Текст книги "Кукуют кукушки"

Автор книги: Юрий Збанацкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 36 страниц)

II

Знакомая машина и на этот раз появилась неожиданно. Харитон еще дремал, обласканный утренней прохладой, как раздался мелодичный гудок, и в доме все пришло в движение. Харитон поспешно натягивал брюки, рубашку, позабыв о том, что сначала лучше было б умыться и расчесать непокорные вихры.

Но, наверное, уж так повелось, что от неожиданности не только дети, но и взрослые забывают умыться. Когда он вышел из комнаты, то увидел Вадима Андреевича и тетю Клаву, одетых уже по-дорожному. Дядя Вадим искал полотенце, а тетя Клава велела раскрыть один из чемоданов, еще с вечера набитых вещами.

Не спеша вышли из дома, уже чужого, где теперь станут хозяйничать другие люди, все в нем по-своему переставлять. Уложили в машину вещи, нашлось место и для чемодана, в который Харитон собрал все свое нехитрое имущество. Привязал было к чемодану и зимнее пальто и обувь, но Вадим Андреевич, окинув все это критическим взглядом, велел оставить их в Боровом. На новом месте, сказал он, найдутся и новые вещи. «Посмотрим», – с сомнением подумал Харитон и выбросил старенькое пальтишко, стоптанные ботинки и изношенные валенки. Только книги забрал все – как память о дедушкиной мудрости и щедрости.

Из-за горизонта выкатывалось большущее красное солнце, когда они все трое на минуту остановились у дедушкиной могилы. Цветы уже успели завять и засохнуть, но тем резче выступал портрет Андрея Ивановича, где он выглядел совсем не таким, каким знал его Харитон: не немощным и в морщинах, а в полном расцвете сил, в полувоенной форме, в орденах и медалях, с ясным взглядом и чуть приметной улыбкой победителя. Да, врага, фашизм он победил, а собственную старость не дано победить никому…

От металлической ограды, старательно установленной Марко́м, пахло свежей краской, от цветов веяло теплом. После минутного молчания Вадим Андреевич низко поклонился отцовской могиле, взял под руку жену. Тетя Клава всхлипнула, приложила к глазам носовой платок, низко склонила голову, и так они пошли с кладбища. Харитон, как и полагалось, шел позади. Он притворил скрипучие ворота, еще раз оглянулся и вздохнул. Голова сама повернулась в сторону Десны. Затуманенным взглядом искал он куртину деревьев на песчаном берегу. Там стояло Бузинное. Поодаль – березовая роща, возле рощи – хата дядьки Евмена, а на пороге лесной сторожки – Яриська…

Представил ее с письмом в руках. С тем самым, которое вчера, тайком от всех, бросил в почтовый ящик. После долгих колебаний решил написать подруге своего детства коротенькое письмо. Ведь получилось бы совершенно по-свински, если б он бесследно исчез, будто поссорившись с человеком, которого – он теперь был убежден в этом – уважал больше всех жителей Бузинного. Так думал Харитон, оправдывая свое решение. В действительности же ему очень хотелось похвастаться перед этой зазнайкой Яриськой, что он жив, что судьба его круто меняется и еще кто знает, на какую орбиту она его выведет. Еще может случиться такое, что Яриська не раз услышит о Харитоне, еще, может, и пожалеет, что так отнеслась к нему…

«Яриська, здравствуй! – писал Харитон. – Это пишет известный тебе Харитон Колумбас. А еще хочу тебе сказать, что улетаю в далекий край, туда, откуда не слышно и не видно. Не знаю сам, что со мной будет. Может, буду учиться на инженера, а может…»

Харитон и сам не знал и даже представить не мог, что с ним будет в том далеком краю. Ему хотелось как можно сильнее поразить Яриську, вызвать в ее представлении что-то необычное, и поэтому он сам не заметил, как написал в последней строке:

«…подамся в моряки или космонавты».

Письмо не подписал, так как не знал, что надо подписывать. Счел достаточным упоминание своего имени в первой строке.

Теперь он представил Яриську, ту самую Яриську, с которой никогда не думал разлучаться, с этим письмом в руках, перепуганную и пришибленную неожиданностью, огорченную и крайне удивленную. Пусть знает, что Харитон не какая-нибудь мямля, а если захочет, то все моря на свете объедет, а то не побоится и в космос податься!

