Текст книги "Кукуют кукушки"
Автор книги: Юрий Збанацкий
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 36 страниц)
У всякого свои радости и печали.
Ляна снова радовалась и расцветала. Только разбудила телефонным звонком Харитона, велела бежать на зарядку, только выскочила на утреннее солнышко, вскинула кверху руки, вздохнула полную грудь чистого воздуха, подняла глаза, широко раскрыла их и увидела – сидят!
Вернее сказать, аистиха сидела, аист же стоял на одной ноге, грустно наклонив голову, снова встревоженный тем, что его подруга в пути натрудила крылья и, чуть живая, опустилась на случайно попавшееся гнездо.
По правде говоря, на сей раз Ляна не так обрадовалась появлению аистов, как в прошлом году. Ей сразу пришло на ум: это не означает, что они поселятся здесь навсегда. Тем не менее она не стала делать зарядку, бросилась в дом, столкнулась в дверях нос к носу с Харитоном и шепотом, боясь вспугнуть новых поселенцев, сообщила:
– Сидят…
Харитон, сладко, как и каждое утро, позевывая, не сразу откликнулся на сообщение.
– Кто? – зевнул он.
– Аисты, вот кто!
Харитон бросил взгляд в сторону безверхого дерева, и с него мигом слетела сонливость, ему стало весело. Не потому, что аисты для него были такой диковинкой, просто понял, что настала взаправдашняя весна и никуда теперь не уйдет.
Молча, на цыпочках пробрались в огород, боясь спугнуть птиц. Аисты не только не испугались, но даже не обратили внимания на любопытных, сидели в необжитом гнезде, думая свою думу. Харитон, прищурив глаза, потому что солнечные лучи били прямо в лицо, разглядывал новоприбывших. Уж очень знакомыми показались ему аисты, точь-в-точь такие, что жили у него за хатой на старом дубе в далеком селе Бузинном на Десне.
– Эге! – окликнул их Харитон. – Как вы сюда забрались?
Аист, будто поняв вопрос, опустил ногу, оперся сразу на обе, наклонил длинноклювую голову, с интересом взглянул на Харитона, как бы обрадовавшись, что встретил знакомого.
– Вот честное комсомольское, – сказал Харитон Ляне, – это наш бузиновский аист! Наверно, узнал: смотри, радуется…
Ляна раскрыла было рот, чтобы категорически возразить, так как подумала, что если этот аист бузиновский, то он снова поведет аистиху в Бузинное. Но тут другая мысль осенила ее: если аист бузиновский, то, увидев здесь Харитона, он непременно останется на месте, решив, что опустился на бузиновское гнездо.
– Может быть, – согласилась Ляна. – Это он тебя разыскал. Ведь говорят, что птицы привыкают к людям сильней, чем кошки. Кошки привыкают к месту, а не к человеку…
В то утро Харитон с Ляной не делали зарядки. Они любовались аистами, рассуждали, останутся они жить здесь или улетят за Десну. В это время Лянина мама позвала:
– Эй, ребята, пора завтракать, опоздаете в школу!
Харитон снова жил в доме дяди – дед Макар неожиданно куда-то отправился, прихватив с собой и деда Копытко. Сторожить улицу Журавлевых остался дед Кузьма – его не взяли, он простудился.
После долгих совещаний и споров в горкоме партии новотуржанцы пришли к выводу, что им не к лицу ждать у моря погоды, пока в мастерских художественного литья всем другим отольют памятники, а потом надумают осчастливить металлургов. Не к лицу тем, кто плавит металл, зависеть от других. Дед Макар убедил: не может того быть, чтоб настоящий мастер огня, которому покоряется самый твердый в мире металл – сталь, не смог справиться с какой-то легкоплавкой бронзой. Вся суть, мол, тут не в том, что выполнить это невозможно. Вся соль в том, что надо знать, как это делается. И дед Макар предложил откомандировать нескольких опытнейших сталеваров в сам Киев, в мастерские художественного литья: пусть хорошенько присмотрятся, как это делается, и определят, можно что-нибудь предпринять в местных условиях или действительно дело безнадежное.
Поехали старики Журавлев и Копытко, а с ними лучший заводской мастер-сталеплавильщик. В Новотуржанске на них возлагали большие надежды – если уж эти не смогут, то другие ничего не сделают.
