Текст книги "Кукуют кукушки"

Автор книги: Юрий Збанацкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 36 страниц)

VI

Похоже было, что самые худшие предположения Харитона должны были оправдаться.

Вечером его уложили в постель Ляны, и почувствовал он себя в ней как нельзя хуже. Да и кому могло быть хорошо в этаком гнездышке, мягком, рыхлом, горячем и плывущем из-под тебя, если привык человек к спартанской обстановке? В Бузинном Харитон спал на топчане, сработанном топором, на досках, застеленных плотным, ковриком и байковым одеялом, покрывался расцвеченным красными и синими пятнами шерстяным одеялом, под голову подкладывал кулак, потому что подушка каждую ночь оказывалась на полу. Мама говорила, что он с раннего детства спал беспокойно, во сне вертелся, как вьюн. Может, и вертелся, Харитон этого не знал. У деда Андрея тоже не понежился на пуховиках, потому что дедушка требовал, чтобы внук спал на твердой постели.

Поэтому можно себе представить, как чувствовал себя Харитон, утонув в Ляниной постели. А все потому, что характер не выработал, мягкосердным и податливым уродился. Привела тетя Клава в Лянину комнату, велела ложиться в этакое птичье гнездышко, он и подчинился. Всю ночь обливался по́том, крутился, будто рыба на сковородке, раскидал все подушки и подушечки, но все равно мягко было слишком.

Да и не только поэтому не спалось Харитону. И мягкость досаждала, и думы обуревали – сомнения тревожили хлопца. Это хорошо, что на самолете летел и Донбасс видел; хорошо, что смелость и решительность проявил, как настоящий мужчина. Одно было неясно: что он здесь будет делать, а главное – что эти добрые люди с ним делать будут? Если б хоть Ляна была дома, может позаботилась бы о Харитоне – она любила верховодить и подчинять себе податливых, пусть бы уж так было. Может, она город бы ему показала, а то еще и на завод бы свела, ведь хвасталась, что бегает туда, словно домой. Ляны не было, она где-то в море купается, днями должна вернуться. Но эти дни как раз и могли оказаться решающими в судьбе Харитона.

Он не представлял себе, чем займется на следующее утро. Слышал, что тетя Клава рано уйдет на работу. Знал, что и Вадим Андреевич не засидится дома. Его еще с вечера Петр Артемьевич предупреждал, что предстоящий день будет горячим. У всех найдется определенное дело, только ему придется изнывать в одиночестве, вспоминать сельское приволье, скучать…

Если человек ложится спать чем-то обеспокоенный, то и утром встанет встревоженным, хотя в народе и говорят, что утро вечера мудренее. Харитон этого не подтвердил бы – лег неспокойный и проснулся неспокойный. Правда, в комнатке не было так душно, как с вечера, – прохлада плыла в окно вместе с розовым утром, можно бы спать, но его разбудили воробьи. Они и здесь, в Новотуржанске, были такими же шумными и настырными, лезли чуть ли не в окно и наперебой чирикали. Самим не спалось и другим не давали.

Проснувшись, Харитон сначала подумал, что он в Боровом. Там тоже его по утрам будили воробьи. Блаженно потянулся – подсознательно мелькнула мысль, что дедушкина смерть – не что иное, как ночной кошмар, а шумливые воробьи предвещают такой же, как и вчера, как и все предыдущие, день.

Но спустя какой-то момент он почувствовал, что в кровати лежать ему неудобно, заметил на стене незнакомую фотографию, глянул на потолок – и потолок оказался чужим. Встревожился, не понимая, куда он попал, но тут же вспомнил, в чьей кровати лежит, и суровая действительность снова предстала вперед ним. Даже беспрестанное воробьиное чириканье показалось неприятным шумом в голове.

Еще миг – и он порывисто поднялся. И сразу же стал собою, тем Харитоном, который знал и понимал, что жизнь не проста, что надо держаться мужественно, как всадник на коне, – прочно держаться, а не выбирать местечко, куда бы шлепнуться.

