дымом – все как одна спешат убрать со «склада» мед, с пожарами ведь не шутят. Теперь же, когда дым не тревожил, пчелы снова складывали медок в восковые закрома. До последней капельки – вот какая честность! Непременно надо рассказать об этом Харитону!
Вот окончит мальчишка седьмой класс, отдохнет малость, наберется сил, и поведет его Андрей Иванович в люди. Все ему покажет: колхозные поля и машины, работу комбайнеров и трактористов, на животноводческие фермы сходят – везде интересно, всюду работают его ученики и всюду с радостью примут своего учителя. Пусть выбирает Харитон профессию по нраву, пусть приучается помогать взрослым, пусть трудится, как пчела…
Андрей Иванович не спеша подошел к улью, пыхнул дымокуром в лётку – поднял тревогу – и только после того, как пчелы приковались к своим сокровищам, поднял крышку – ему сегодня хотелось проверить все ульи.
Тем временем Харитон с Соловьятком принесли тетке Марии селезня. Ждали, что она похвалит их и мужа, а тетка рассердилась:
– Думаю, какой леший стрельбу поднял? А это вот он, душегуб!
Она не кинулась ощипывать и потрошить птицу, постояла, пошумела и ушла в хату. Потом Харитон и Соловьятко подогнали баркас к дедову дому, перенесли траву и ветки в зоопарк. Здесь уже суетились дежурные юннаты.
Лосенок сразу навострил длинные ушки, его большие глаза засветились – запахло любимым кормом. Подошел к корытцу, начал грызть побеги.
Харитон молча наблюдал за лосенком. Он вызывал в нем странное чувство: неужели это и вправду дикий зверь, существо, которое не часто доводится видеть людям – ведь живет оно в лесной глуши и не хочет попадаться на глаза.
Уже вечерело. Юннаты напомнили, что обитателям зоопарка пора кормиться, поэтому их следует оставить в покое. Харитон не стал перечить, хотя он в этом зоопарке мог бы дневать и ночевать. Только тут он вспомнил, что дедушка, наверно, уже тревожится, ждет не дождется. Правда, Андрей Иванович никогда не пенял Харитону, но в глазах деда всегда был виден укор или одобрение.
Андрей Иванович обернулся на стук калитки:
– Харитон, поди-ка сюда!
Харитон не спешил на зов – знал, чем могут кончиться наблюдения за пчелами. Остановившись шагах в десяти, он ждал, что скажет дедушка.
– Дедушка, а дядька Марко… – начал было Харитон, но, услышав, что возле уха зазвенела пчела, не договорил.
– Что дядька Марко? – переспросил Андрей Иванович.
– …селезня дикого подстрелил.
У деда сердито вытянулись белые пушистые брови, возле рта глубже прорезалась морщинка, и весь он сразу сделался каким-то вялым.
Он медленно вставил в улей рамку. Пропала охота показывать и рассказывать внуку о пчелах – хотел говорить о жизни, а Харитон принес весть о смерти…
Внук безошибочно почувствовал перемену в настроении дедушки и понял, что поступок, который он, Харитон, встретил восторженно – кому из ребят не хочется стать охотником! – дед нисколько не одобрял, больше того, он вызвал у него возмущение. Вспомнил, что дядька Марко приглашал на утятину, но не посмел передать приглашение. Сообразил, что предложение это не искренне, что Марко лишь посмеивается над дедушкой.
– Где же он его? – уже отойдя от пасеки, поинтересовался Андрей Иванович.
Харитон рассказал все, как было.
– Что ж… – в раздумье произнес дед. – Таким Маркам вложи в руки ружье, они все живое перестреляют.
Для Харитона сразу все прояснилось: ведь это и в самом деле варварство. Весной, когда птицы прилетели из теплых стран, за тысячи километров, избежали стольких опасностей, чтобы счастливо провести лето, вывести птенцов и вырастить их, – и вдруг погибнуть. Так, ни с того ни с сего.
Будто виновный в том, что случилась такая беда, Харитон поплелся в хату, сел к столу, раскрыл книгу.