Скучно стало на улице Журавлевых. Опустел сад, только тетка Ганна копалась на грядках да дед Кузьма наведывался, чтобы покашлять. Не варилась вечерами знаменитая косарская каша. Заскучал и Харитон, перебрался под дядину крышу, где с Ляной было намного веселее.
В школе началась последняя четверть, ответственнейшее время, нельзя было ослаблять внимание к учебе, чтобы на «отлично» закончить восьмилетку, чтобы в профтехучилище представить отличнейший аттестат и хорошую характеристику. Ляна твердо решила кончать среднюю школу, а Харитону снилась прекраснейшая из профессий, какую он только мог себе представить.
В школе он чувствовал себя непринужденно и легко. За зиму восьмиклассники незаметно подросли, возмужали, уже кое у кого из ребят и усы над губой зачернели. У Харитона тоже протянулась от одного угла рта к другому узенькая, чуть заметная полоска. А уж известно – если у человека пробиваются усы, то и мысли другие появляются, меняются интересы. Уже не к семи– и шестиклассникам тянуло восьмиклассников – влекло их к старшим, не замечали младших, становились солиднее и степеннее, не таскали на перемене друг друга за волосы, а все чаще, словно скворцы под осень, собирались в кружки, не избегая и общества девочек, и говорили о чем-то серьезно, о жизненно важном, а ежели и смеялись, то уже по-иному и по другим поводам.
Заметно переменились и восьмиклассницы. И в поведении и внешне. Не ленточки в косички вплетали, а сооружали модные прически, отрастили такие роскошные и длинные косы, что нехотя засмотришься. И глаза у девчонок блестели по-новому. Раньше смех да озорство жили в девичьих глазах, а теперь, по весне, совсем иначе блестели их очи. Задумчиво, тревожно, синим-синим или карим-карим, так привлекающе, что уж и урока не слышал тот, на ком ненароком останавливался этот взгляд.
Харитон с надеждой и спокойно думал о будущем. Когда рядом с тобой такие люди, как дядя Вадим, как дед Макар, можно чувствовать себя уверенным в жизни. Он старался смотреть только вперед, только в завтрашний день. Если б еще Яриська надумала приехать в Новотуржанск, если бы и она здесь училась, тогда бы вообще у Харитона не стало никаких забот, был бы он спокоен и счастлив.
О прошлом старался не думать. Самые дорогие люди, с которыми он прошел свое детство, остались в его памяти, в глубоком тайнике его души. Там жили мама, дедушка Андрей. Отца он не помнил, даже забыл, что у него, как и у всех, был отец. Будто его вовсе и не существовало. А маму и деда Андрея вспоминал часто. Они являлись к нему то во сне, то на уроках, то дома. На какое-то время он отрывался от дел, здоровался с ними и сразу же, тяжело вздохнув, прятал в том самом потайном уголочке души, заставляя их оставаться там, пока снова не позовет. И они покорно исчезали, а Харитон спокойно занимался своими повседневными делами.
Время залечивает и раны земли и раны людские. Оно постепенно успокаивает человеческое сердце и убаюкивает душу.
После уроков Харитон оставался в школе – Слава Федоровна просила убрать территорию возле здания, подгрести осенние листья и стебли прошлогодней травы. Ребята выполняли задание не очень охотно, но мусор все же постепенно собирался в кучи, и над городом плыл пахучий сизо-белый дым.
Никто не заметил, когда возле школы остановилась черная директорская машина и на школьный участок неторопливо прошел знакомый Харитону немногословный шофер:
– Поехали, шеф зовет.
– Какой шеф? – удивился Харитон.
– Мой шеф. Скажи своему – и катай.
Шофер повернулся и так же не спеша направился к машине, а Харитон, постояв немного, пошел следом.
Молча подъехали к конторе завода. У парадного входа шофер предупредительно распахнул перед Харитоном дверцу машины, сказал:
– Валяй к Вадиму Андреевичу, ждет.
Харитон не знал, что подумать. Не бывало такого, чтобы дядя Вадим вызывал его к себе да еще присылал машину. Наверное, что-то случилось. Может, дедушка Макар возвратился, привез хорошую новость и сегодня начнут отливать памятник?