Надев сандалеты, на цыпочках вышел из комнаты, проскользнул через столовую в коридор, выбрался на веранду и, пользуясь тем, что двери не заперты, очутился во дворе.

В летней кухне звучали голоса. Тетя Клава и дядя Вадим разговаривали вполголоса. В утреннюю пору отчетливо слышится каждое слово, и Харитон сразу понял, что речь идет о нем. Стало как-то неприятно – всегда он нарывается на разговоры, касающиеся его персоны. Но заткнуть уши он не мог и поэтому, хотя и отрывочно, услышал, что говорилось.

– …парнишка заскучает.

– А чего ему скучать? – ответил дядин голос.

– Я на работу, ты на работу, а он как?

Вот оно, то самое, о чем думал Харитон! Его беспокоило не то, что он, семиклассник, который уже, слава богу, и в восьмой перешел, умрет от скуки, не найдя себе дела. Его тревожило другое: сколько он доставляет хлопот доброжелательно относящимся к нему людям! Стало неприятно, что догадка его подтвердилась, что они и впрямь не знают, куда деть неожиданного гостя.

То, что он услышал дальше, его заинтересовало:

– Возьму с собой, покажу завод. Может, здесь его судьба, его будущее?

Про будущее и судьбу Харитон пропустил мимо ушей, но перспектива увидеть завод его захватила. Многое видел в жизни Харитон: поля, леса, зверей, работу колхозных кузнецов, а вот настоящий завод только в кино и по телевизору показывали. И ему стало веселее, правда не потому, что побывает на заводе, а оттого, что в дядиной семье его не считали лишним.

Неслышно направился мимо кухоньки в глубь сада.

– Славный парнишка Харитон. Думается мне, он у нас приживется.

Слова тети звучали доброжелательно, мягким и ласковым был сам голос, и теплое, благодарное чувство разлилось в груди Харитона.

– Приживется, – согласился дядя Вадим. – Роднее нас у него никого нет на свете.

Харитон проскользнул в беседку, полутемную от вьющегося вокруг нее винограда, присел на скамейку и затаился. Что-то новое, досель незнакомое, поселилось в его душе. Он по-новому осознал и определил свое положение. Да, он остался в огромном мире один-одинешенек. Ни отца, ни матери, ни дедушки, ни Яриськи. Только дядя Вадим. Да тетя Клава. Ну, еще Ляна, но…

Он не был уверен, что Ляна станет для него второй Яриськой, внесет в его душу спокойствие и равновесие. Ему почему-то казалось, что с такой, как Ляна, можно примириться только на время, жить же с ней в семье невозможно. Во всяком случае, хотя Ляна пока отсутствовала, она его больше всех волновала и беспокоила.

Однако теперь Харитон уже твердо знал, что в дядиной семье он не временно, что он полноправный ее член, им не пренебрегают, о нем позаботятся, как о своем, что тут ему придется пережить и радости и невзгоды. От таких мыслей он улыбнулся – нравился ему дядя Вадим.

В этих раздумьях время бежало быстро. Харитон не заметил, как совсем рассвело, и чуть не задремал в уютной беседке. Ход его мыслей нарушили солнечные лучи, чьи-то шаги и встревоженный голос:

– Харитон!..

Это дядя Вадим, обнаружив, наверно, пустую постель, отправился на поиски племянника.

Завтракали молча, как и положено в серьезной, работящей семье, где всякий знает свое дело и не имеет времени на лишние разговоры и сборы. Время не стоит на месте, работа не ждет, проснулся – собирайся, спеши к важному, интересному делу.

Завтрак неприхотливый – кофе, хлеб с маслом, кусочек колбасы. Харитону не хотелось есть, и он насильно вливал в себя ароматную жидкость, к которой в Боровом не был приучен.

Возле дома глухо вздохнул мотор, слышно было, как хлопнула дверца.

Харитон не обратил на это внимания, не догадался, что за директором пришла машина. Считал, что директора на работу ходят пешком.

– Машина, – взглянула на дядю Вадима тетя Клава.

