Текст книги "Кукуют кукушки"

Автор книги: Юрий Збанацкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 36 страниц)

Пока стальное чудовище подтаскивали к могучему станку, Харитон и Ляна уже на другом станке разглядели такую же стальную глыбу, почти отшлифованную, блестящую и красивую.

Ляна охотно объясняла, что из нескольких таких деталей, собранных вместе, на электростанции устроят удобное гнездо для турбины, в котором начнет она вращаться неуловимо для глаза и станет вырабатывать электроэнергию. И чем больше таких деталей отольют металлурги, тем больше построят энергетики мощных электростанций.

Харитону постепенно становилось яснее все то, что он видел, переставало быть непонятным, по-новому входило в его сознание. Он вырастал в собственных глазах: вот куда прибыл Харитон Колумбас, вот к чему присматривается. Да если бы в Боровом об этом узнали, ни за что не поверили бы!

Домой возвращались усталые, притихшие и счастливые. Харитон задумался. Ему почему-то показалось, что не Ляна шагает с ним рядом, а тихо ступает Яриська. Он удивлялся:

– И как это они удерживают в печах такое страшилище? Оно будто и не железное, когда жидкое. А ну если печь развалится, если выплеснется все это да разольется, как паводок? Чудеса…

Ляна смотрела-смотрела на него, щурилась-щурилась и все же высказалась вслух:

– Какой же ты, Харик… темный! Паводком… Что тут тебе, Десна, что ль?

МАКАР ЕРОФЕЕВИЧ

I

Он не сразу вошел в жизнь Харитона. После Андрея Ивановича трудно было кому-либо завладеть его сердцем. Такого дедушку, как Андрей Иванович, на всем белом свете не найдешь, нигде не встретишь.

Поэтому Макар Ерофеевич не сразу заинтересовал Харитона. Жил-был дед Макар, Ляна души в нем не чаяла. Наверное, интересным человеком он был, этот высокий, худощавый, словно высушенный у сталеплавильных печей дед. Заслуженный Лянин дедушка имел Золотую Звезду, но ее не носил, может быть, потому, что одевался легко и просто: штаны вроде лубяных и серая рубаха – по-домашнему обряжался Макар Ерофеевич, даже когда усаживался за руль своего «Москвича».

То, что дедушка был владельцем самой настоящей машины, что сам ею управлял, больше всего и заинтересовало Харитона. Все его внимание сосредоточилось на «Москвиче», не на деде. Дедушка оказался вроде придатка к машине. Харитон был немало удивлен, когда узнал, что «Москвич» – собственность деда. Ни в Бузинном, ни в Боровом обладателей собственных машин не было.

Вскоре после возвращения Ляны с юга к директорскому дому подкатил запыленный, кофейного цвета «Москвич», за рулем которого сидел дедушка Макар. Машина была тесновата для высокого, костистого старика – что поделаешь, приходилось немного сгибать ноги. Неторопливо, как делал всякое дело, крутил он баранку.

Степенно вышел дед из кабины, осторожно прикрыл дверцу, деловито обошел вокруг, заглянул под кузов, поднял капот, осмотрел мотор, закрыл машину и только тогда взялся за щеколду калитки.

Харитон видел все это со своей верхотуры, но сначала не узнал дедушку Ляны, не поверил, что он мог сидеть за рулем.

Макар Ерофеевич медленно прошел двориком, заглянул в огород, внимательно оглядел деревья, грядки, на которых тетя Клава посадила огурцы и помидоры.

Ляна хозяйничала в столовой. Не видя дедушку, тоненько напевала, а когда он ее окликнул, вскрикнула чайкой, выскочила во двор, залилась звонким смехом, залепетала, ласкаясь к деду. Потом подняла шум:

– Эй, Харитон! Слезай со своего чердака, дедушка Макар приехал, кататься поедем!

Только тут Харитон смекнул, что «Москвич» может стать для него доступным. Сердце его радостно встрепенулось, и он не сошел, а слетел вниз подобно матросам, что перелетают на корабле с палубы на палубу, и вмиг очутился во дворе.