От этих предположений тревожно и сладко билось сердце, но Харитон не был уверен, что именно поэтому его пригласили, и шел к директорскому кабинету на ватных ногах, интуитивно чувствуя, что не ради приятного сообщения он позван.
Секретарша дружелюбно улыбнулась ему, как знакомому, кивнула на дверь – заходи, мол.
Вадим Андреевич был не один. Напротив него за столом сидел совершенно незнакомый человек. Незнакомец, едва вошел Харитон, устремил на него взгляд, но хлопец не обратил внимания на мужчину. Он вопросительно смотрел на дядю, стараясь по выражению его лица угадать, по радостному или неприятному делу его сюда позвали.
– Ну, вот и Харитон… – произнес Вадим Андреевич, и Харитон почувствовал, что в его голосе прозвучали и неуверенность, и какая-то растерянность.
Харитон остановился возле стола и только теперь взглянул на того, кто сидел перед дядей. Незнакомец расположился спиной к окну, на его лицо падали тени. В глаза пареньку бросились как будто знакомые черты, но это ощущение сразу исчезло. Неизвестный, с виду уже в летах, потупился и скорее с жалостью, чем с любопытством, оцепенело-неподвижным взглядом смотрел на Харитона. Тому сделалось не по себе под этим пристальным взглядом, и он вопросительно посмотрел на дядю.
– Не узнаешь? – скупо улыбнулся Вадим Андреевич.
Харитон пожал плечами. Подумалось: верно, его, Харитона, приняли за кого-то другого, за какого-то озорника, а то, может, и за воришку и пришли к дяде жаловаться. И он отчужденно, даже враждебно еще раз взглянул на незнакомца. Глаза того потемнели, заморгали часто-часто и так виновато, что Харитон даже растерялся, понял: моргая вот так, человек жаловаться не может. И что-то знакомое снова промелькнуло в них. Но человека с такими крупными, большими руками, мозолями на них, с таким загаром и глубокими морщинами возле носа и на подбородке, с такой грустью в полузакрытых глазах ему не приходилось видеть.
– Ну хорошо, – произнес, вставая, дядя. – Пройдите сюда. Сейчас вам подадут чаю, поговорите на досуге…
Вадим Андреевич провел Харитона с незнакомцем в комнатку за своим кабинетом, ту самую, в которой Харитон уже не раз обедал или полдничал в обществе помощников дяди. Не успели они усесться, как дядя вышел, плотно притворив за собой дверь. Харитон беспомощным взглядом проводил его, с затаенной тревогой и любопытством взглянул на незнакомца. И снова что-то знакомое промелькнуло в его памяти, но тут же исчезло.
– Ну, Харитон, не узнаешь? – наконец проговорил мужчина хриплым, простуженным голосом.
Харитон помотал головой.
– Я твой отец, родной отец.
Если бы вдруг ударил гром среди ясного неба или закачался пол под ногами от десятибалльного землетрясения, и тогда бы Харитон так не удивился и не испугался бы.
В страхе и оцепенении смотрел он на незнакомца, помимо воли убеждаясь, что сказанное им правда: глаза неизвестного были очень похожи на глаза того человека, который каждый день смотрел на него с портрета в Бузинном и которого он, не задумываясь, называл папой.
– Вот так-то, сын. Не надеялся ты повидать родного отца. И я тоже… Думалось, никогда в жизни не встретимся, а оно вишь как… На жизненном пути – как на долгой ниве…
Харитон хмуро молчал.
– Поверь, сын, что не моя вина в этом… Вернее, не во всем моя вина. Так сложилось… Такова жизнь.
Старший Колумбас, бравый морячок Колумбас, в фигуре которого не осталось ничего моряцкого, виновато сутулился перед сыном, почти взрослым сыном, мял в пальцах сигарету, не находя слов оправдания.
– Тебя убедили, что я погиб. Это так, это верно. Для твоей покойной мамы я действительно погиб… Так сложилось… Жизнь, сынок, это сложная вещь. В ней бывают такие неожиданные повороты, разыгрываются такие штормы и тайфуны, что… Видишь ли, сынок, в молодости все видится иначе, все не так… Думалось нам с твоей мамой, что жить будем счастливо, да не суждено было… Не созданы мы были для счастья. Меня тянуло море, а твоя мама этого не понимала, вот и разошлись наши пути.