Вадим Андреевич решительным жестом поставил на стол стакан, глянул на Харитона:

– Ну что, Харитоша, может, на завод съездим? Хочешь посмотреть?

Харитон не нашелся, что ответить, и его молчание дядя счел за согласие.

– Тогда собирайся скорее.

В доме надрывался телефон. Клавдия Макаровна поспешила к нему, а спустя минуту позвала Харитона:

– Харитон, это тебя.

Удивишься, если тебя вот так сразу в неизвестном тебе городе неведомо кто зовет к телефону. Но Харитон решительно направился к аппарату, даже не поинтересовался, кому это захотелось с ним поговорить; пошел потому, что было любопытно: ведь впервые в жизни его кто-то звал не на луг, не к реке, а к телефону.

Взял трубку, приложил к уху и чужим, незнакомым голосом спросил:

– Кто просит?

Издалека раздался отчетливый голос, как будто знакомый, но Харитон никак не мог сообразить, кому он принадлежит.

– Проснулся? Молодец! Как спалось на новом месте?

– А это кто?

– Дед Макар. Мы вчера с тобой познакомились.

– Здравствуйте.

– Здорово, парень. Как дела? Родня там работой не загрузила?

Харитон никак не понимал, чего от него хотел Лянин дедушка.

– Чего?

– Спрашиваю, чем сегодня заниматься будешь? Ежели нет ничего неотложного, то отправляйся к деду Макару, вдвоем дело найдем.

Харитон наконец понял, куда клонит дед. Понял и то, что дед у Ляны человек хороший, отзывчивый, раз не забыл об одиночестве Харитона, проявляет заботу о нем. Ему хотелось пойти к деду Макару, но вспомнил об обещании дяде.

– Так мне на завод… Вадим Андреевич сказал…

Трубка на какой-то момент замолчала. Харитону даже показалось, что телефон выключился. Но это, наверное, дед Макар просто раздумывал, а потом отозвался:

– Ну что ж, это тоже дело. Осмотри наш завод, пригодится. А потом к деду, идет?

– Идет. Обязательно, дедушка, – пообещал Харитон, оставшийся весьма довольным этой беседой. Понял, что напрасно так боялся одиночества.

Дядя Вадим уже оделся: темно-серый костюм красиво облегал его плечи, белоснежная рубашка оттеняла загорелую кожу, все ему было к лицу, а тетя Клава еще критически осматривала, поправляла, одергивала. Сама она была одета в платье-костюм темного цвета, выглядела сосредоточенной, деловитой и строгой. Оставив в покое дядю Вадима, принялась за Харитона.

– С дядей поедешь или к дедушке Макару пойдешь? – спросила она.

– С дядей…

– Тогда надевай вот этот костюмчик.

Харитон быстро надел рубашку, натянул узенькие штаны – джинсы, подаренные вчера тетей, подпоясался модным кожаным ремнем, сунул ноги в удобные сандалеты.

– А на голову что?

– А ничего…

– Надень-ка вон ту фуражечку.

И Харитон надел ее. Не потому, что привык носить летом фуражку или хотел угодить тетке, а просто, увидев красивую фуражку с твердым козырьком из парусины да еще с рисунком, не мог упустить случая покрасоваться в такой обнове.

Они ехали знакомой улицей. Харитон снова сидел на переднем сиденье, дядя и тетя – на заднем. Ему было приятно прокатиться на машине, хотя в глубине души он осуждал такую роскошь, считая, что если у человека работа, что называется, под боком, то он должен ходить пешком, а не гонять машину.

Дядя Вадим ездил на машине не потому, что не любил ходить: от дома до конторы завода оказалось не так уж близко. Миновали тихие улочки и оживленные площади, где суетился рабочий люд; проехали мимо школы, и тетя сказала, что ему, Харитону, нужно будет отнести сюда документы.