Довольный картиною, созданной в собственном воображении, он догнал Вадима Андреевича и Клавдию Макаровну, зашагал рядом, как равный.

Площадь возле дедушкиного дома была полна народу, даже черной машины не видать. Здесь были и председатель колхоза, и Марко с семьей; Соловьятко, словно чужой, не то раздосадованно, не то с обидой посматривал на Харитона; тетка Мария, как всегда, держала перед собой в руках узелок – она не могла допустить, чтобы гости уехали с пустыми руками; пришли учителя, много колхозников, особенно тех, кто жил по соседству.

Вадим Андреевич сразу же начал со всеми прощаться, объясняя, что самолет ждать не будет. Благодарил каждого в отдельности и всех сразу; люди в ответ говорили и ему что-то теплое, хорошее, просили не забывать отцовского края; он обещал наведываться, просил присматривать за самым дорогим для него на свете – за могилой. Тетка Мария плакала, не сдержалась и тетя Клава. Соловьятко тоже расчувствовался, подошел к Харитону, который уже собирался сесть в машину, дернул за рукав:

– Ты, Харитон… это… не забывай… Пиши! Прямо пиши на мой адрес – Степану Черпаку.

Харитон забыл, что пора садиться в машину, долго тряс руку Соловьятко, говорил:

– Ты присматривай за зверями. Воды не забывай им наливать. Козочка отаву очень любит…

Черная машина вместила всех. Вадим Андреевич и Клавдия Макаровна устроились на заднем сиденье, а рядом с шофером посадили Харитона, чем он очень загордился, махнул рукой обступившим машину со всех сторон и очень жалел, что не видит его сейчас Яриська.

За оконцем проплывали тыны, пробегали боровские хаты и хлевы, разматывались улицы. Вскоре село осталось позади. В машине молчали. Мотор работал ритмично, колеса вертелись и кузов покачивался, но Харитон всего этого не замечал. К горлу подкатил соленый клубок. Ничего не было жаль Харитону: ни села, ни Десны, ни лугов придеснянских; он понимал, что все это осталось теперь позади, будто какая-то бывшая частица его самого. Знал, что открывает новую, неведомую страницу собственной жизни. Очень жаль ему было только дедушку.

За этими грустными думами, что взбудоражили все его существо и слезой затуманили глаза, Харитон не заметил, как прокатили знакомой полевой дорогой мимо ржи, буйно колосившейся и уже начинавшей желтеть, мимо бело-розовых гречишных озер, мимо березовых рощиц и сосновых посадок, как промелькнули одно за другим соседние села. Неожиданно выехали на прямую, как струна, ровную шоссейную дорогу и взяли курс на Киев. Мотор машины работал ровно, тихо, кузов уже не покачивался и не переваливался, позади не тянулся шлейф густой пыли. Встречные машины проносились на бешеной скорости, с шумом выдыхая ядовитые газы.

За всю дорогу до самого Киева, а затем и до Бориспольского аэропорта никто не произнес ни единого слова. Харитон этому не удивлялся. Он понимал, что так и должно быть, что говорить в подобном положении не следует. Молчание и только молчание да еще тихая скорбь должны сопровождать их в сегодняшнем путешествии.

Харитон был не из тех, кто, кроме своего Бузинного, ничего не видел. В прошлом году директор школы и классная руководительница возили их на экскурсию в Киев. На быстроходной «Ракете» от пристани в соседнем селе они плыли до самой столицы. Насмотрелся тогда Харитон на белый свет. В Киеве сперва боялся, что где-нибудь затеряется, но через час-другой освоился, заметил, что и здесь можно ориентироваться, даже просил учителей, чтобы отпустили в самостоятельный поход по большому городу.

Потом Киев снился ему. Иногда, проснувшись ночью, он начинал обдумывать, перебирать в уме все виденное и только вздыхал – ему и снова хотелось попасть в этот город, и в то же время он побаивался его.

На этот раз они быстро миновали лишь одну из окраин столицы. Харитон распознал в солнечном мареве на днепровском берегу златоверхую Лавру, телевизионную вышку, разглядел высоченные здания и еще какие-то сооружения. Не успел оглянуться, как машина уже въехала в лесной массив, оказалась за городом. Время от времени шоферу приходилось притормаживать: дорожники то там, то тут выставляли полосатые штакетники, а то и просто красные флажки, отводили в сторону поток машин, чтобы не мешали их работе.