Солнце опустилось за горизонт, облака на западе порозовели, небо стало ясным. Оно было прекрасным, синим-синим, хотя его красоту Андрей Иванович больше помнил, нежели видел подслеповатыми, обиженно мигающими глазами. Он залюбовался красотой вечера, прислушивался к ней, додумывал и дофантазировал то, чего не видел, радовался и грустил одновременно. Как удивительно это нерукотворное чудо природы, как неповторимо! Как его надо оберегать и лелеять, чтобы его достало на все поколения, какие будут, чтобы они радовались этому чуду так же, как и неисчислимые поколения тех, кто свое уже отжил. Человек должен знать, что вся эта красота дана ему не для уничтожения, а ради сохранения и приумножения. Нет, видно, он, старый учитель, не все сделал на земле, не всех научил тому, чему должен был научить. Откуда у его ученика Марко такой подход к жизни?
В сад заползли первые сумерки, под кустами смородины серебрились острые лезвия зеленых побегов. Из сумерек прокрадывался еще зимний холод, забирался под короткий выношенный кожушок, хватал за плечи старого учителя.
Зябко вздрогнув, Андрей Иванович двинулся стежкой, вышел за ворота, приблизился к воде. Луга купались в половодье. То там, то сям по разводью сновали челны и баркасы, откуда-то донеслась песня и полетела все дальше и дальше, рассыпалась, точь-в-точь как бывало в детстве и юности, как бывало всю жизнь.
А может, и впрямь жизнь еще не до конца прожита? Может, и вправду ей нет конца? Как бы ему хотелось еще немного потоптать землю, поглядеть и на тихие зори, что едва зарождаются в небе, и на спокойные воды, что жадно ловят в свои объятия молодые зори, как бы хотелось сделать все то, чего не доделал, что собирался совершить!
Спускался тихий весенний вечер. Сельский вечер. Такой, как всегда. Собаки где-то лаяли, стрекотали моторы, ревела скотина, и самолет в небе гудел, песня замирала где-то далеко на воде, и вторил ей в чьей-то хате телевизор, вторил по-новому, доносил до Борового мелодии, дотоле не слыханные, непривычные для уха крестьянина.
Постоял-постоял Андрей Иванович у воды, вспомнил, как рыбачил в юности, горько улыбнулся и не спеша побрел к хате.
VIIIГромовой-Булатов делил своих односельчан на тех, кто начинает читать газету с первой страницы, и на тех, кто сразу приступает к четвертой. Об этих, вторых, учитель был мнения невысокого, называл их про себя упрямыми тугодумами. Председатель боровского колхоза «Прогресс» Гаврило Адамович Семистрок принадлежал к первой категории: газету начинал читать с передовой.
Гаврило Семистрок – мужчина в расцвете сил. Ученик и воспитанник Андрея Ивановича, он получил специальность агронома, тоже, конечно, не без влияния учителя, в сельскохозяйственной академии. Учиться его посылал колхоз, и работать выпускник вернулся в родное село.
Дела в колхозе шли хорошо. Гаврило Семистрок был уважаемым человеком и в районе и в области, уже и орден имел, и в газетах его не раз добрым словом поминали, а боровчане выбрали его депутатом областного Совета. Знающим и инициативным был председатель колхоза «Прогресс». За словом в карман не лез, да и знаний ему не занимать стать.
Но перед Андреем Ивановичем он по-прежнему чувствовал себя учеником. Прислушивался к каждому его слову, потому что слова эти были особенными. Вроде бы о самых обыкновенных вещах говорил старый учитель, о том, что́ хорошо было известно Семистроку, а выходило так, что Гаврило только глазами хлопал и думал: «Откуда он это берет, наш дорогой Андрей Иванович, откуда это ему известно? Ведь не в Академии наук сидит человек, а, как и мы, грешные, не отрывается от Борового всю жизнь».
Харитон любил слушать беседы-споры деда и его знатного ученика. Его не выпроваживали, на него не обращали внимания, а он, чтобы оставаться незаметным и не мешать беседе, притихнет где-нибудь в уголочке, листает книжку, а сам боится пропустить хоть одно слово.
Гаврило Семистрок наведывался к учителю частенько. Заходил словно просто так, проведать о здоровье Андрея Ивановича да не нуждается ли в чем, а на самом деле, как уже успел сообразить Харитон, чтобы посоветоваться по какому-нибудь вопросу, а то и выслушать одобрение или возражение.