Рабочий поселок закончился. Дорога шла через молодой парк, пересекла широкий бульвар с высокими городскими зданиями по сторонам и неожиданно вывела к площади, вокруг которой стояли такие строения, что даже Харитон понял – это не жилые дома, они предназначены для работы. Возле одного из таких зданий машина остановилась, и тетя Клава, помахав на прощанье, вышла, а дядя Вадим с Харитоном проехали дальше и остановились возле красивого, отделанного розово-коричневыми плитками здания заводоуправления.

Встречные почтительно здоровались с директором завода – кто за руку, кто кивком головы, кто легким поклоном, а кто и прикладывая руку к фуражке, но Харитон отметил, что все относились с уважением к Вадиму Андреевичу и радовались встрече с ним.

Украдкой поглядывал он на дядю и не узнавал его. Вадим Андреевич шел уверенно, как человек, знающий цену себе и всему, что его окружает. Однако ни самоуверенности, ни следов какого-либо высокомерия не замечалось ни в позе, ни в единой черточке его лица. Просто он прибыл туда, где привык находиться, где его присутствие было естественно и необходимо.

Поднялись на второй этаж, прошли коридором, по которому сновали женщины, девушки, мужчины разного возраста. И здесь здоровались по-деловому, быстро, с подчеркнуто выраженной почтительностью и уважением, но без всякого заискивания. Подошли к двери, на которой Харитон успел прочесть одно слово: «Приемная». В приемной оказалось еще две двери, одна – с надписью «Директор», другая – «Главный инженер». Дверь в кабинет директора была полуоткрыта, и Вадим Андреевич, поздоровавшись с секретарем, уже немолодой женщиной в массивных очках, направился к себе, на ходу бросив:

– Пригласите главного и начальников отделов.

– Слушаю, Вадим Андреевич.

По тому, как было сказано это «слушаю», как секретарша тут же взялась за телефонную трубку, какой бросила взгляд на Вадима Андреевича, Харитон увидел и понял, что все здесь, в этом кабинете и здании, подчинено воле дяди, его авторитету.

С благоговением и даже с опаской вошел Харитон в кабинет. Действительно, здесь было чему удивляться. Это был не просто кабинет, как представлял Харитон, а большой светлый зал. Три больших окна распахнуты настежь, на каждом – присобранная бледно-розовая занавеска, возле стены – длинный полированный темно-коричневый стол, окруженный стульями, обитыми черным дерматином, под белыми чехлами. В углу, но так, чтобы все же быть в поле зрения, стоял массивный директорский стол, возле которого на столике и белели, и краснели, и серели, и чернели телефонные аппараты. На столе же – только книжки, блокноты, бумага для записей, ваза с целым лесом разноцветных карандашей и ручек, перекидной календарь и что-то блестящее, никогда не виданное Харитоном, отчего он даже зажмурился.

Не успел Харитон прийти в себя и освоиться, как в кабинет начали собираться люди, на которых дядя Вадим не обращал никакого внимания, так как его уже приковал к себе черным шнуром один из телефонов с удивительно чистым и мелодичным звонком.

– Вернулся, вернулся, – убеждал кого-то дядя Вадим. – Ну как же не помню?.. Разберусь… ничего удивительного… все будет в порядке… До свидания!

Еще не положил трубку, а уже секретарша приоткрыла дверь:

– Секретарь горкома просит соединить.

– Сейчас, сейчас…

Вошел Петр Артемьевич, за ним другие. Вадим Андреевич здоровался кивком головы, указывал на стулья, просил садиться. Вспомнил о Харитоне, подтолкнул его к низенькой двери в нише. Здесь оказалась еще одна комната, обставленная не казенно, а по-домашнему, со столиком, заваленным газетами, со стульями и узеньким диванчиком, с графином воды, бутылками боржома, с книжным шкафом и вешалкой для одежды. Харитон догадался, что тут дядя отдыхает и что ему следует побыть здесь, просмотреть газеты, журналы.

Дядя не притворил дверь, и Харитон видел, как вокруг стола собирались люди. Они сидели сосредоточенные, тихо перебрасывались словами. Видимо, им было не до громких разговоров, а когда к ним подошел Вадим Андреевич, и вовсе замолчали, глядя на него тревожно и уважительно.

