Текст книги "Кукуют кукушки"
Автор книги: Юрий Збанацкий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 36 страниц)
Весенняя ночь жила за окном. В огромной черной бурке, украшенной пуговицами-звездами, она тихо шла по земле; мохнатыми черными руками гладила она землю, и земля вздыхала сонно-радостно, согревалась от этого ласкового прикосновения, выталкивала на поверхность бледно-сизые, красноватые, белые побеги, которые к утру становились сморщенными листочками, хрупкими, нежными, слабенькими, но живыми, которые днем расправлялись листьями, той первой весенней зеленью, так радующей глаз ребенка и сердце взрослого. От легкого дыхания весны чуть заметно покачивались деревья, шелестели ветвями с набухавшими на них душистыми почками. Эти почки под теплым дуновением росли, превращались в первые сережки, в легонькую бледную паутину того летнего зеленого убранства, без которого не могут жить могучие деревья.
Все жило, двигалось, росло и ублаготворенно вздыхало за окном.
Харитону не нужно было напрягать слух, чтобы ощутить это движение, эту приметную жизнь за стеной…
Он замер, затаив дыхание, потому что ему послышались легкие шаги, шаги человека. Это были женские шаги, не просто женские, а материнские: так легко, так неслышно, так по-родному могла ступать по земле только его мама. У Харитона радостно зашлось сердце, зашлось тревогой, испугом и жалостью, потому что он ждал – вот-вот материнская рука осторожно коснется оконного стекла и тихий, такой родной голос окликнет его. Он ждал чуда и вместе с тем боялся, что его не будет, и, боясь, сокрушался тяжело, до слез.
Нет, никто не постучался в окошко, хотя кто-то ходил там, за окном, легко ступал по огороду, гладил огромной мохнатой рукой вершины деревьев, и они от радости покачивались и опять подставляли свои кудлатые головы под ту невидимую ласковую руку. Никто не постучался в окно, только весенняя ночь дышала на стекла, и на них появлялись чуть заметные пузырьки, они собирались вместе, наливались слезой и поблескивали, как поблескивают малооблачной ночью в разрывах облаков далекие звезды, катились вниз тоненькими, еле заметными ручейками.
Весенняя ночь ходила за окном, водила за руку еще юную, несмелую весну, показывала ей ее владения. А Харитон не спал, лежал и думал о маме, которая однажды явилась на свет, как весна, вызрела в теплое, ласковое лето, стала его матерью и нежданно ушла навсегда.
Он лежал и думал о маме, понимал, что она в самом деле покинула его навсегда, – ведь не могла же она оставаться где-то так долго. Но никак не мог он поверить в то, что она уже никогда не придет. Не может быть, чтобы не пришла! То была бы величайшая в мире несправедливость. Пройдет какое-то время, промелькнут незаметно дни – и мама появится. Главное – надо ждать, верить в то, что она вернется. Делать все так, как хотелось ей. Он так и поступает, как мечталось маме. Она хотела, чтобы сын каждый день аккуратно посещал школу, – Харитон сейчас и не думает пропускать уроки. Она мечтала, чтобы мальчик ее хорошо учился, и каждую пятерку в его дневнике считала для себя наивысшей наградой, – он теперь только так и учится. Его хвалят учителя, ставят в пример другим. Теперь Харитону легко стало учиться. Он бы и всегда так учился, если б возле него был дедушка Андрей Иванович, дедушка, который все знает, хочет ему только добра и умеет прийти на помощь как раз тогда, когда это необходимо. И ничего, что этот дедушка не совсем родной, что у него был еще другой дедушка. А разве Андрей Иванович не тоже Булатов? Разве он не герой? Только он еще и Громовой, его все любят и уважают в селе, даже такие, как Марко Черпак, человек своевольный и насмешливый. Чудно́, как на такой доброй и ласковой женщине, как тетка Мария, ему удалось жениться?
Ходила за окном неугомонная весенняя ночь, пугала в живом уголке зверей: тонко взвизгивала лисичка; барсучок, недавно проснувшийся от зимней спячки, тревожно пофыркивал; даже лосенок подал голос – наверно, скучал без мамы, может, во сне ее видел или просто пригрезился теплый материнский бок, и малыш, тоскуя, ждал чуда, как ждут те, кто никогда уже его не дождется.