Приближалось Первое мая. Поля уже засеяли яровыми, сажали картофель, ждали тепла, чтобы сеять кукурузу.
Дни стояли погожие, на полях зеленели дружные всходы, сады обильно цвели, редко бывало, чтобы уже на первомайские праздники приходила на землю такая красота.
Гаврило Адамович беседовал об этом с учителем, тревожась, чтобы не набросился на зелень какой-нибудь вредитель.
– Ты, Гаврош, ДДТ подсыпай не жалея, – сводит на переносице мохнатые брови Андрей Иванович, а глаза добродушно смеются.
Бывшего ученика учитель называет почтительно Гаврилой Адамовичем, но в минуты, когда нужно в чем-то упрекнуть или дружески подшутить, пользуется именем, которым наградили его сверстники еще в школе. Когда учитель называет его этим давнишним именем, председатель колхоза, уже достаточно располневший и суровый на вид, становится похожим на подростка.
– Правильно говорите, Андрей Иванович, с химикалиями переборщили, передали кутье меду…
Разговор учителя с учеником переходит на науку, и Харитону трудно становится понять его смысл, потому что такие слова, как «биосфера», «биогеоценоз», «популяция», «экология», пока еще недоступны его пониманию, хотя самую суть он все же улавливает, и ему очень хочется постигнуть все то, что знают эти двое хороших людей.
Харитон понимает: речь идет о природе, о ее извечных законах, о том, что нельзя безрассудно эти законы нарушать, что разумный и дальновидный человек должен действовать так, чтобы не зависеть от милостей природы, но помогать ей развиваться по ее собственным законам. Только когда человек будет действовать сообща с природой, а не наперекор ей, деятельность его на земле будет и полезна и целесообразна.
Парнишка правильно понимал смысл научной дискуссии. Ведь, пользуясь словами вроде «экология» и «биогеоценоз» – кстати, это слово Харитон почти правильно расшифровал: «био» – жизнь, «гео» – земля, правда, что за «ценоз», аллах знает, – собеседники часто ссылались на хозяйственную практику в «Прогрессе» и на другие примеры из боровской жизни.
– Вот хотя бы твой предшественник, «приседатель» Назар Сук. Будто и правильной линии держался. Хвастал: «Разведу столько скота, что земле будет тяжко». Каждый хвост, каждая голова брались на учет, входили в зиму, хотя кормов и для половины не хватало. Кур на ферме развел тысячи, даже петухов не позволял продавать, для цифры ему были нужны. А чем кончилось?
– Да бывало еще и не такое…
Гаврило Адамович виновато склонял голову, понимал, что это только так говорил Андрей Иванович – «мы делаем», а имел в виду – «ты делаешь».
Учитель продолжал:
– Люди должны думать о природе. Скоро на наших полях не то что фазанчика или дикого козленка, а и зайчишку не увидишь. Уж не говорю про уток. Когда-то, в мои молодые годы, над придеснянскими лугами дикие утки тучами летали, не было такого озерца, чтобы не жировали утиные выводки. А сейчас? Где-то пара или тройка чирят покажется, да и тех, если вовремя не спрячутся, браконьеры пристрелят.
Андрей Иванович презрительно хмыкнул, тряхнул седым чубом, остро зыркнул на Семистрока:
– Уж бедная дичь и так и сяк маскируется, даже к домашним утиным стадам дикие селезни пристают – ничего не помогает. Вон на днях один селезень, видно, не найдя себе пары, к домашним пристроился, так и то долго не наплавал. Марко с ружьем тут как тут, от него не спрячешься…
– Да, это верно, – вздыхает Семистрок. – А что поделаешь?
– Что поделаешь?! Разве не знаешь? Ты же народный депутат, ты голова в коллективном хозяйстве. Вот и наводи порядок! По-моему, вся дичь – в поле, в лугах, в воде и на небе – не браконьерам, не случайным любителям пострелять должна принадлежать, а тому, на чьей земле она гуляет и кормится.
Гаврило Адамович с этим согласен. Он тоже может научно доказать, почему в полях и лугах должна жить всякая дичь, почему рыбы должно быть полно в озерах – все в природе взаимосвязано, все должно быть на своем месте. Изведем комаров – рыба лишится корма. Не будет рыбы – наплодится столько комаров, что глаза выедят.