Вадим Андреевич уселся во главе стола, и в кабинете все сразу стихло. Только слышно было, как на окнах трепыхались занавески да где-то глухо ревели моторы. Все как бы сразу покорилось воле директора, замерло в ожидании его слов. Харитон тоже замер, у него даже холодок пробежал по спине, когда разобрался, что за человек Вадим Андреевич.

– Петр Артемьевич, докладывайте, только коротко, основное. Через час мы должны быть в цехах.

Голос у Вадима Андреевича тихий, спокойный, но твердый, как сталь, которую отливают на заводе, где директором дядя Харитона.

Через час Харитон с дядей и Петром Артемьевичем были в цеху.

VII

Случилось так, что Харитон не только интересный журнал, но даже газеты не успел просмотреть. Парнишка старался вникнуть в суть того, о чем говорил его дядя со своими товарищами. Почти все слова, даже выражения для него были понятны. Речь шла о выплавке металла, о литье, шлифовке, об изготовлении каких-то металлических изделий, но представить себе предмет разговора в целом Харитон не мог. Все присутствующие говорили на родном ему языке, а казалось, что он слышит абсолютно незнакомую речь – ни одной фразы не мог понять до конца.

Так вот какой у него дядя, Вадим Андреевич! Сперва показался совершенно обычным, каким-то застенчивым, тихим – это в глазах Харитона было не в дядину пользу, – а на самом деле настолько умен и глубок, что недоступен пониманию Харитона. Только теперь вспомнились слова Андрея Ивановича о сыне: «О, у моего Вадима голова государственная. Он не то что заводом, а целой министерией управлять сможет. Удивительный талант!» Тогда Харитон воспринял сказанное как шутку, не представлял себе, чтобы обыкновенный человек, – а по его разумению обыкновенными, рядовыми людьми были все, кто его окружал, – мог оказаться совсем необычным.

Сейчас, если бы даже никто не говорил раньше, что его дядя человек исключительный, он увидел это сам, услышал в его словах, которым внимали присутствующие. Иногда ему пытались что-то доказать, в чем-то оправдаться и не могли.

– Вы сами до этого не могли додуматься? – глыбой навис над кем-то вопрос, стал физически ощутимым даже для Харитона, а что уж там говорить о неудачнике, который не смог додуматься до чего-то такого, что Харитон и представить себе не мог…

Харитон, рассматривая комнату, наткнулся взглядом на большой лист ватмана и, хотя не вчитался в слова, пояснявшие чертеж, догадался, что это план завода, которым руководит дядя Вадим. План умещался на одном листе, правда большом, но столько всего было изображено на нем, что Харитон понял – завод огромный, вовсе не такой, каким он его себе представлял, увидев вчера со взгорка и узнав по ряду стройных заводских труб.

Как непонятно начался для Харитона разговор за столом, так и закончился. До чего договорились присутствующие, какие решения приняли, осталось для него неведомым. Под конец Вадим Андреевич твердым голосом произнес, что к середине дня ждет какой-то фронтальной информации. Что это означало, Харитон не понял.

Все быстро разошлись, остался только Петр Артемьевич, в чем-то оправдывавшийся. Дядя Вадим хмурился. Заглянула секретарша, сказала, что с ним хотят поговорить. Дядя ответил, что его нет, что он уже на территории.

О Харитоне Вадим Андреевич чуть не забыл. Уже из приемной вернулся, позвал. Развернутый журнал так и остался на столе, а Харитон, предвидя, что сейчас попадет в необычный мир, о котором можно говорить лишь на непонятном языке, только что услышанном им, со страхом и возрастающим любопытством пошел за дядей.

У подъезда их ждала знакомая машина. Шофер собирался открыть дверцу. Вадим Андреевич сказал ему что-то, и тот сразу уселся за руль, неслышно тронул, поехал плавно, а Харитон с Вадимом Андреевичем пошли пешком. Спустя минуту остановились у проходной. Вошли и очутились перед вахтером, одетым в форму, какой Харитон еще никогда не видел, и про себя парнишка отметил, что поставлен вахтер тут для того, чтобы на завод пропускать только тех, кого нужно.