Харитон тихонько спустился с кровати, нащупал рукой выключатель и, боясь громкого щелчка, нажал на него. В комнате вспыхнул свет. Харитон прислушался – не разбудил ли деда? А потом, стараясь не шуметь, сел к столу и, вздохнув, погрузился в чтение. Вздохнул потому, что на миг вспомнилась Яриська, как они вдвоем садились за книгу, – она первая и приохотила его к чтению. Но это лишь на миг. На память пришло другое – обида, которую нанесли ему Яриська с матерью. Сердито нахмурился, заставил себя не думать о неприятном, поймал взглядом строку в книжке, сначала показавшуюся ему непонятной, ненужной и оттого чем-то даже враждебной. Затем, когда пробежал еще несколько строк, все прояснилось, будто рассвело, стало доступным и сразу взяло в плен.
Теплая весенняя ночь бродила за окном, будила землю, будоражила зверей, а в доме, отделенном от всего большого мира крепкими стенами и заплаканным темным окном, сидел Харитон Колумбас и штурмовал науку: он не хотел срамиться в школе, позорить своего дедушку.
Весенняя ночь тревожила и Андрея Ивановича. Если Харитона ночь уложила в постель, правда не без помощи дедушки, то сам Андрей Иванович и не собирался ложиться спать. Известно, каков он, старческий сон. Не спалось, да и боялся сна старый учитель. Пока на ногах, пока двигается, думает, чем-то горит – чувствует себя человеком: сердце стучит ровнее, мысли плывут, будто облака в небе, а только прилег – и начинаются ночные метания. Все сделалось для Андрея Ивановича не таким, каким было когда-то: постель твердая и скрипучая, подушка – словно глиняная глыба, одеяло – жесткое и скользкое, воздух в комнате – густой и затхлый, ночная тьма непроницаема, точно каменная стена. На какой бок ни повернется старик, – не лежится. Ляжет на спину – в груди мехи гудят, скрипки поют, кашель срывается; перевернется на правый бок – сердце заходится, на левый – тоже сердце тревожит…
А сон от него бежит. Зимой носится наперегонки с холодным ветром, играет с метелицей, осенью плещется с дождевыми каплями, сеется надоедливой мглой, летом витает под тихими зорями, а весеннею порой прислушивается к крадущимся шагам оживающей природы. Старый учитель крутится, вертится в постели, дожидается его, бессовестного, думает-вспоминает события и тех людей, которые давно уж покинули этот, как говорят мудрые люди, лучший из миров.
Когда же наконец сон-гуляка незаметно проскользнет в темную комнату и скует Андрея Ивановича в одной из самых неестественных поз, возьмет его в свои таинственные, неведомые владения, и тогда старик не чувствует себя спокойно. Он живет и во сне, живет, по-разному: то неповторимо чудесной жизнью, тихой и прекрасной, то энергично действует, чаще всего воюет – наступает или отходит с боем, – но всегда он движется, движется стремительно, напрягая последние силы, чувствуя, что еще чуть-чуть – и у него не хватит силы победить. Сон внезапно прерывается, и Андрей Иванович не знает, спал он или только задремал. Старый учитель не чувствует себя отдохнувшим. Он пробует, не открывая глаз, заснуть снова, но быстро убеждается, что это напрасно, что должен скорее подняться, начать двигаться, потому что только движение, только деятельность возвращают его к тому нормальному состоянию, в котором живут здоровые люди.
Не любил Андрей Иванович ночи. Пока была жива Екатерина Федоровна, чувствовал себя лучше, не так одиноко, а когда осиротел, ненавистными стали для него ночи.
Боясь разбудить внука, Андрей Иванович осторожно ступал по мягкому ковру и думал, думал. Думал о Харитоне, о его будущем. Как бы хорошо было, если б его, старого учителя Громового, хотя бы годика три не беспокоило сердце, если б сон от него не бежал и постель стала помягче! Тогда он успел бы поставить внука на верный путь, выполнил бы до конца свой долг перед Харитоном Булатовым, перед жизнью и собственной совестью. Его пугало не то, что хлопец окажется бездомным. Найдутся люди, приютят. Неучем тоже не останется – школу закончит, профессию приобретет. Андрей Иванович думал о другом – каким вырастет Харитон: мыслящей развитой личностью или бездумным исполнителем тех или иных обязанностей.