Здание аэропорта ошеломило Харитона. Он неподвижно стоял у машины, смотрел на огромные окна и стеклянные двери, не уверенный, что в них можно заходить. В аэропорт потоком плыли люди, другие устремлялись им навстречу. Молчаливый шофер выставил на асфальт чемоданы и, не успел Харитон оглянуться, рысцой направился с ними в зал, чуть сбоку от главного входа, куда почти никто не входил. Харитон взял чемодан со своими пожитками и пошел вслед за водителем. За ним двинулись Вадим Андреевич с Клавдией Макаровной.

Вещи у них вскоре забрали, положили на металлическую тележку. Харитон даже забеспокоился, удастся ли им все это разыскать потом, но увидел, что шофер передал дяде Вадиму какие-то кусочки картона, оторванные от бирок, прицепленных к их чемоданам. Водитель, прощаясь, козырнул, Вадим Андреевич подал ему руку. Водитель приветливо пожал руку Клавдии Макаровне и даже Харитону, пожелав всем счастливого пути.

Осмотревшись, Харитон догадался, что беспрерывный грохот, то нараставший, то затихавший, не что иное, как грохот моторов, возможно того самого самолета, на котором ему предстоит лететь. Сердце на миг замерло, упало куда-то вниз, но он старался не показывать виду, что ему не по себе, только опустил голову и придирчиво рассматривал пол в зале ожидания.

Вадим Андреевич предложил выйти на смотровую площадку, но сделать это они не успели. Сквозь широкое окно Харитон увидел, как к аэропорту подкатили две черные, очень похожие на ту, в которой они приехали, машины. Из них быстро вышли солидные люди и направились в их зал.

Вадим Андреевич что-то тихо сказал жене. Они двинулись навстречу вновь прибывшим и спустя минуту уже здоровались с ними.

Харитон с любопытством наблюдал, как степенные, важные люди почтительно приветствовали его дядю и тетю, с печальным выражением на лицах выражали им сочувствие. Они, оказывается, знали о смерти дедушки.

– Спасибо, спасибо… – тихо отвечал им Вадим Андреевич, пожимая руки, а тетя Клава молчала; видно, слова застряли у нее в горле.

Захрипел громкоговоритель, резкий голос сообщил, что пассажиров, отлетающих в Донецк, приглашают на посадку.

– Это нам, – сказал Вадим Андреевич.

И только тут вспомнил про Харитона:

– Харитон, ты здесь?

Харитон был здесь, он стоял возле широкой, облицованной цветными кафельными плитками колонны. Его отрекомендовали вновь прибывшим.

– Племянник мой, Харитон, – сказал Вадим Андреевич.

Имена тех, с кем знакомили Харитона, не были названы. Мужчины сочувственно посмотрели на парнишку, а один из них, видимо старший по положению и возрасту, положил руку Харитону на плечо, мягко спросил:

– В каком учишься, Харитон?

Позже Харитон узнал, что это был сам министр, главный начальник дяди Вадима и большой приятель Ляны.

На обширной площади аэропорта, открывшейся взору Харитона, стояли в ряд огромные воздушные лайнеры, свистели и гремели, создавая такой невероятный шум, что, засмотревшись на них, Харитон уже ничего не видел и не слышал. Он не заметил, когда исчез министр и его спутники, как он сам оказался в крошечном, словно игрушечном, автопоезде, повезшем его по асфальтовому полю к громыхавшим воздушным гигантам.

III

Самолет тронулся с места незаметно. Харитон даже не сразу ощутил, что он медленно катится, так как моторы молчали, машину не качало, и движение можно было заметить, только глянув на аэропортные строения. Аэровокзал уплывал назад, и некая незримая сила тащила самолет на стартовую полосу. Уже позже Харитон узнал, что специальные автомашины отводят самолет от аэровокзала, потому что если бы двигатели всех машин, отправляющихся в рейсы, начинали работать вблизи зданий, то недолго было бы и оглохнуть от рева.