Харитон ждал, что вахтер расплывется перед директором в улыбке, приветливо уступит дорогу, но тот с суровым, непроницаемым лицом протянул руку, и Вадим Андреевич подал ему красную книжечку. Скользнув по ней взглядом, вахтер смягчился, пропустил к турникету:

– Пожалуйста, товарищ директор.

– Со мной, – сказал Вадим Андреевич, взяв Харитона за плечи.

Вахтер улыбнулся парнишке, будто желая узнать, кем же приходится он директору, но ничего не спросил, из-за чего и утратил уважение Харитона.

Шагая рядом с дядей по территории завода, Харитон придирчиво рассматривал вереницу приземистых, уже отмеченных временем кирпичных и железобетонных коробок без окон и думал: сколько же тут работает людей, если вахтеры даже директора в глаза не знают, без красной книжечки не пропускают?

На дворе безлюдно, лишь пробежит кто-нибудь то тут, то там. Было слышно, как приглушенно шипело и хлюпало за стенами. И Харитону почудилось, что они не на заводе, что настоящий завод, о котором говорили непонятными словами и фразами за столом у директора, еще впереди, за этими зданиями. Но тогда какой же это завод, где ему конец и где начало?

Вадим Андреевич был погружен в свои мысли, навеянные совещанием, глядел под ноги, хмурился и, казалось, забыл, что рядом с ним племянник. Только попав на заводскую территорию, вспомнил о Харитоне, вопросительно взглянул на него, скупо улыбнулся:

– Бывал, Харитон, на заводах?

– Не-ет…

– Ну вот, я тебе кое-что покажу. Не все сразу, потому что времени нет, а заводик у нас не из маленьких…

И это «заводик» как бы сразу открыло Харитону глаза на то, что попал он на «заводик» первой величины. Вспомнил слышанные где-то слова: большое вблизи не видится.

– Завод наш большой, – рассказывал дядя. – Если смотреть с одного края – другого не увидишь.

У Харитона от удивления чуть волосы на голове не зашевелились. Ого! Без конца-краю завод! Сколько же Боровых и Бузинных на такой территории уместится!

– А людей на заводе много работает?

– Да сколько ж?.. – будто столкнувшись с каким-то препятствием, прищурил глаза директор и спросил: – А как ты думаешь?

– Ну, может, человек пятьсот, а то и больше…

В глазах директора отразилась целая гамма чувств, но по ним Харитон никак не мог определить, преувеличил он цифру или не дотянул.

– Ты думаешь, если я директор, то точно знаю, сколько нас здесь трудится? Все, кто живет в Новотуржанске, работают либо у нас на заводе, либо на наш завод. Других у нас почти нет. Поживешь немного, и тебя наш красавец захватит в свою орбиту, и если полюбишь по-настоящему дело, то уж и сам не захочешь с этой орбиты сходить. Понял, дружище?

Они завернули за угол, хотя до конца ряда строений не дошли. Видно было, как куда-то вдаль потянулась высокая каменная стена, отгораживавшая заводские корпуса от внешнего мира. И, обернувшись, не увидел Харитон конца этой стены. Они вышли на широкий проход, пересекавший заводскую площадь. Где-то там, вдалеке, виднелся ряд знакомых труб. И Харитон, не удержавшись, спросил:

– Вон те трубы другого завода?

– Наши. Они чуть в стороне от цехов.

Харитон с удивлением и даже со страхом посмотрел на дядю:

– А как вы… как вы все это знаете? Ведь это такая махина!

Вадим Андреевич не сразу сообразил, чему удивляется племянник, а поняв, тепло улыбнулся и пояснил:

– Как? Обыкновенно. Ты в своем огороде во всем разбирался? Знал, где огурцы, а где капуста? Где пчелы и на каком дереве какой сорт яблок? Знал ведь?

– Знал… чего же! Так то огород.

– У каждого свой огород. Мой огород – вот этот гигант.