Человек начинается в семье, в маленькой ячейке; из нее он приходит в общество. Старый учитель считал, что только тот человек, кто является примером в своем коллективе, хотя бы небольшом, будет отвечать высоким требованиям всего государства, будет достойным своей великой многонациональной родины. Если человек – будь то колхозник, рабочий или служащий – уважаем людьми, среди которых он живет и работает, если для него не существует национальных или иных предрассудков, если он умеет глубоко уважать другого, бороться за него, этот человек – полноценный член многонациональной семьи народов. Воспитывать такого человека обязаны семья, учитель, школа, весь наш советский образ жизни.
Андрей Иванович всегда считал, что воспитывать детей и молодежь нужно на примере жизни и деятельности выдающихся людей, лучших, передовых членов общества. Растить надо с детства патриотов, верных делу социализма и коммунизма, интернационалистов.
Не хотелось ложиться старому учителю: знал он, что мысли не дадут забыться хоть ненадолго беспокойным, нездоровым сном. Его интересовали впечатления Харитона от его рассказа. Старику показалось, что суть истории священной дружбы не проникла в душу паренька, что воспринял он лишь внешнюю сторону дела и дружбу двух мужчин, готовых отдать жизнь друг за друга, Харитон понял как нечто обычное, будничное, такая дружба могла возникнуть между любыми людьми – соседями, односельчанами. Дружат и люди, и целые народы, потому что живем мы не только в своих селах, городах, в своих республиках, но и в великом многонациональном союзе народов. Это, как показалось учителю, Харитон еще глубоко не осознал. А воспитывать эти чувства необходимо именно в детстве, именно в семье.
В раздумье Андрей Иванович вышел в сад. Золотая полоса света пролегала от Харитонова окна к черной грядке. Андрей Иванович удивился и встревожился: почему свет? Неужто внук до сих пор не спит?
Осторожно вдоль стены подошел к окну, заглянул. Харитон сидел за столом и, подпирая голову рукой, прилежно читал, по-взрослому морща лоб.
Первым побуждением было зайти к внуку и отругать. Но спустя минуту это желание вытеснили радость и удовлетворение. Хорошо, что мальчишку не тянет ко сну. Старый учитель никогда не любил людей, живущих по принципу: мало живем на свете, так хоть выспимся. Человек формируется в труде; если он хочет много знать и быть образованным, то должен постоянно учиться. Тот, кто дружит с книгой, кто жаждет знаний, вырастет настоящим человеком!
Харитон услышал шаги за окном, безошибочно понял: нет, это не ночь весенняя бродит по саду. А вдруг мама… его родная мама?
Стремительно подбежал он к окну, припал к стеклу, всматриваясь в темноту. Там притаился мрак. Только побеленный ствол яблоньки склонился – точь-в-точь женщина в безутешной скорби. Боль стиснула сердце. Харитон раскрыл окно, тихо позвал:
– Мама!
Клонится белокорая яблонька, светлая и печальная, точно мать. Была яблонька молчаливой подругой его мамы: росла она под окном Галиной комнаты. Теперь осталась яблонька одна…
Андрей Иванович действительно был человеком необыкновенным. Когда бы Харитон ни явился домой, дедушка не сидел без дела. Если не читал, то писал что-нибудь, или в огороде работал, или возле клеток в живом уголке возился. Когда бы ни проснулся внук, а дед уже на ногах. Не замечал Харитон, когда он и в постель укладывался, все чем-то занят, все топчется, ищет себе дело. И Харитон, не догадываясь, что дедушка в труде спасается от разных недугов, считал Андрея Ивановича неутомимым и крепким, словно дуб.
Старый учитель был нужен не только внуку – к нему тянулись многие. Не было дня, чтобы посетители не являлись в учительский дом. Одни по делу – кому что-то написать, кому посоветоваться, другие просто так повидаться. Заходили и те, что приезжали к родне или в отпуск. Многих, кого когда-то учил Андрей Иванович, разметало по всему Союзу, и легко представить, как желанны были эти гости старому педагогу.
В часы прихода гостей Харитону предоставлялась свобода.
– Погуляй, Харитон, отдохни, – ласково говорил дед.
Харитон складывал учебники и выбегал из дому.
– Будь осторожен, но не трусь, – напутствовал Андрей Иванович. – Помни партизанский закон: прежде чем что-то сделать – подумай, что из этого выйдет; прежде чем куда-то войти – прикинь, как оттуда выйти.
Харитон бежал к Соловьятку, своему новому другу, чтобы вместе с ним отправиться за кормом для лося.