Макар Ерофеевич улыбнулся. Веселые, молодые глаза его хитро поблескивали, а морщины так густо бороздили загорелое лицо, что, казалось, кроме них, больше ничего на нем и не было. Впервые заметил Харитон, что лицо у дедушки ласковое и что морщинки не такой уж большой недостаток, напротив – эти симпатичные морщинки придают его лицу какую-то особую привлекательность.

Дед Макар торжественно провозгласил:

– Так что, молодые люди, ежели вам не противопоказана компания деда Макара, ежели вам с ним не будет скучно и устраивает такой транспорт, как дедов драндулет, то имеется, как говорят в народе, такое предложение – прокатиться до Донца и проверить, не появились ли там первые грибки, маслята например. Ну как?

Ляна, услышав это, запрыгала посреди двора, захлопала в ладоши, поглядывала то на деда, то на Харитона, выкрикивала:

– Едем, едем, едем!

– А Харитон? – полюбопытствовал дедушка.

– Харик не какой-нибудь истукан, он только и мечтает о путешествиях. Верно ведь, Харик? Ну, не молчи!

Харитон, может, и не молчал бы, да ведь разве вставишь слово, когда говорит Ляна?

Она все за него решала, уверенная, что, подобно волшебнику, на расстоянии читает и угадывает его мысли, желания.

– Только, Харитон, надень тапочки, брюки и рубашку с рукавами, а то в лесу полно боярышника, барбариса и других колючек, весь обдерешься. Беги скорее, а вы, дедуся, подождите. Я быстренько, надо же с собой чего-нибудь прихватить… Огурцов свежих, помидорчиков. Я этого Харитона знаю – не успеем до реки доехать, а он уже есть захочет. Все они, мужчины, одинаковы… А для вас, дедуля, взять кофе в термосе? Пива вам нельзя за рулем, а кофе или чаю прихвачу…

Макар Ерофеевич усмехался, не перебивал ее, потому что он, как и все деды на свете, без памяти любил внучку, и каждое ее слово, даже такое, которое Харитон считал большой глупостью, ему казалось остроумным, значительным.

Ляна расположилась на переднем сиденье, рядом с дедушкой. Харитон на это место не претендовал, сожалея, конечно, что не сидит впереди – оттуда виднее, а ему не хотелось ничего пропустить.

Дедушка Макар мастерски управлял машиной: она как бы сама катилась, мягко, плавно. Не любил Макар Ерофеевич быстрой езды, это Харитон понял сразу. Вскоре они выбрались из поселка, выехали в степь, покатили шоссейной дорогой, ведущей куда-то в степную даль. Мимо, навстречу им неслись тяжело нагруженные грузовики, летели «Волги» и такие же, как у них, «Москвичи». Впереди покачивались бесконечной чередой машины, за ними тянулся длинный подвижный хвост.

Дед Макар и Ляна на это не обращали внимания, а для, Харитона все было новым, необычным и как будто не настоящим. Ему было понятно, что бежали рядом грузовики и легковушки, управляемые профессиональными шоферами, ведь иначе и не могло быть. Но вот чтобы так старик катил, да еще на собственном «Москвиче» – подобного Харитон себе представить не мог. Он сидел на заднем сиденье, подсчитывал встречные машины, старался охватить взглядом степные дали и одним ухом прислушивался к разглагольствованиям Ляны.

– Дедушка, а вы нас с Харитоном научите рулить? Вы знаете, дедушка, мне так хочется водить машину, так хочется, что даже во сне снится! И Харитон, я знаю, тоже не прочь пошоферить, хотя и не говорит об этом. А я по глазам вижу. Он только такой скромный, что не попросит, а сам хочет. Все ребята мечтают быть шоферами, но кто им доверит машину? Они сумасшедшие, они сразу лихачат, а мы, девочки, совершенно другие, делаем все серьезно. Хотя, правда, и Харик наш молодец, не зарывается. Ну, а если только попробует – сразу поставлю на место…