Харитон любил шутки, любил людей, которые ценят шутки и умеют шутить. Но он видел, что шутка дяди Вадима особенная, в ней заложен глубокий смысл. В самом деле, подумал он, такие гиганты заводы существуют не сами по себе. Их создали люди, знавшие что создают, поэтому и есть на свете мастера, для которых нет тайн в самом сложном. И Вадим Андреевич из этих людей. Он долго и хорошо учился, вот досконально и овладел тайной «своего огорода». И захотелось Харитону познать хоть какую-то часть того, что, как свои пять пальцев, знает дядя Вадим. Подумал и тут же забыл об этой заманчивой мысли – на него неожиданно налетел такой непостижимый шквал, что он только мотал головой, испуганно озирался, пытался рассмотреть и все равно не мог ничего понять.

Завод-богатырь, едва только они вошли в цех, дохнул на Харитона настоящей жизнью. Он вздыхал, чихал, кашлял, сердился, бушевал, а люди, казавшиеся маленькими, суетливыми, переговаривались, что-то делали, приказывали друг другу, стучали, гремели, выполняли каждый свое дело.

Харитон плелся следом за дядей и, если бы и вздумал что-нибудь у него спросить, все равно ответа не услышал бы, потому что проходили они, как потом он узнал, по механическому цеху. Здесь клепали детальки, для каждой из которых требовался мощный кран. Тут глухо стучало, бренчало, звенело и шипело. И боровскому школьнику, привыкшему только к воробьиному чириканью да мычанию и меканью возвращающегося стада, все это казалось сверхъестественным. Он и представить себе не мог, что подобные шум и грохот могут быть постоянными.

Переходили из цеха в цех. Вадим Андреевич чуть заметным движением головы здоровался с рабочими. Они знали директора, улыбаясь, отвечали, иногда в приветствии подымали руку, а затем еще энергичнее принимались за дело. К директору подошел один из старших в синей сатиновой спецовке, быстро пожал руку, крикнул что-то на ухо.

Харитон заметил, что по заводской территории снуют туда и сюда автопоезда, похожие на те, что в аэропорту подвозят пассажиров к самолетам. Но здесь они перевозили не только людей, но и разные грузы. Этим транспортом можно бы было воспользоваться, но дядя Вадим или совершенно забыл о нем, или не нужна была ему эта техника. Он намеревался пройти пешком по этим длинным, будто хлева или птичники на колхозных фермах, только во много раз выше, железобетонным корпусам, заполненным двигающимися машинами, горами металлических балок, рельсов, болванок, ползущими кранами, что тащили на своих красноватых, – наверное, от ржавчины – крюках различные грузы.

Харитон ни на шаг не отставал от дяди Вадима. Ему казалось, что он идет по раскаленной сковородке. Приходилось смотреть на земляной пол с широкими масляными разводами, грязновато-липкий и неровный, сплошь утыканный на первый взгляд никому не нужными металлическими шишками и штырями; нужно было следить, чтобы не подставить голову под плывший в воздухе тяжелый кусок металла, поддерживаемый большими крюками на толстых цепях.

Так они переходили из цеха в цех, из одной суеты в другую, пока не очутились в литейном. Что это был он, Харитон мигом догадался – именно о нем Ляна чаще всего рассказывала Харитону и дедушке.

Цех громадный. Глянешь – чуть виднеется в клубах пара и дыма противоположный конец. Высоченный этот цех – застекленные металлические черные переплетения перекрытий видятся как в тумане. И, однако, цех этот чище и светлее других. Не удивительно, что он такой. Ведь именно здесь, как Харитон узнал позже, рождается то, без чего не существовал бы весь этот металлургический гигант. Здесь рождается сталь.

А в самом просторном из цехов, к удивлению Харитона, было почти безлюдно. Возможно, объяснялось это тем, что человек в таком огромном цеху казался маленьким-маленьким. Все здесь было гигантское, циклопически огромное, и только человек смотрелся крошечным, как воробей.