Харитон сидел оторопев, равнодушно слушая поразительные слова и в то же время как бы не слыша их.
– Тогда мы договорились… по-хорошему, без всякого зла, по обоюдному согласию. Оставил я твоей маме все движимое и недвижимое; денежной помощи она не пожелала, только попросила бумагу прислать… Ну, такую, чтобы перед людьми не было стыдно. Будто погиб я… Трагедия, одним словом. И чтоб никогда не являлся…
Для Харитона постепенно прояснялся смысл драмы, разыгравшейся между его родителями. Он был уже не маленький. От жалости у него заныло сердце, когда откуда-то, из глубокого тайника, вышла мама, склонила голову, тихо заплакала. Ему хотелось, чтобы эта жалость распространилась и на человека, называвшего себя его отцом, но жалость не появлялась – ему был безразличен тот, кто, виновато согнувшись, сидел перед ним.
– Так бы оно и было, хотя я никогда не забывал о тебе, знал, что растешь, существуешь на свете. Но я строго выполнял мамино требование, поселился далеко на севере, у самого Ледовитого океана, не наведывался в родные края. И только случайно появился один односельчанин, разговорились, он и рассказал о маме… о такой беде… И тогда я немедля приехал…
Отец несмело глянул на сына, с минуту ждал, что тот скажет. Но Харитон молчал, только с интересом, вопросительно смотрел на отца.
– Собирайся, сынок, поедем… Не пропадешь! Морскому или какому другому делу научу… прокормлю. Как положено, жить будешь. У меня, правда, есть семья, детей двое, родные они тебе… полюбишь их. Как же, ведь не чужие…
Что-то незнакомое, теплое и в то же время обидное шевельнулось в душе Харитона, но он быстро отогнал это. Ему стало даже любопытно. Вон как оно выходит: думал, остался один-одинешенек, совсем безродный, а у него где-то на холодном севере растет родня… Интересно – братья или сестры? Отец не сказал, а спросить язык не поворачивался.
– Все же с отцом лучше, чем у чужих людей.
У Харитона прорезался голос. Обидел его отец такими словами. Как он посмел сказать, подумать, что его сын живет у чужих людей?!
– Не чужие они. Свои… родные!
Колумбас-отец в удивлении широко раскрыл глаза, помолчал – понял, что сказал не то. Покраснел то ли от стыда, то ли от досады: в самом деле, разве мог его сын до пятнадцати лет жить среди чужих?
– Безусловно, свои, хоть далекая, а родня… Но все не отец… Один я теперь у тебя…
На глазах у отца задрожали слезы, он жалобно смотрел на сына, не ведая, как к нему подступиться. Потому что хотя и знал, что Харитон ему сын, но должен был выпестовать в себе отцовские чувства, ведь еще вчера, даже сегодня утром не представлял себе Харитона, мог кого угодно из восьмиклассников, встретив на улице, принять за своего сына.
Слезы не растрогали Харитона. Наоборот, ему стало неприятно видеть этого расчувствовавшегося человека, называвшегося отцом. Он заподозрил, что слезы заискрились у него в глазах с единственной целью – разжалобить сына. Отвел в сторону взгляд, посмотрел на дверь. Хоть бы дядя Вадим вошел и выпустил на волю, не хотелось больше вести разговор с этим странным незнакомцем!
Вадим Андреевич, словно почувствовав беззащитность Харитона, вошел в комнату.
– Ну как, товарищи Колумбасы? – бодро спросил он наигранным голосом. – Поговорили? Достигли взаимопонимания?
– Как будто так… – неуверенно буркнул отец.
– Как решаешь свою судьбу, Харитон? – вопросительно глянул Громовой на Харитона. – С отцом едешь или у нас останешься?
– Никуда я не поеду! – Харитон покраснел как рак.
– Не хочет сынок ехать с отцом… не хочет. – Колумбас-старший заспешил, встал, обиженно склонил голову. – Такие-то теперь детки… самостоятельные!.. Да и то сказать – откуда ему знать отца?
– Это верно, – согласился директор.