Беседа снова становится непонятной для Харитона, однако он не пропускает ни слова – пусть не все понятно, но ведь как интересно!
– Верно говорите, Андрей Иванович, угроза огромнейшая. И если мы не станем на защиту природы, то кто знает, чем это все кончится. Леса надо беречь, реки, дичь и мошкару всякую.
Наконец Гаврило Адамович вспомнил, какое дело его привело к учителю. Было бы хорошо, если б Андрей Иванович выступил на первомайском митинге.
– Нет, нет, я уже свое сказал, вы помоложе, вы теперь за все на свете отвечаете, вот и выступайте. А я послушаю…
– Ну уж как знаете, а второго мая просим пожаловать.
Гаврило Адамович не только мастер говорить о природе, но и на практике знает, как что делается.
– Хотим всем колхозом выйти на Яр и посадить дубы и сосны. Десять тысяч саженцев в лесхозе берем. Пусть лес растет, кислород вырабатывает – потребителей предостаточно!
– Правильно делаешь, Гаврило Адамович…
Харитон догадывается, что мысль о посадке леса на Ярах возникла только сейчас, во время беседы с Андреем Ивановичем. Но это неважно. Главное – очень хорошая мысль родилась в голове дядьки Семистрока!
– Вот на такое дело придем, – улыбается дедушка. – С Харитоном придем. Посажу на добрую память с десяток дубов – пусть растут! А может…
Андрей Иванович не договорил, не выдал секрета. Он только ласково щурился и смотрел куда-то вдаль, куда не мог проникнуть ничей взгляд.
– Дело, по-моему, заслуживает внимания…
Властвует май. Идет по земле. Ведет в золотых поводьях крепко взнузданное солнце. Оно пылает, брызжет теплом и радостью, плывет и парит в неведомой высоте, в такой лазурной синеве, какая бывает только весной и только в начале мая.
Сады вокруг белопенятся. Все в розовом и красном, белом и зеленом. Село так нарядилось, в такой красоте, какую не увидишь ни в какую другую пору. Омолодилась земля, украсилась, справляет великий праздник; свою победу. Всё радуется: аисты на гнездах, воронье в небесной выси, утки на воде, уже спавшей с лугов, уступившей место зеленым островам. Моторы и те ревут празднично.
Люди суетятся. Возле школы собираются ребята. Комсомольцы заводят песню. Колхозники степенно, с лопатами на плече за село идут.
Харитону хотелось бы и к школе махнуть – там весь класс собрался, – и с дедушкой побыть охота. Теперь он не отходил от дедушки.
Сегодня на Яры он пойдет не с ребятами, а с дедушкой. За это его ни школьники, ни учителя не упрекнут. Наоборот, они будут довольны, что Харитон присматривает за дедушкой – лопату несет, каждое желание дедово исполняет.
Они идут берегом затона. Мимо Маркова двора, в конец улицы. Легкий ветерок пробегает по цветам, полощет флажки на воротах, ласково треплет дедушкины волосы, выбившиеся из-под шляпы. Дедушка впереди, а Харитон чуть сбоку и позади, будто оруженосец, несет легонькую лопату. Они с дедом сегодня не одно деревцо посадят.
Андрей Иванович думает свое. Перед старым учителем один за другим проплывают прожитые годы, и воспоминания – то радостные, то грустные – переполняют седую голову. Ему кажется, что не старый и немощный он шагает на доброе дело, а молодой и юный; не с внуком Харитоном, а с другом своим, соседским пареньком Силкою спешит на рыбалку.
…Идут дед с внуком. Два разных полюса человеческой жизни – и как бы одно целое. А над ними роща шумит молодой листвой, птахи поют. Отозвалась в чаще кукушка. Первый раз в нынешнюю весну. Умолкла было, а потом раскуковалась. Легко, вольно, голосисто.
– Один, два, три, четыре… десять… – вслух считал Харитон.
Не себе считал годы – дедушке. Ему казалось, что сам он бессмертен, неуязвим, а вот дедушке лета необходимы. И сколько раз кукушка прокукует, столько дедушке напророчит лет.
– Дедушка, это вам. Уже сколько насчитал, а она не умолкает. Будете жить, дедушка, долго!