Говорилось не совсем приятное для Харитона, но все окружающее, вся гамма чувств, живших в его сердце, заглушала Лянину болтовню, он ее слышал как бы сквозь сон, даже согласен был с Ляной, что ему и в самом деле больше всего хотелось бы самому водить машину. Не вникая в стрекотню Ляны, он представлял, как бы оно выглядело, если бы он, Харитон, сидя за рулем, вот на таком «Москвиче» прикатил бы песчаной улицей, волоча за собой хвост пыли, в Боровое… или лучше в Бузинное. В Бузинном долго бы не задержался, свернул бы на дорогу, что ведет к лесной хате, подкатил бы к сторожке, оглушив ревом сирены Тузика и Рекса; они сразу, подобрав хвосты, спрятались бы под сарай, а на веранду бы выскочила Яриська, за ней Митько, узнали бы Харитона, подбежали к машине; Яриська стояла бы ни жива ни мертва, сцепив руки, а Митько сразу же попросился б в машину. Харитон великодушно распахнул бы перед ними дверцы, сказал: «Садитесь, чего уж там…» Покатили бы лесными дорогами, распугали бы лесных обитателей, полюбовались лесными полянами, побродили б в лесных чащах. Да, неплохо бы научиться водить «Москвич», а еще лучше прикатить на нем в далекие придеснянские края…

Харитон вздохнул, прогнал от себя прекрасные видения, посмотрел туда, где простиралась ровная лента шоссе, где на горизонте вдруг появилось нечто похожее на дождевую тучу. И тут же догадался, что это не туча, а та самая дубрава, о которой говорила Ляна.

Дед Макар следил за дорогой, цепко держась за руль. Харитон видел дедову морщинистую шею, загорелую до черноты, седые, зеленоватые волосы и про себя удивлялся – такой старый с виду и так молодо держится. А Ляна тарахтела о том, что, когда они с Харитоном вырастут, техника достигнет уровня, при котором человек ничего, делать не будет без помощи механизмов и собственная автомашина станет такой же необходимостью, как обычная самописка или расческа. Харитон, слушая эту фантастику, пренебрежительно фыркал – ведь на подобное фантазирование способны только такие несерьезные люди, как Ляна, но не перечил, потому что ему нравились Лянины рассуждения. Его снова обуревали мечты, он представлял себя за рулем, дороги вновь вели его к далекой лесной сторожке. Только на этот раз он был уже взрослым и встречала его тоже взрослая Яриська. Она стояла перед ним, виновато потупившись, не зная, как оправдаться в том, что когда-то столь сильно обидела Харитона.

Преодолев высокий холм, машина сначала бежала по косогору, потом спустилась в котловину. Харитон так и не заметил, когда на дне котловины вдруг возник сказочный лес, блеснула кривая полоска реки. Только теперь понял – то, что он раньше принимал за черту леса, – продолжение той же бескрайней степи, а то, что дедушка называл дубравой, оказалось зеленой полосой в пойме реки, того самого Донца, о котором он слышал, живя на Десне, читал в учебниках.

Дед Макар подтвердил Харитонову догадку:

– Вон он, наш Донец, Харитон. Не Днипро, а тоже река…

Харитон промолчал, хотя полностью был согласен с дедушкой.

– Ой, дедуся, разве можно Донец равнять с Днепром. Днепр – это чудо, краса и величие, а Донец узенький. Вот если бы вы повидали Десну…

К удивлению Харитона, дедусь ответил:

– Почему не видал? Мы, Журавлевы, тоже с Десны. На Десне, внучка, родились, а то где ж?

Харитон собственным ушам не поверил, думал, морочит голову Лянин дедушка. Привык к тому, что старшие почему-то любят привирать младшим.

Машина тем временем достигла реки, проскочила мост. Харитон залюбовался не широким, но таким тихим и красивым Донцом, что у него даже под сердцем заныло – будто на Десну попал. За Донцом дед Макар сбавил скорость и, крутнув руль, свернул в сторону, выехал на полевую дорогу. Вскоре нырнули в лесную сень, попетляли узенькой дорожкой, укатанной многими колесами. Ехали долго, пока не очутились на просторной поляне, на краю которой виднелся густой зеленый камыш, а, за ним синел Донец, приветливый, ласковый.

Здесь стояло, замаскировавшись в кустах, несколько легковушек. Людей не было видно, только в камыше маячила чья-то соломенная шляпа да взвивалось не то ореховое, не то бамбуковое удилище. Дедушка выбрал местечко поукромней, поставил «Москвич» в холодок, скомандовал:

– Вот и приехали, вытряхивайтесь, воробьята!