Под высокой крышей медленно двигался мощный кран. Осторожно-расчетливо, деловито катился по крепким рельсам, колеса его еле двигались, в воздухе плыл огромный, какой-то бесформенный кусок металла – для чего такой мог понадобиться? Краном управляла девушка, маленькая, будто синичка, сидевшая под самой крышей в игрушечной, похожей на птичью клетке.

На ватных ногах следовал Харитон за дядей и заметно приотстал, так как Вадим Андреевич, попав в свою стихию, забыл обо всем – о кранах, плывущих над головой, о шуме и свисте, даже о родном племяннике. Он сразу направился к ряду огнедышащих мартенов, а Харитон, вдохнув горячий, кислый, колючий воздух, все медленней и медленней переставлял ноги. Теперь, приблизившись к пышущим огнем чудовищам, в которых он сразу признал печи, Харитон увидел сталеваров. Нет, не мелкими букашками суетились они у дышащих пламенем агрегатов. Показались они Харитону великанами, космонавтами, одетыми в жесткие просоленные робы.

Шаг за шагом приближался Харитон к ряду печей, полыхавших белым огнем, брызжущих из полуоткрытых дверок золотыми искрами. Все вокруг сотрясалось, дышало жаром. Харитон даже вспотел. Он невольно остановился. Вадим Андреевич, неведомо где раздобыв очки и накинув поверх костюма робу, уже стоял возле сталеваров, кричавших ему на ухо. Он тоже что-то выкрикивал, но слов было не разобрать. Харитону только б посмеяться над таким разговором, но какой уж тут смех…

Он стоял поодаль, покачивал головой и думал: вот это печь! Почему-то прежде считал, что она должна хоть чем-то походить на домашнюю печку, ту самую, в которой мать варила кашу. Ничего подобного! Ни тебе петушков на трубе, ни самой трубы, ни припечка. На такой не погреешься, хлеб в такой не испечешь.

Закрываясь рукавицами, – Харитону даже смешно стало: такая жара, а они в рукавицах, словно в зимнюю стужу, – сталевары в чем-то энергично убеждали директора, заглядывали в самое пламя, а вокруг них, будто пчелы на дедовой пасеке, так и вились, так и брызгали горячие искры.

О Харитоне забыли. Он спрятался за круглой болванкой холодного металла, довольный, что его никто не тревожит, и наблюдал за тем, что делается возле печей.

Один из рабочих схватил длинный металлический лом, смело, будто дрессировщик на льва, двинулся к белой раскаленной печи. Харитон зажмурил глаза, но все же увидел, как сразу сверкнуло, из печи полился белый поток, брызнул целый каскад искр, сыпануло горячим градом так, что Харитону показалось, будто этот неудержимый поток достигнет его укрытия, зальет, затопит весь цех. И он не выдержал, отскочил от болванки и, словно резвый заяц, перепрыгивая через кучи металла, бросился прочь, в другой конец цеха, подальше от этой адской струи.

Тут, в дальнем конце, было прохладнее, откуда-то тянуло чистым воздухом. Исчезло ощущение ужаса, который только что пережил Харитон. Его уже не обливало жарким потом, не обжигали белые горячие стены печей, зато обожгло внезапное чувство стыда: перепугался, удрал!.. А еще думал: а что, если б… Соловьятко… Яриська… все бузиновские, все боровские ребята и девчонки увидели? Какой стыд, какой позор!

Стоял, понурившись, не зная, как ему поступить. И все-таки решился – направился к печам. Даже поторопился, чтобы его трусости не заметил дядя Вадим. Небрежно накинув на плечи сталеварскую робу, директор стоял, как и раньше, немного в стороне от печи, извергавшей расплавленную сталь, и сквозь темные очки наблюдал, как льется металл. Затем, вспомнив о Харитоне, он обернулся, двинулся ему навстречу, сбросив на ходу заскорузлую хламиду, и затем снял очки.

– Ну как, Харитон? – улыбнулся одними глазами. – Сила?

– Сила… – беззвучно проговорил Харитон.

Через минуту они вышли из цеха, сели на автопоезд и быстро очутились у проходной.