Самолет замер перед широкой асфальтовой полосой. Загорелось табло: «Не курить, пристегнуть ремни», одновременно сбоку, в одном из моторов, зазвенело, зашумело. Так продолжалось до тех пор, пока не взревел реактивный двигатель, и самолет задрожал нервно и мелко. У Харитона замерло сердце. Он не заметил, когда вздрогнул и заработал второй двигатель, так как лихорадочно размышлял: может, выскочить из этого чудища, покуда не поздно? Уж очень сильные сомнения одолевали его, особенно насчет того, как самолет будет приземляться, завершив рейс. Внимательно следил он за поведением пассажиров, в первую очередь за дядей Вадимом. Тот не спешил привязывать себя ремнем к сиденью – возможно, не прочитал предупреждения, – о чем-то переговаривался с тетей Клавой, будто они сидели не в самолете, а в тесной кухоньке дедовой хаты. А может, Вадим Андреевич советовался с женой – лететь или лучше тоже выскочить из этого подозрительного помещения, длинного, будто поставленная на колеса рига? И только когда появилась девушка в синем костюме и красивой пилотке с лётной эмблемой и попросила всех пристегнуться, дядя и тетя, а также остальные пассажиры взялись за матерчатые ремни с блестящими бляхами.

В микрофон сообщили, откуда и куда они полетят, на какой высоте, какая температура воздуха будет за бортом и кто пилотирует их корабль. Тем временем самолет, весело покачивая длинными крыльями, катился по бетонной дорожке. Харитон, услыхав о высоте, о двадцати с лишним градусах мороза за бортом, вконец разочаровался в путешествии. Чуть не заплакал – дернуло же его полететь, вот влип в оказию! Лучше б гулял где-нибудь возле Десны, лежал в траве да смотрел бы в небо, следил, как проносятся там серебристые самолеты…

Возможно, он и сорвался бы с места, бросился бы к двери, если б не появилась та самая девушка, уже с подносом, полным конфет в золотых и серебряных обертках. Конфеты Харитон очень любил. Всякие сомнения тут же оставили его. Не отрываясь следил он за подносом, прикидывая, сколько конфет можно взять: горстку или больше.

Пассажиры лениво брали по конфетке, неторопливо разворачивали бумажку, клали в рот. Харитон был так разочарован этим, что даже не заметил, как самолет, ловко развернувшись, замер перед длинной и ровной, точно расстеленный бесконечный холст, взлетной полосой. Он все же захватил в горсть с полдесятка маленьких конфеток, так привлекательно выглядевших издали и совсем не таких соблазнительных вблизи, развернул одну, бросил в рот, тут же отметив, что они мятные, а такие он не любил. Делать нечего, он лениво гонял во рту леденец. Но он тут же забыл о конфетах и обо всем на свете, потому что вдруг увидел в окно, как мимо на бешеной скорости проносятся столбики с фонарями, как мелькают строения, как все плывет куда-то вниз, исчезает, только небо с клочьями туч несется навстречу. Моторы натужно гудели. Потом произошло нечто невероятное – от неожиданности и испуга Харитон проглотил конфету, а руками с такой силой вцепился в сиденье, что даже пальцы посинели. Еще бы не вцепиться, если самолет крутануло в сторону так, что вверху засинело небо, а внизу зачернела земля. Она оказалась на таком опасно близком расстоянии, что Харитон решил – зацепится самолет за бугор крылом и упадет на поле. Но самолет моментально выровнялся, еще веселей взревел могучими двигателями и полез вверх, ближе к солнцу, туда, где плыли белые громады облаков, где двадцать с лишним градусов мороза. Однако вместо ледяных узоров на стеклах иллюминаторов появились дрожащие и пузырящиеся дождевые подтеки. Харитон удивился: кругом ясно, а на окнах – дождевые полосы. Откуда?

Весь страх с него будто рукой сняло. Он подумал про себя, что если бы здесь людей подстерегала опасность, то их в самолет ни на какой веревке было б не затащить. А тут смотри – ни одного свободного места в салоне, да еще вроде и не всем удалось улететь. И он уже смело осматривался, тайком наблюдал за пассажирами. А они вели себя по-разному. Женщины расслабленно откидывали на спинки сидений головы – дремали или делали вид, что хотят вздремнуть. Мужчины держались независимо: кое-кто сразу же отстегнулся, а один уже сновал в узком проходе, намереваясь куда-то попасть, хотя, видно, и сам не знал, куда ему надобно.

Харитон взглянул на дядю Вадима. Тот сидел, ни на что не обращая внимания, тоскливо смотрел в окно, в глазах его застыла задумчивость, смешанная с печалью. Харитон понял, что Вадим Андреевич совершенно не думает о том, где находится, что для него такая обстановка привычна, и от этого хлопец почувствовал себя спокойнее и увереннее. Только и всего, что в ушах непривычно звенит. Беспокоил рев двигателей, но Харитон понимал, что с минуты на минуту все это наладится, исчезнет болтанка, похожая на ту, какую он испытывал, плывя в лодке или качаясь на качелях.