– Вытряхиваемся! – крикнула Ляна и первой очутилась на поляне.

Они сидели в примятой траве, недалеко от воды, и слушали рассказ дедушки.

– Мы, Журавлевы, с Десны, – подтвердил прежнее, неожиданное даже для Ляны сообщение дедушка. – Не всегда Журавлевы жили в Донбассе.

Харитон молча слушал и представлял себе великую и необъятную землю. Десна, Бузинное, Боровое – это лишь точки, мало заметные, невероятно красивые, такие родные, неприметные уголки нашей земли.

Десна течет в Днепр с севера через леса и неоглядные просторы за пределами Украины, из глуби России.

Есть в глубине великой России, где-то на Брянщине, в лесных чащах, в зеленой деснянской пойме, село Журавли. Вот где в начале века родился Макар Ерофеевич Журавлев. У них там почти все Журавлевы. И все малоземельные. Немного там земельных угодий, да к тому же их еще и богачи захватили. У деда Ерофея Журавлева земли было мало, а сыновей много. Негде им было приложить руки, шли внаем, потому что если не заработаешь, то за долгую зиму помрешь в своих Журавлях. Меньшие отправлялись на заработки куда-нибудь поближе, а старший брат Макара пошел с людьми невесть куда – в Донбасс: ходили слухи, что там кузнецы хорошо зарабатывают, а Журавлевы в своем родном селе слыли кузнецами-умельцами. Ковали Журавлевы, а если бы не ковали, то не прокормились бы на земле, хоть и рыбкой из Десны и зверем лесным промышляли.

– Уже через год, то ли два старший брат с заработков вернулся. Не узнали в Журавлях нашего Демьяна. Одет по-городскому, в сапогах, с деньгами в кармане, с гармонью – на золотую жилу напал. Рассказал родителям, что́ и как: в том Донбассе столько работы, что трудовому человеку, ежели он мастеровой да не ленив, озолотиться можно. Не думая долго, наш родитель велел собираться всему семейству, повел нас в незнакомый край Донбасс. Так что мне будто во сне привиделась Десна, остались в памяти синие озера и непроходимые грибные леса. Мне было лет десять – двенадцать, когда меня вывезли из Журавлей. Стоят они над Десной, не опустели, ведь другие Журавлевы остались там, а мы ушли в свет. Мы, Журавлевы, цепкие, вроде дерева. Где ни осядем, там и укоренимся, потому как руки у нас не ленивые, ко всякому делу привычные и до всего хваткие. Долго наш родитель бродил по Донбассу, всякой работы испробовал, не озолотились мы тут, но живы остались, пока не осели в той долине, где и сейчас живем, на нашей улице Журавлевых. Хорошо тут, как на Десне: Донец поблизости протекает, а главное – дело всю жизнь рукам было, да еще какое! Если б не старость, не видать бы ему конца, а так ничего не поделаешь – отработал свое, теперь ваша очередь, дорогие внучата мои…

Харитон слушал дедов рассказ, будто сказку, улавливая в нем что-то общее со своею судьбой, и чувствовал, что этот малознакомый морщинистый дед, так не похожий на Андрея Ивановича, оказывается, тоже близок ему по судьбе, по местам, где рос, по мыслям. Деда Макара подростком оторвали от Десны, жизнь оторвала, сам он никогда не покинул бы тех зеленых чащ, грибных лесов и голубых озер в деснянской пойме. Ни за что не покинул бы по собственной воле всего того родного, знакомого и Харитон. Но жизнь так сложна, так неожиданна в своих поворотах, что человек иногда должен оставить родной угол и искать другой. Харитон частенько думал: а может, зря он оставил Десну? Может, не стоило сопротивляться той тяге, что иногда, неожиданно всколыхнувши сердце, так влекла его в родные места? Разве ему не нашлось бы там дела, не нашлось бы добрых людей, которые приголубили бы его, пристроили?