Андрей Иванович задумчиво, ласково улыбается:
– Это она тебе, Харитон, вещает долгие годы…
ДЯДЬКА ЕВМЕН
IВ лесной сторожке со дня ухода Харитона, как взрыв бомбы, оглушивший обитателей, воцарилась гнетущая тишина, затаилась тревога. Все, кроме Митька, восприняли его уход по-своему, посчитали изменой, замкнулись каждый в себе, затаив в сердце укор и обиду. Какое-то время даже имя Харитона в хате не упоминалось. Казалось, о нем все позабыли, словно не было в жизни этих людей – Галины Колумбас и ее непокорного Харитоши-почтальона.
Каждый по-своему оценивал причину такой неблагодарности и вероломства. Каждый не только обвинял Харитона в измене, но и подозревал, что кто-то из членов семьи явился причиной его бегства.
Ближе всех к истине оказался дядька Евмен. Он хоть и рассердился на парня, но догадывался: его верная Тонька подстроила это, так сильно чем-то обидела мальчугана, что он даже не попрощался с людьми, которые были с ним ласковы и старались сделать ему добро.
Тетка Антонина в своем семействе никого не винила, будто кто-то из них не угодил Харитону. Ни Евмен, ни тем более Яриська или Митько не причинили ему никакой обиды – они просто не способны на это. Всему виною Громовой; это он сумел подкатиться к парнишке так ловко. Подумать только – даже ее, Антонину, не поблагодарил за то, что из хаты и двора выгребла всю грязь, навела порядок! Теперь, вишь, в том доме живут бузиновские учителя, а ей за тяжкий труд никто даже спасибо не сказал…
Что же касается Яриськи, то она ни отца, ни мать ни в чем не винила. Она ругала себя, ей было до слез обидно, что так глупо повела себя с Харитоном Колумбасом. Он к ней с чистым сердцем, а она ему – «шальной». Правда, он мог бы с ней быть и повежливее, не спрашивать о таких вещах, о которых не принято задавать вопросы. Но что он такое сказал? Ну, спросил, пойдет ли… Разве это такой уж грех? Ведь девчата, когда вырастают, все равно выходят… А она сразу – «шальной»…
Только с Митька как с гуся вода: он и не заметил, что Харитон исчез со двора и перестал заходить к ним; знал свое дело – носился по лесу с Тузиком и Рексом. Дождался тепла и приволья – разве ему было до того, что кто-то не заходит в сторожку? Еще в школе он услышал от кого-то, что Харитон отбыл в иные края, учится в Боровской школе и живет при самом зоопарке у деда Андрея. Больше всего Митька поразило, что Харитон имеет доступ в настоящий зоопарк, и он не мог тому не позавидовать. Дома похвалился:
– А Колумбас уже в Боровом. Лосенка, говорят, пасет. Вот здорово!
Домашние только переглянулись. Яриська низко наклонила голову над учебником. Евмен что-то буркнул – и вон из хаты, а мать напустилась на сына, велела сейчас же садиться за уроки и не болтать лишнего.
Митько только пожал плечами и, улучив момент, шмыгнул из хаты, подался в березовую рощу.
Дядька Евмен потерял покой. Где бы он ни был, что бы ни делал, Харитон не выходил из головы. Неладно с ним вышло. Сиротой хлопец остался. Не чужой, Галинин сын, а Галину они всегда уважали и любили, и поэтому именно они должны бы присмотреть за парнишкой, уму-разуму научить. А теперь этим будет заниматься старый, больной человек. Хоть Андрей Иванович и учитель, человек добрый и умный, но под силу ли ему и одеть, и накормить, и присмотреть за хлопцем? Да еще за непоседой таким… Вот и непоседа, и сорванец, а нравился он Евмену, будто родное дитя, в сердце вошел, не давал ему покоя ни днем, ни ночью.
И Евмен не вытерпел. Как-то завел разговор с Антониной:
– Тоня, а Тоня! Ты, часом, ему ничего не сказала? Ну, такого… не того, что следует, ты иногда можешь…
У Антонины округлились и загорелись зелеными огоньками серые глаза.
– Ты о ком это?
– О Харитоне. Чудно́ мне, вдруг взял и сбежал…
Серые глаза Антонины блеснули яростью.