– Так что не знаю, как и быть, – еще ниже повесил голову старший Колумбас. – Заработки у меня обыкновенные, рабочие, а семья ведь… Буду высылать что смогу…
Харитон, поняв, в чем дело, покраснел.
– Ничего высылать не нужно, – сказал Вадим Андреевич. – Не чужой нам Харитон. Жил с нами до сих пор, будет жить и дальше, пока не встанет на ноги…
– Ну, как хотите… Спасибо, что пригрели, не бросили…
– Не за что благодарить.
– Все же…
Чтобы не терзаться, Харитон бросил взгляд на дядю:
– Меня там ждут… в школе.
Вадим Андреевич промолчал, не зная, как себя вести. Первым опомнился отец.
– Так что ж… беги, сынок. Дело – в первую очередь.
– До свидания, – хмуро вымолвил Харитон, несмело направляясь к двери.
– Прощай, сынок! Не забывай отца… Ежели что, помни – не брошу.
Харитон, не сказав ни слова, исчез за дверью.
– Вот так-то, Вадим Андреевич, бывает на свете. Никто не в силах предвидеть свою судьбу, не знаешь, где тебя встретит радость, а где печаль…
Это верно, у каждого свои радости и свои печали.
VСловно в воду опущенный ходил все эти дни Харитон.
Ляна оставила его в покое, иногда даже не будила на зарядку. Едва открыв глаза, она выбегала из дому и, сдерживая тревожное биение сердца, обращалась взглядом к вязу. В гнезде мирно дремали аисты. Позабыв обо всем на свете, даже о том, что утром надо делать зарядку, не сводила глаз с аистов, ловила каждое их движение. Она жила какой-то ей самой не понятной жизнью, не вспоминая о школе, о деде, о Харитоне, даже о маме.
Сначала Харитон облегченно вздохнул, а затем почувствовал себя обиженным, стал возмущаться таким непостоянством в характере сестры: то она надоедала своими вниманием и заботой, то совсем забросила, будто Харитон для нее больше не существовал.
С нетерпением ждал он письма от Яриськи. Думалось, что весточка от давнишней подруги прилетит немедленно, с первым самолетом, но дни шли, а самолеты не приносили ни одного слова.
Харитон вздыхал, хотя и понимал, что в Бузинном самолеты не приземляются, поэтому следовало ждать не авиаписьма, а самого обыкновенного.
Письмо задерживалось не по вине Яриськи. Она написала его сразу, на другой же день опустила в почтовый ящик, не подозревая, что этого делать не стоило. Надо было еще раз наведаться к дядьке Сидору и положить письмо в его кирзовую сумку. Тогда оно скорее отправилось бы в путешествие, а так пришлось ему несколько дней пролежать в обществе таких же писем в почтовом ящике, о котором дядька Сидор вспоминал не часто.
Встревожил душу Харитона отцовский визит. Вроде бы спокойно и равнодушно встретил он весть, что отец не погиб геройской смертью в пучине океана, а был жив и здоров, но, расставшись с человеком, назвавшимся родным отцом, никак не мог прийти в себя, всю ночь до утра провел без сна. Терзался тем, что так непочтительно повел себя с ним. Ведь что ни говорите, а был он Харитону родным. Однако когда на другой день отец ненароком повстречался ему возле школы, у Харитона не повернулся язык сказать ему приветливое слово, не послушались ноги, чтобы подойти к отцу.
– Здравствуй, сын, – первым поздоровался отец, и в голосе его – боль и вина, унижение и надежда.
– Здравствуйте, – сухо ответил Харитон, проходя на непослушных ногах мимо отца.
Колумбас-старший последовал за сыном, и Харитон перепугался. Ему показалось, что сейчас все школьники догадаются, с какой целью этот человек шагает за ним. Не хотелось, чтобы одноклассники узнали о его странном отце. Было бы очень стыдно, если б все стало известно людям. Отец словно почувствовал настроение сына. Пройдя несколько шагов, остановился, бросил вслед:
– Ежели что, сынок, то я живу в Мурманске. Третья Морская… Найти нетрудно, справочное бюро сразу скажет… Не брошу…
Харитон на это – ни слова, но остановился, понурив голову, ждал, что скажет отец на прощание.