Харитон постепенно освоился, был доволен собой, считая, что сделал уже первый шаг к космическим полетам. Решительно и смело придвинулся он к круглому иллюминатору и посмотрел на землю. До этого ему казалось, что если с такой высоты глянуть вниз, то сразу закружится голова. Ничего подобного не произошло. Сначала он увидел какую-то ватно-седую завесу, не сразу поняв, что это туча закрыла землю. А когда туча исчезла, земля оказалась на такой глубине, что даже поверить трудно. Она была в разноцветную клетку, исчерчена белыми линиями, с блестящими пятнами. И главное, Харитону было совсем не страшно, ничто его не пугало, а, наоборот, развлекало и тешило… «Ты смотри, какое диво! – раздумывал он. – Пока земля близко, было страшно, а теперь земля вон где, а мне ничуть не боязно». И еще подумалось: как хорошо, что у человека не спрашивают, сядешь в самолет или не сядешь, а просто посадят, привяжут к сиденью, конфету в зубы – и лети, катайся себе на здоровье… Чувства страха, опасности будто и не существовало, только радостно было оттого, что овладел такой высотой безо всяких усилий, стал как бы новым, совершенно другим человеком, словно повзрослел на несколько лет. «Так вот откуда такая смелость у взрослых и у Ляны! – подумал Харитон. – Вот почему она такая храбрая и изобретательная! Наверное, потому, что с малолетства катается на самолетах…»

Харитон ощутил, что голова у него стала ясной, переполненной мыслями и воспоминаниями, сменявшими друг друга. Не успеет подумать об одном, а уже грезится другое. Смотрел в окно на поля и пруды, на Днепр, извивавшийся на горизонте серебряной стежкой. Не заметил, как светящееся табло погасло, люди развязали ремни, заговорили, задвигались.

– Харитон, как ты себя чувствуешь?

Это Клавдия Макаровна обратилась к Харитону. Он не успел ответить – Вадим Андреевич опередил:

– Из Харитона настоящий пилот вырастет. Первый раз в жизни летит, а смотри, как держится!

В глазах дяди не было прежней печали и грусти. Они светились молодо, казались немного насмешливыми и так были похожи на дедушкины! Но Харитон не сразу обратил на это внимание, взволнованный такой похвалой.

Чтобы подтвердить дядины слова и порисоваться перед тетушкой – делалось это скорей полусознательно, нежели умышленно, – Харитон решительно выпутался из ремней, встал и пошел по салонам. Если уж преодолел в себе страх, если стал настоящим воздушным навигатором и попал в заправдашний самолет, то, как человек всем интересующийся и пытливый, хотел рассмотреть, познать эту машину, чтобы при случае доподлинно рассказать ребятам из Бузинного или Борового о том, что это за штуковина – самолет.

Сперва осмотрел первый отсек, в котором разместилось с десяток людей. Здесь было тесновато, все оборудовано так же, как и в среднем отсеке, где сидел он: такие же иллюминаторы, такие же кнопочки для вентиляции и вызова бортпроводницы, такие же занавески. Отсюда можно было попасть и за борт, где господствовала температура минус двадцать градусов, и к пилотам, что вели самолет. Двери в их кабину полуприкрыты, и Харитон сразу, как это сделал бы всякий уважающий себя школьник, очутился возле летчиков да еще прислонился к стенке, рассматривая все щиты и щитки с бесчисленным количеством кнопок и сигнальных огоньков, мигавших и зеленым, и красным, и синим, так что даже в глазах зарябило. Сквозь широкое окно было видно далеко вперед, открывалась такая необычная и величественная панорама, что не оторвать глаз. У Харитона дыхание сперло. Такая радость его обуяла, какой он прежде не испытывал. И вместе с тем что-то его беспокоило, а что – и сам понять не мог. Успокоился, только когда увидел под рукой пилота черный пластмассовый предмет, в котором легко распознал штурвал, эту главнейшую в машине деталь, дающую ей силу и направление. Не будь ее, еще неизвестно, взлетела бы такая махина в воздух, шла бы так ровно и уверенно, а главное – сумела бы опуститься на землю.