К какому же делу он мог там прилепиться? Даже Харитон в свои неполные пятнадцать лет понимал, что в Бузинном и в Боровом ему, как и многим его ровесникам, настоящего дела не найдется. Жизнь прожить – не поле перейти. Жизнь прожить – это получить какую-то профессию, трудом своим людей удивить. Это он твердо усвоил от деда Андрея. Помнил, что дедушкин сын, дядя Вадим, хоть и родился в селе, а настоящее дело нашел в городе, в Донбассе. Дедушка Андрей мечтал о том, что и Харитон, окончив школу, пойдет в люди за высокой наукой. Оборвалась мечта…

Что-то общее, близкое, оказалось у Харитона и деда Макара. Что-то родное. Присмотрелся к нему – не такой уж он и худой, и морщинки на лице не так глубоки, а глаза ласковые и добрые, красивые у деда глаза, а главное – умные, доброжелательные.

Ляна носилась по берегу, словно белка, раз пять прыгала в воду – никак накупаться не могла, а Харитон ни на шаг не отходил от деда, внимательно слушал его. Макар Ерофеевич, видя, что рассказ увлек Харитона, говорил от души, с чуть заметной улыбкой, с той сердечной нежностью, с какой только старые люди умеют вспоминать свое давно минувшее детство.

– Ты, Харитон, держись нас. Журавлевы люди мастеровые, серьезные, с ними не заскучаешь, не пропадешь. Где бы мы ни были, где бы ни гибли – под землей, в воде, в небе, в танках горели, – а вот живем, разрастаемся, наш род с корнем не вырвешь. Род наш могучий, здоровый…

Вроде бы книжно выражал свои мысли дедушка Макар, но Харитон сердцем чувствовал – правду говорит дед. Именно на таких, как он, держится все на свете. А разве дедушка Андрей исчез совсем? Его нет, но есть Харитон, есть Ляна, есть дядя Вадим, а значит, существует тот чудесный мир, живший в душе дедушки Андрея, и он сам навсегда остался среди людей.

Ничего не сказал Харитон, но решил, что твердо будет держаться деда Макара – ведь с ним ему и хорошо и спокойно на сердце.

II

Везло Харитону на хороших дедов.

С того дня, как они впервые совершили прогулку на «Москвиче», Харитон стал частым гостем у деда Макара. Даже комнатка в доме директора завода не привлекала его так, как усадьба Журавлевых, особенно – приземистая хатка, в которой зимой сберегался весь огородный и садовый инвентарь, а в летнюю пору жил Макар Ерофеевич.

Дед Макар взрастил чудесный сад, один из тех садов, что почти не видны с улицы, но роскошный и богатый, если войти в него. Просторный кирпичный дом, построенный лет через десять после войны, красовался на месте прежней полуземлянки. В войну фашисты как раз по улице Журавлевых держали линию обороны, поэтому здесь не осталось не то что какой-нибудь хатки, а даже деревца. Когда захватчиков выбили из укреплений и погнали на запад, вернулась на родное пепелище семья Макара Ерофеевича. Вырыли в овражке землянку и стали ждать возвращения хозяина.

Макар Ерофеевич на фронте не был. Он не разлучался со своим заводом, который в первые месяцы войны эвакуировали в глубь страны, под Магнитогорск. На новом месте Макар Ерофеевич сразу взялся за сталеплавильное дело – фронт требовал металла. Так и лил всю войну сталь донецкий рабочий Макар Журавлев. Домашние не успели эвакуироваться, поэтому так и жил возле печи, и всего радостей, что верные друзья его, подручные сталевары Иван Иванович Копытко да Кузьма Степанович Степанов, были рядом.

Как только освободили от врага Донбасс, вернулся домой Макар Ерофеевич, а с ним Иван Иванович и Кузьма Степанович. Поселились рядом – семья Ерофеевича на старом месте, а Копытко со Степановым заняли участки тут же, заровняли окопы, вырыли тесные землянки.