– Приплети мне еще что-нибудь! Обвини еще в том, что и мамашу его утопила!..
Руки в боки – и в наступление на Евмена:
– Даже слышать о нем не желаю! Ишь, Харитон его волнует! О своих беспокойся, у тебя тоже дети растут. Нужен он мне, твой Харитон, обижать его! Отец его был шалопут и мать недотепа, таков и сынок удался. Мы-то заботились о нем. А он что, руки-ноги мои пожалел? Все перемыла-выскоблила у них в хате. Так он что, спасибо мне сказал? Старый Громовой, видать, посулил ему конфет, так он и побежал, как вепрь на мерзлую картошку…
Евмен молча смотрел на жену, пришибленный потоком ее слов. Он был тугодум, до него не сразу доходил смысл сказанного, ему надо было обдумать и определить, где в ее словах правда, где пустая болтовня, а они летели, будто из мешка мякина.
Тетка Тонька, видя, что совсем обезоружила мужа и убедила его в правильности своих мыслей, малость поостыла, не исходила злобой и тарахтела с обидой в голосе:
– И что ему надо, этому Громовому? Одной ногой в могиле, а тут пришла блажь возиться да нянчиться с озорником. Да разве ж это ребенок? Да это упырь какой-то! Не знаю, как у тебя язык повернулся сказать такое про Яриську нашу… Вот и хорошо, что ушел! Пускай! Баба с воза – коню легче! Думала, в память Галины, какая уж там она ни была, приглядим, от своих детей оторву да покормлю, а он, вить, на конфетки-обещанки клюнул!.. Ну что ж, пусть поживет у Громового! Что ни говори, не кто-нибудь, учитель: и не таким, как этот дубина, голову заморочит.
Евмен слушал и сам себе удивлялся: как это он мог жить, да еще в согласии, с таким человеком, как его Тонька? Она продолжала говорить, а он уже понял, что в ее словах не было нисколечко правды.
Понурившись, вышел из хаты, отправился в лес еще больше встревоженный. Думал: кто ж из его семьи виноват в том, что хлопец покинул родную хату и ушел к старому деду, которому и верно нелегко с ним справиться?
Закралась мысль: может, Яриська чем его обидела? Бывает, что и девчонка может ранить мальчишке сердце. Хотя она как будто скромная, часто и сама пускает слезу то в школе, то от Митька. В него, Евмена, выдалась, не в мать, но чего не бывает на свете!
Как-то он спросил у Яриськи:
– Дочка, а ты не знаешь, с чего это Харитон, как дурной, сбежал?
Яриська испуганно стрельнула в отца глазами, но не прочитал в них Евмен ни вины, ни затаенности.
– Не знаю, папа… – и опустила глаза.
– Может, ты сказала ему что обидное?
На какой-то момент у Яриськи перехватило дыхание. Так вот она где, правда-то! Оказывается, и отец догадался, из-за кого Харитон отправился к Громовому! К счастью, Яриська смотрела в землю, и отец не заметил смятения в ее душе.
– Ничего ему не говорила…
– Ничего, значит…
Евмен еще больше помрачнел и с того дня ходил по лесу сам не свой. Его точил червь беспокойства. Понимал Евмен – случилось что-то недоброе и непоправимое, но почему, как в этом разобраться, не знал. А тут еще в лесу стало твориться нечто непостижимое, непорядок такой, что Евмен, передовой лесник и неподкупный егерь, не мог с этим примириться.
Долгое время дядька Евмен разыскивал следы лосихи с лосенком, да так и не нашел. Исчезла и волчья пара, тишина и покой наступили в обходе. Евмен решил, что это лоси, убегая, повели за собой волков в другие леса, возможно за Десну. И хотя ему было жалко лосиху с малышом – ведь их всего двое оставалось в лесу, – но то, что хищников бес унес, утешило лесника. Теперь и козочки ходили спокойно в пуще, щипали молодую травку, кабаны с поросятами валялись в грязи по болотинам, зайчишки прыгали. Евменово сердце тешилось этим. Всех лесных жителей – зверей, птиц – он знал и заприметил, кто где поселился. Птахи на яички сели, уже птенцы кой-где пищали, звери на солнце грелись – образцовый порядок был у Евмена в лесу.