У Харитона даже ладони зачесались – потрогать бы чуть-чуть этот штурвал, не крутить, а только б дотронуться, чтобы потом и в Бузинном и в Боровом похвастаться: а я за штурвал самолета держался!..

Не пришлось ему подержаться за штурвал. Больше того, его с позором выставили из кабины: один из пилотов, что сидел в черных наушниках боком по ходу самолета, обернулся и, заметив любопытную физиономию Харитона, нахмурился, потом привстал, протянул руку, легко – кабина пилотов невелика – захлопнул перед самым носом досужего пассажира дверь. Харитон не обиделся. Он остался доволен: успел разглядеть многое. Вполне резонно утешил себя тем, что и этого мог бы не увидеть. Вернувшись в салон, он столкнулся с девушкой-стюардессой, разносившей на сей раз не конфеты, а маленькие стаканчики с водой и лимонадом. Харитон тут же нацелился на лимонад, но, пока собирался, все стаканчики разобрали, остался пустой поднос. Вероятно, на его лице отразилась такая досада, что стюардесса улыбнулась ему и сказала:

– Сейчас, мальчик, принесу тебе двойную порцию.

Потом Харитон обследовал хвостовую часть самолета, открыв и здесь интересные и необходимые службы. Вернулся на место тогда, когда настолько изучил самолет, что, чего доброго, и сам мог бы повести в небе этот гигант.

Стюардесса, напоив всех водой, прохаживалась по салону, спрашивая пассажиров:

– Может, кому-нибудь шахматы, газеты, журналы?

У дяди Вадима азартно блеснули насмешливые глаза.

– Если не трудно, то дайте, пожалуйста, шахматы!

Харитон думал, что Вадим Андреевич начнет шахматное сражение с тетей Клавой.

– Сыграем, Харитон?

– Да я не умею, – откровенно сознался тот.

Вадим Андреевич некоторое время смотрел на него не то с сожалением, не то с удивлением.

– В век гроссмейстерских баталий не играть в шахматы? Так нельзя!

Харитон виновато заморгал глазами, а Вадим Андреевич, не откладывая дела в долгий ящик, тут же принялся учить его шахматной премудрости.

– Какая фигура?

– Пешка.

– Ну, так есть же у человека хоть какие-то знания. А это?

– Ферзь…

– Это?

– Король.

– Ну, голубчик, я вижу, не такой уж ты профан в этом деле.

– Знаю и как ходить. Конь – буквой «г»…

– Знаешь, а вводишь в обман.

– Не умею только играть. Не приходилось…

– Так попробуем?

– А что ж…

Развернуть шахматную баталию, а тем более до конца усвоить всю премудрость игры не довелось.

– Граждане пассажиры, пристегните ремни!..

На светлом табло вспыхнуло на родном и иноземном языке предупреждение, и Харитон втиснулся в свое кресло. Самолет стало водить из стороны в сторону, покачивать. И только теперь Харитон понял, что́ именно его беспокоило в полете – лететь не страшно, хорошо, даже приятно, а вот как такая махина приземлится?

Недоброе предчувствие сжало Харитоново сердце, непонятная истома появилась в груди. Он тревожно огляделся, заметил, что и тетя Клава плотно слепила веки, сжала губы… «Может быть, и не стоит идти в пилоты, – подумал Харитон. – Видно, не каждому эта профессия по плечу. Лучше уж чем-нибудь на земле заниматься…»

Стюардесса, снова приветливо улыбаясь накрашенными губками, поднесла Харитону конфеты. Он и на этот раз не совсем вежливо запустил в них руку и захватил конфет больше, нежели это предусмотрено инструкцией Аэрофлота. Однако ему никто ничего не сказал, а стюардесса даже осталась довольна проявлением такого внимания к своему подносу. Харитон похрустывал кисловато-прохладными конфетами, изготовленными по заказу администрации Аэрофлота. «Пристроюсь, – думал Харитон, не зная еще, где и как он пристроится, – и непременно напишу письмо Соловьятку. Чтобы знал, как в небе летается! А то живет он дома, в Гастюше купается, задирает голову, заслышав гул самолетов в небе, и думает, что они и на самом деле такие маленькие, какими кажутся снизу. А они вон какие…»

Так и не заприметил Харитон, как самолет снизился до самой земли, зашел на посадку и легкой птицей опустился на полосу, специально для этого предназначенную.