Копытко был не только сталеваром-умельцем, но и отцовскую влюбленность в сады сберег – переселился во время революции в Донбасс с Полтавщины, из урожайного пшенично-садового края. На Полтавщине безземельный Копытко мечтал о саде, а перед войной в Донбассе не успел заняться любимым делом. Поэтому, вернувшись с Урала, все свободное время отдавал садоводству. На склоне холма, изрезанного канавами от талых вешних вод, заложил Иван Иванович сад. Каких только яблонь и груш, вишен и черешен, слив и абрикосов не насажал в нем! Деревья сажал густо, метрах в двух друг от друга. Боялся, что не все приживутся и сад будет редким, а они укоренились, в рост пошли под благодатным донбасским солнцем да под теплыми руками Копытко, и лет через пять сад так разросся, что даже прореживать пришлось, «ремонтировать», как выражался Копытко.

Макар Ерофеевич сперва добродушно посмеивался над увлечением друга, а Кузьма Степанович какие только доводы не отыскивал, чтобы опорочить это занятие, – ничего не вышло.

В одну весну, когда зацвел сад Копытко, распустился под весенним солнцем, распространяя аромат яблоневого цветенья, все люди, сколько их жило на улице Журавлевых, вечерами и утрами собирались возле дома садовника, зачарованно любовались этим цветением, вдыхали неповторимые запахи, многозначительно повторяли: «Вот это да!»

На следующую весну занялся садоводством и сталевар Макар Журавлев. За лето удобрил за домом землю, заровнял канавы, а осенью с помощью Копытко посадил деревца.

Сад рос, как говорится, не по дням, а по часам. Поначалу был неприметный: кустились неказистые яблоньки, тянулись, как прутья, вверх груши, правда, черешни закучерявились быстро, через год-два. Потом сад укоренился, вошел в силу, и спустя каких-нибудь три-четыре года погнало его в рост, потянулся он к горячему солнцу, пил в летнюю жару живительную влагу, щедро поставляемую хозяином.

Кузьма Степанович упорно не признавал садоводство. Степанов – выходец из Чувашии, а чуваши никогда садоводству внимания не уделяли. Зато прекрасно растут там малина, смородина, крыжовник и всякие другие ягоды. Вот ими и увлекся Степанов.

Шло время. На месте землянок встали просторные и удобные кирпичные дома, выровнялась на околице поселка широкая улица, назвали ее улицей Журавлевых, потому что жили здесь Журавлевы, те самые, что не только мастерски варили сталь, но и героически защищали родную землю.

Сады разрастались, ягодники плодоносили, солнце светило, зимы сменялись веснами, все на свете казалось устоявшимся, прочным, разве что на лице сталевара Макара Ерофеевича и его друзей Ивана Ивановича и Кузьмы Степановича с каждым годом появлялось все больше морщинок и становились они все глубже. Время неприметно, но неуклонно старило неразлучных друзей, привело их к тому дню, когда хочешь не хочешь, а пришлось идти на заслуженный отдых. Передали свои рабочие места молодым сталеварам, а сами как начали вместе, так вместе и вышли на пенсию, потому что иначе не могли: работали вместе и на отдых тоже сообща.

Подружившись с дедом Макаром, Харитон вскоре познакомился и с Иваном Ивановичем и с Кузьмой Степановичем. Трудно было определить возраст Ивана Ивановича. Маленький, круглый, как арбуз, круглолицый и круглоголовый, был он смешлив, не разучился удивляться, излучал доброту и душевность, и кто знает, сколько лет носил по земле свое не очень подвижное тело.

– Ну, ты, Ванько, – его только так называли друзья, – молодец! – потешался немногословный чуваш, любовно глядя на круглого, как мяч, Копытко. – Это только тут, на юге, на мягких булках да на грушах-гнилушках, могут вырастать такие люди, как ты.

– А что ж, растем, всяко растем, – щурил круглые ясные глаза Копытко. – Наш брат – что садовое дерево: только его посади, воды вволю дай, солнца, слово хорошее молви, он и растет. Человек, он главным образом тогда раскрывается, когда ему хорошо, когда ему солнце светит. Вон, гляди, Кузьма, какова жизнь настала. Кабы не старость – живи да радуйся!

Макар Ерофеевич – тот философски на жизнь смотрел.

– Много захотели, хлопцы, – жить бесконечно и радоваться. Такого не бывает. В жизни, как и на заводе, свой четкий порядок. Пожил свое, оттрудился – другому уступи место, пусть и другие поживут. Вот таким, как Харитон, скоро время придет себя показать, а с вас хватит.