Соловьятко – шестиклассник, сын тетки Марии и дядьки Марко. Настоящее его имя Степан Черпак, но мать, без памяти любившая сына, прозвала Соловьятком за то, что маленьким он любил петь, заливался соловьем. Мать заведет песню, и он подтягивает, покраснеет от натуги, а поет.
Теперь Степан даже на уроках пения не подает голоса, молчалив сделался, застенчив. Мать говорит, что в нее вышел, потому как она тоже была тихоней. Уже давно не пел младший Черпак, а мать все равно: Соловьятко да Соловьятко, Соловьюнчик да Соловьюшечка…
Когда они вдвоем, Степан молчит, а когда при людях – краснеет, чуть ли не плачет:
«Ма-а-мо!»
Тут тетка Мария спохватывается:
«Прости, Соловьятечко, прости, мой Степанчик, буду называть, как тебе хочется!»
Очень по душе был Харитону этот Степан – Соловьятко. Покладистый, не озорной, верный в дружбе. Главное, он не из тех, кто любит верховодить. Хочешь дружить – дружи, но на равных. Если же начнешь помыкать Соловьятком, он тебе спину покажет: сам с собою дружи и развлекайся, коли такой умный!
Они со Степаном усаживаются в окованный железом баркас – небольшой, аккуратный, закрепленный у вербы золотистой от ржавчины цепью с таким замком, гордостью кузнеца Марко Черпака, что ни один вор не откроет. Берутся за весла. Харитон табанит, а Соловьятко на корме, правит – он знает, куда направлять баркас. Харитон взмахивает веслами, бурунит воду, гонит баркас вперед, как и подобает гребцу, чувствующему себя в силе.
Они плывут в луга, в разлив, на большую воду. Боровое все отдаляется, и Харитону начинает казаться, что это не они плывут, а село купается, покачивается на волнах, все в зелени, красивое, от реки побежавшее в гору, потом в поле, рассыпавшееся, словно отара овец на отдыхе. Еще недавно, когда плыли на челне из Бузинного, село выглядело голым, будто к каменной глыбе лепилось, а теперь глянь – прошло несколько недель, и уже весь берег окутала зелень, уже хаты едва белеют в садах. Неузнаваемым сделалось Боровое.
Харитон старается изо всех сил, отрывисто вскидывает весла, погружает их в воду и дергает на себя. Баркас тоже дергается, набирает скорость, а Харитону хочется, чтобы он летел, словно самолет, чтобы всем на берегу было видно – богатырской силы человек сидит на веслах…
– Не гнал бы уж так, – краснея, обращается к нему Соловьятко, – а то не накатаемся.
Харитон тоже любит кататься на лодке. Это увлечение ребят, что живут по берегам больших рек. С малых лет они чувствуют себя моряками и особенно радуются, когда начинается весеннее половодье.
Харитон сбавляет ход, оглядывается. Действительно, не стоит спешить, когда такая красота вокруг. В одном месте вода крутит и бурлит, а в другом уже земля показывается, щавель листья лопатками кверху тянет, в щи зеленые просится. Вон там, под кустами вербы, пара уток диких на волнах покачивается, пристально следит за баркасом; не дожидаясь приближения неизвестных, утки срываются на крыло, несутся над водой, все дальше и дальше, туда, к Бузинному, на самую ширь Десны.
Так, вспугивая чаек и диких уток, они приближаются к Засыпи – песчаной косе, что отделяет Десну от лугов, туда, где сплетается ежевичник, цепляясь за куст лозы, где стремительно вверх вытянулись осины, побегами которых так любит лакомиться лосенок. Сейчас это были не побеги, а зеленые ветки – ведь весенняя вода щедро напоила песчаную почву, и осина пошла в рост, выбрасывала нежно-розоватые листья, набиралась красоты и силы.
Ребята, пристав к берегу и набегавшись по песчаному пляжу, углубляются в заросли и молча, старательно режут складными ножами побеги, вяжут их в оберемки, чтобы удобней и легче было носить в баркас. Наконец, определив, что корму лосенку хватит не на один день, сопя и пыхтя, переносят и укладывают на дно баркаса, отчего он оседает чуть не вполовину.
– Теперь греби осторожно, – наставляет Соловьятко Харитона, – а то и перевернуться недолго.
Харитон на это ничего не отвечает, только хмыкает: учи, мол, ученого, будто Колумбас не знает, что к чему.