И вдруг стало твориться что-то неладное. На одной поляне лесник неожиданно заметил следы зверя. Приглядевшись внимательней, Евмен определил: волки проложили след. Один или, может, двое гнались за каким-то зверем, взрыли и поцарапали когтями землю, будто прошелся кто-то плугом. Вскоре и шерсть кабанью на дереве Евмен заприметил, следы поросячьи. Видно, кабанчика отбившегося волки повстречали да и закрутили на поляне. Интересно, удалось ему в болото забраться и к стаду прибиться или, быть может, старые вепри пришли на подмогу?
Так ничего определенного Евмен и не выяснил, но встревожился не на шутку – в обходе снова появились волки. И он теперь домой почти не возвращался – днем и ночью с ружьем бродил по лесу.
Вскоре набрел на следы лесной трагедии. Так вот она где, хроменькая козочка, что всю зиму вблизи сторожки жила! Зиму перезимовала – в волчьи клыки не угодила; весны дождалась, только бы жить да солнышку радоваться, а от нее одни рожки остались. Съели волки. Доконали козочку…
Совсем извелся дядька Евмен. Если и дальше так поведется, эти наглецы весь лес опустошат, все живое передушат, а какой же это лес без дичи и что это за лесник, когда у него под боком хищник разбойничает? Не сидел дома дядька Евмен, в самые дальние лесные углы отправился, даже вон туда, к Долгому болоту, в чащобу, где растут старые дубы среди ольшаника да сосняки и песчаные взгорки возле болот притаились. Ходил, присматривался, доискивался – ни единого следочка в девственном лесу. Именно в этом и заподозрил опытный Евмен волчью хитрость. Похоже на то, что ощенилась волчица, забравшись куда-нибудь в дебри, и теперь здесь она следа не оставляет, разбойничает в сторонке от логова. А что это волчица, он убедился. Выходил вечером на Долгое болото, сидел неподвижно всю ночь, выл по-волчьи. Этому еще отец его научил. Сложит ладони, приставит ко рту да как завоет, аж у самого волосы на голове шевелятся. Страшно воют волки. И если есть хоть один где поблизости, то обязательно на этот вой откликнется. Только волчица, отец говорил, не подает голоса, когда волчат выращивает. Тогда она не к стае льнет, а, наоборот, уединяется, от стаи прячется. Потому и молчит. Если б это был волк, то отозвался бы на Евменов зов. Значит, волчица. Молодняк выращивает. Если ее сейчас не уничтожить – жди беды, всех в лесу передушит.
Предположения Евмена вскоре подтвердились: пришли к леснику с жалобой из Бузинного, с животноводческой фермы. В колхозное стадо волк повадился, однажды ягненка схватил, а потом и на переярка напал. Еле отбил пастух.
Тут уж было не до шуток. Если на колхозный скот зверь нападает, надо действовать. И никому другому, а ему, Евмену, потому что на него, лесника, смотрят как на главного виновника ущерба. Евмен крепко призадумался: как быть? Позвать охотников-волчатников? Смеяться станут, скажут: «А ты-то сам чего стоишь, одной волчицы не упасешь в своем хозяйстве?» Устроить облаву? Но летом, в такой чаще, зряшное дело гнать волка под выстрел. Единственный выход – хитрость, охотничья хитрость.
И Евмен упорно раздумывал, как ему перехитрить волчицу. В заботах даже забыл о Харитоне, вернее, просто недосуг ему стало о нем думать. С женой о нем больше разговор не заводил: было о чем другом с ней грызться, покою не давала. Вишь ты, у человека дела нет, повесил ружье за плечи да день и ночь, словно оборотень какой, по лесу бродит. Дом хоть сгори, воры пускай все углы обшарят, а ему хоть бы что, в лесу какую-то волчицу пасет. Да есть ли где еще на свете такая работа, за которую платят меньше некуда, а ишачить приходится круглые сутки? Видно, только бестолковому Евмену этим и заниматься – сутками по лесу бродить, коз да зайцев подсчитывать, волков пугать. А есть ли она там, эта волчица? Мало ли кто мог задрать козочку, а то, может, спросонья пригрезилось бузиновскому пастуху? Может, сам задумал овцу сожрать, а свалил на волчицу…