Каждый вечер деды собирались у садовой хибары Макара Ерофеевича. Тут, в тени большой груши, притулился деревянный столик, вокруг него вкопаны в землю скамейки. На треноге неизменно висел черный прокопченный котел, под ним каждое предвечерье пылал огонь. Старики по очереди готовили ужин, к которому приглашались Харитон с Ляной, если они появлялись в саду.

Харитон быстро изучил и порядки, заведенные в доме деда, и характер дедовых друзей. Полюбил он не только Макара Ерофеевича, а и его чудаковатых побратимов.

Иван Иванович был полон доброты и сочувствия к людям. Сразу заметил Харитон – не может дед Иван жить без того, чтобы не сделать кому-нибудь хорошее. Хоть слово доброе человеку сказать, но должен.

Запомнилось первое знакомство. Попали Харитон с Ляной на глаза смешному головастому деду. Залучился весь, засиял, приветствуя Ляну.

– Ульянка, деточка! – изумился он искренне. – Да как же ты выросла! Как расцвела! Столько времени тебя не видел, ты уже совсем невеста. Красавица, необыкновенная красавица вырастет, Макар, из твоей внучки…

Ляна расцвела от счастья. Эти слова, как заметил Харитон, были для нее самым щедрым подарком, иного она и не желала. Так обрадовалась и заважничала, что и слов не нашла в ответ, хотя на что уж была языкастая. Только зарделась таким ярким румянцем, что и в самом деле стала писаной красавицей.

– А это чей же орел? Хоть убей, не узнаю! Ты гляди, Макар, как парубки вверх тянутся, как быстро растут. Просто не успеваешь за ними следить: глядишь, день-другой не видал его – и уже не узнать.

Дознавшись от Ляны, кто такой Харитон, дед Иван посерьезнел, даже опечалился.

Потом взял Харитона за руку, произнес:

– Пойдем, внучек, на минутку в мой садик, пойдем…

И повел в сад – он был рядом, штакетником отгорожен, а в заборе калитка, чтоб прямее ходить к деду Макару. Чудо увидел в дедовом саду Харитон: что яблоки и груши, что сливы и абрикосы, а цветов в нем было, словно в оранжерее: какие только есть на свете – все росли в саду Ивана Ивановича.

Иван Иванович перебегал от дерева к дереву, высматривал самые крупные, самые спелые и краснобокие плоды, срывал их и набивал карманы Харитона, а когда они наполнились, стал класть в подол рубашки. Харитон отказывался, но дед угощал так искренне, так горячо упрашивал: вот эту грушку да эти вот сливки! – что отказаться было невозможно.

Тогда-то Харитон узнал, каким щедрым и добрым был дед Иван. Яблоками и грушами он, как и дед Макар, не торговал, все лишнее раздавал добрым людям.

Когда в саду созревали плоды, Иван Иванович, словно часовой на посту, сидел на отполированной до блеска скамеечке и, завидев кого-либо из школьников, приветливо окликал:

«Ого, Толя из школы идет? А это Наталочка? Смотри-ка, давно ль тебя видел, а уже вон как подросла, совсем взрослая девушка. Ну, детки, вот и занятия кончились, из школы бежите! Проголодались, чай, устали? Как же, как же, по себе знаю. Я тоже когда-то целых два месяца в церковно-приходской учился, не раз голыми коленками на гречке стоял, а поп косматый так за ухо дергал, чуть вовсе не порвал. Видите, вон оно и сейчас, будто луковица, распухшее. Еле приросло, ровно лопух, а все из-за попа сделалось».

Рассказывая ребятишкам о своих злоключениях, он незаметно заманивал их в сад, щедро одаривал яблоками и грушами, сливами и абрикосами, а девчонкам еще и цветов нарвет по охапке. Деда Ивана вспоминали, когда являлась необходимость в цветах. Какой-нибудь торжественный вечер или учителя нужно чествовать – сразу же отряжалась пионерская делегация к старику Копытко:

«Дедуся, нашей учительнице сегодня пятьдесят. Дайте, пожалуйста, немного цветов, мы хотим сделать ей приятное!»