Возвращаются не спеша, баркас по воде чуть движется, время от времени поблескивают на солнце весла.
Теперь, когда они возвращались в Боровое, вперед смотрел Соловьятко, а взгляд Харитона направлен на Десну, на тот лес, к которому подступало Бузинное. Перед глазами стояла родная хата, дуб-богатырь, на котором гнездились аисты. Их он забрал бы к себе, хотя возле дома Андрея Ивановича на старом вязе тоже жили черногузы. Они как раз высиживали аистят и, так же как и бузиновские, по утрам будили Харитона своим клекотом. Ему иногда казалось, что это те самые аисты, что жили в Бузинном.
Харитон не оглядывался, он не знал, далеко ли плыть или уже скоро покажется бузиновский берег. Но вдруг рулевой встревожился, заинтересовался чем-то.
– Глянь, глянь! – указал глазами Степок.
Харитон быстро оглянулся. Ничего особенного не увидел – в какой-нибудь сотне метров берег, а возле него стайка домашних уток полощется.
– Селезень! – таинственно прошептал Степок.
– Где, который?
– Вон, среди домашних. Дикий пристроился.
Теперь Харитон заметил, что чуть поодаль стайки настороженно замер дикий селезень. Он был красив и смел, этот самец, – всего в каких-то пятидесяти метрах от него проплывал баркас, а он вел себя словно домашний.
Соловьятко отвернул баркас, направил его подальше от стаи, прямо к берегу. И чуть только пристали, Соловьятко сразу выпрыгнул из баркаса, на ходу бросив:
– Сиди, не вертись!
Огородами направился к кузне.
Харитон сидел в баркасе, караулил дикого селезня. Тот, быстро освоившись, закружил вокруг уток. Домашний селезень угрожал ему клювом, воинственно вытягивал шею, бросался в атаку, но дикий ловко увертывался и подступался уже с другой стороны. Харитон рассматривал дикую птицу, любовался ею и вскоре забыл про Степка. Он даже вздрогнул, когда услышал позади осторожные шаги. Так и есть – дядька Марко. Невысокий, плотный, в широком кожаном фартуке, который позабыл скинуть, он крался, будто охотничий пес, высоко подымая ступни ног, боясь наступить на ломкую ветку или еще чем-нибудь спугнуть дикого селезня. В большущих черных руках держал ружье, уже наготове, со взведенными курками.
Лицо у него широкое, измазанное кузнечной копотью, а взгляд маленьких круглых веселых глаз сейчас был направлен в одну точку. Толстые губы вытянулись, рыжеватые, припорошенные угольной пылью волосы развевались на ветру. Во всей его стати, в каждом движении, в напряженности и внимании виден был заядлый охотник.
Большую оплошность допустил селезень. Застыв на месте, стеклянными глазами смотрел он на человека, медленно переставлявшего ноги, будто бы и не собиравшегося беспокоить птиц. Взлетать или не взлетать? В это время в его сторону повернулась странная палица, из нее пахнуло ненавистно знакомым пороховым дымом. Селезень в отчаянии взмахнул крыльями, но в это время хлопнул выстрел, похожий на удар кнута по воде. Крылья птицы судорожно затрепыхали и сразу как бы сломались; она, обессиленная, упала во взбудораженную, словно дождем, горячей дробью воду, неестественно распростершись, а из-под серо-зелено-коричневого убора выглянули распушенные белые перышки.
Марко победно хохотнул, затем тревожно, а может, виновато оглянулся на село. На почти безбровом, перемазанном угольной пылью лице мелькнула улыбка. Он подошел к воде, наклонился, плеснул себе в лицо пригоршню, махнул рукой Соловьятку:
– Достань селезня, отнеси матери.
Соловьятко бегом поспешил к баркасу, а Харитон сидел притихший, словно боялся, что сейчас и в него выстрелят.
Дядька Марко, видно, только теперь заметил парнишку и даже присвистнул:
– Ты-и, Харитон, в баркасе?
И, уже отойдя на некоторое расстояние, словно о чем-то вспомнив, расцветая в непостижимой улыбке, крикнул:
– Деду скажи… Пусть на утятину вечером приходит.
Блеснув сталью крепких зубов, зашагал дальше. А Соловьятко отчалил от берега – нужно было подобрать убитую птицу, что безжизненно покачивалась на волнах…