– Будь здоров, сынок… Не обижайся…
– До свидания, – по-школярски распрощался Харитон с отцом и, недовольный собою, отцом и всем на свете, устало поплелся по улице.
Харитон за эти дни как бы повзрослел, убедился, что жизнь значительно сложнее, нежели казалась ему. Он набросился на книжки, читал запоем и с тревогой ждал деда Макара – ему почему-то казалось, что только сталевар Журавлев вернет ему уверенность и душевный покой.
Вскоре вернулся Макар Ерофеевич.
– Не боги горшки обжигают, – были его первые слова, которые он повторял, как успел заметить Харитон, при всяком удобном случае.
Парень понял, что именно они определяли характер знатного мастера, его суть.
– Попробуем, – отвечал дед на вопрос Вадима Андреевича, сумеют ли металлурги добиться успеха в художественном литье.
В сердце Харитона с возвращением деда действительно влилось спокойствие, он почувствовал себя бодрым и уверенным.
Макар Ерофеевич и дед Копытко о своей поездке рассказывали скупо. Больше говорили о Киеве, чем о том, что видели и делали в художественных мастерских.
– Днепро – красавец! – восторгался дед Макар.
– А метро какое? Едешь, едешь, потом подымаешься наверх, и даже страшно становится: а вдруг что, – не выберешься. Глубина! – более многословно высказывал свои впечатления дед Копытко.
Кузьма Степанович, которому не посчастливилось повидать Киева, несмело вставлял и свое слово:
– Если уж Чебоксары выросли, то что говорить о Киеве.
– Конца-краю ему нет, – хватался за голову дед Копытко. – И как только люди в нем нужное место находят, до сих пор не скумекаю…
Когда заходила речь о том, как в художественных мастерских памятники отливают, деды опускали глаза.
– Отливают… Не боги горшки обжигают.
Деды на весь день исчезали из дому, втайне готовились к важному делу.
А в городе только и разговоров было, что о памятнике. В Новотуржанске, хоть он и многолюден был и разбросан, жили дружно, сплоченно. Всех объединял завод – не было семьи, представителя которой не встретишь на металлургическом гиганте.
Юные новотуржанцы ежедневно собирались в школе. И хотя в городе была не одна школа, но уж как-то так получилось, что новости из одной школы быстро переносились в соседнюю, оттуда в другую, и школьники жили жизнью своего города, интересами взрослых.
– Говорят, Макар Ерофеевич уже памятник отливает? – приставали с вопросами к Ляне.
Ляна, хотя и любила сенсации, на сей раз в разговор вступала неохотно.
– А ты спроси его самого.
– Да не получается у них ничего, – встревал в разговор кто-нибудь из всезнаек. – Не получится у них никакого памятника!
– Это почему же? – Ляна вздергивала носик.
– Потому что не простое это дело. Это тебе не стальные чурки, а художественное литье.
– А ты знаешь, что это такое? Ты с борщом его ел?
– Знаю, не знаю, а немного представляю…
– Ограниченное твое представление. Смотришь с высоты куриного полета.
– Только ты и видишь…
– В таком случае, не болтай лишнего. Знаток!
Школьники разделились на группы. В каждой – разговор об одном и том же. И всюду споры; одни убеждены, что новотуржанские металлурги, способные выплавить наивысшей марки сталь, с какой-то там бронзой справятся легко; другие доказывают, что вовек им не освоить того искусства, к которому у человека должен быть еще и врожденный талант.
Школьные споры являлись продолжением споров домашних, потому что не было, пожалуй, такого дома, где бы не обсуждали этот вопрос. Спорили, встречаясь на улицах, идя на работу, перед началом и в конце рабочего дня. Взрослые также разделились на оптимистов и скептиков; одни верили в металлургов, другие же и слышать не хотели, что человек может сделать то, чему его никогда не учили.
А деды тем временем, уединившись в укромном уголке вместе с мастером и первейшим умельцем изготавливать формы, знай себе мудрствовали, спорили, что-то растапливали, отливали, но держали все это в строгой тайне. Так длилось несколько дней, пока однажды деды не явились вечером на чай к директору и, как бы между прочим, уже в конце чаепития, не заявили:
– Так, значит, завтра начинаем, Вадим Андреевич.
– Надеетесь?