Иван Иванович срезал самые лучшие цветы, расспрашивал, какой такой учительнице уже пятьдесят стукнуло, дергает ли она своих питомцев за уши. Узнав, что учительница подобные методы не применяет, к букету добавлял еще добрый десяток «путинок» либо «золотого ранета», приветливо провожал гостей, приглашая и впредь не обходить его хату.

Как-то у вечернего костерка дед Иван рассказывал:

«Угощать детей для меня большая радость. И откуда, думаете, это пошло? С самого детства. Наш двор бедняцкий, отец покойный о саде только мечтал, не было ни единого деревца. А бывало, так хотелось яблочка, во сне снилось. Ну, и заберешься к соседу. А он у нас скаредный был, не только соседских ребятишек не угостит, даже своим редко перепадало, все вез на базар. А если поймает кого-нибудь из ребятишек близко от сада, уши оборвет, отлупит, будто скотину какую. Вот такой зверь был. А на другом конце села жил дед Карпо, я до сих пор его помню. Чудо, а не дед был. Деревьев у него в саду кот наплакал, плоды неказистые, маленькие, но, если мимо идешь, он тебя не пропустит, остановит. Чей ты да откудова расспросит, яблочком угостит. Душевный был старик! Я еще тогда себе слово дал: вырасту – разведу сад и вот так же детей яблочками и фруктами разными угощать стану, потому как по себе знаю: нет ничего ребенку приятней и слаще, когда его приголубят… Ведь и не надобно ему яблоко или груша, он их, может, и не съест, а ты угости, порадуй его. Он тогда и расти станет лучше, и здоровее будет, а главное – душой не зачерствеет, не озлобится».

И начинал дед Копытко длинный рассказ о том, как дети по-разному относятся к старикам скупым и добрым:

«К деду Карпо никто в сад не лазал. Ни днем, ни ночью. Если б и осмелился кто, его бы отколотили. А скупому и злому не давали часу покоя. Каждый так и норовил вред причинить. Яблоки еще зелеными обрывали. Груши, бывало, еще в цвету ощипывали. Как ни бесился скряга, как ни кидался на людей, ничего не добился. Все село озлобилось против него, за человека перестали принимать. Так и окочурился в одиночестве, даже на похороны не пришел никто. Вон оно как бывает со скупердяями!»

Харитон вскоре убедился, что у деда Копытко разговор о человеческой доброте и борьбе против зла всегда был главным. О чем бы ни начинал, о чем бы ни рассказывал дед, а всегда подводил к одному: человек должен спешить людям добро творить, не то поздно будет…

У деда Степанова – тема другая. Этот любил читать, отыскивать в книгах необычное, сенсационное и с тем приходить к друзьям. Бывало, когда Кузьма Степанович запаздывал и не вовремя являлся к вечерней каше в огород деда Макара, дед Копытко начинал язвить:

«Видно, Кузьма сегодня не вычитал ничего новенького. Он у нас что рыбак-удильщик. Тот закинет удочку и ждет: день-деньской ждать будет, покуда одну-единственную рыбешку не выловит. А этот, покуда не вычитает чего-нибудь этакого, на люди не заявится».

Дед Кузьма действительно являлся с плохо замаскированным таинственным выражением на лице. С виду он был мужчина не старый, сухощавый, загоревший до черноты, как и все жители этой местности, подвижный и непоседливый. Поблескивал черными, будто ягоды терна, глазами, смотрел на мир весело, с надеждой.

И как ни перегружен был дед Кузьма сенсационными открытиями, раздобытыми из разного рода книг, он никогда, как говорится, с бухты-барахты не начинал о них сообщать. Терпеливо ждал случая, момента, когда можно к месту вставить словечко.

Под черным, будто ночь, громадным котлом весело пылало пламя. Оно пожирало сухие сучья, обрезанные весной с садовых деревьев, старательно нарубленные и связанные в пучки, сухие стебли малины, смородины – все, что весной считалось излишним в саду; ведь другое топливо для костра в Донбассе используется редко, а каменный уголь для варки каши на чистом воздухе непригоден. В котле бурлило, шипело, там варилась либо пшенная каша, либо уха из свежей или сушеной рыбы.