– Пробовали…
– Ну что же, давайте. Помощь нужна?
– Покуда все имеем…
Утром по пути в школу повстречал Харитон письмоносца. Тот нес в директорский дом кучу газет и журналов.
– Писем нет? – машинально спросил Харитон.
– Есть и письма.
– На имя Колумбаса нет, не заметили?
– Есть и на его имя…
Харитон сразу узнал Яриськин почерк, и сердце его зашлось от радости. Схватил письмо и как сумасшедший понесся по улице, боясь, что его настигнет Ляна. Она совсем заморочила себе голову этими аистами и, вместо того чтобы бежать в школу, до сих пор стояла у вяза, пялила глаза на гнездо, в котором уже уверенно хозяйничали поселенцы.
Выбежав на широкую улицу и увидев, что здесь безлюдно, Харитон замедлил шаг, вскрыл конверт.
«Добрый день, Харитон! Прими мой низкий поклон до самой земли и привет от всего Бузинного, наших бузиновцев, а прежде всего от папы, мамы и от Митька, которые тебя не забыли и желают тебе доброго здоровья и успехов».
«При чем тут Бузинное и столько приветов и пожеланий, если я никому не передавал своих и не просил Яриську раззванивать о том, что пишу ей письма? Начнут теперь болтать, знаю этих бузиновцев!..»
«У нас сейчас очень хорошо, весна в разгаре, березовый сок уже не собирают, а Десна разливается, на лугах настоящее море. А Боровое как на ладони. Гляну туда, и мне все кажется, что ты в Боровом, а ты вон где очутился…»
«Вот еще глупая девка! Она на самом деле какая-то чудная, эта Яриська! Будто не знает, что в Боровом мой след уже простыл, а она о Боровом что-то плетет, вместо того чтобы писать о дельном…»
«У нас полевые работы в самом разгаре, механизаторы подкармливают озимые. Но зерновых теперь в колхозе немного, под картошку готовят поле, у нас теперь больше картошку сажать будут, потому что такой профиль колхоза – животноводство и картофелеводство. Все теперь говорят, что наш край – это картофельный Донбасс, так что соревноваться с вами будем…»
«Сравнила картошку с металлом! Металл – это все, а без картошки обойтись можно. Хотя, если подумать, новотуржанцы всегда радуются, когда по городу пройдет слух, что в магазин полесскую картошку привезли. Однако нашла о чем писать…»
«У нас в лесу так красиво! Зима была хорошая, не морозная и со снегом. Звери перезимовали отлично, только волк нескольких козочек и поросят съел. А лосей у нас теперь трое ходят, отец говорил: их специально сюда завезли. А так в лесу все в полном порядке, только электричества и телевизора у нас до сих пор нет…»
«Пусть ждут. Так им в лес и потянут провода, и поставят телевизор! Говорю, чтобы ехала в Новотуржанск в профтехучилище, а она про свой лес завела, никак с ним расстаться не может…»
«Я тебе, Харитон, очень благодарна за письмо, а особенно за то, что советуешь к тебе ехать. Может быть, что и приеду, ведь надо где-то учиться. В Бузинном уже заканчиваю, а другой школы поблизости нет, такой, чтобы профессию получить. А мама говорит, надо, чтобы была с профессией, и папа соглашается, поэтому, пожалуй, приеду. Только напиши, насколько все это возможно».
Харитон облегченно вздохнул:
«Наконец-то заговорила по-человечески! Ясно, что возможно. Если бы не возможно, то разве стал бы я понапрасну бумагу изводить и письмо писать?»
«А в нашей Бузиновской школе все по-старому. Учеба идет, только директор наш все хворает, в больнице лежал, потом на курорт ездил, а теперь возвратился и на пенсию просится, так что говорят, скоро другой директор будет…»
«А вот это уж мне неинтересно: пусть другого директора назначают, пусть старого оставляют, я в Бузинное возвращаться не собираюсь».
Как раз когда дочитывал письмо, позади послышался стук чьих-то башмаков. Это Ляна наверстывала потерянное время, скакала козочкой, боясь опоздать в школу. А их и впрямь уже звал школьный звонок, еще за углом улицы было слышно.
Они едва успели вбежать в класс перед приходом учителя.
